— Теперь отсчитайте пять лет вперед. Примерно три года прошло с той поры, как я был на пике, а теперь я быстро качусь по наклонной. Пью. Изменяю жене. И часто подумываю, а не сунуть ли себе дуло в рот. И все из-за этих мертвых детишек. — Глаза становятся загнанными, причем я узнаю этот взгляд. Я видела его в зеркале. — Кто-то убивал ребятишек. Совсем маленьких детей. Хватал ребенка, свертывал шею и бросал на обочину или на дорогу. Шестерых убил, а у меня никаких подозреваемых. Я умирал в душе. Готов поспорить, вам знакомо это чувство, раз вы такой работой занимаетесь.

Я киваю.

— Только представьте себе: шесть мертвых ребятишек! А вы не только не поймали того, кто это сделал, но даже ничего не заподозрили. Я совсем потерял себя.

Еще год назад я бы посмотрела на Дона Роулингса с усмешкой. Я бы сочла его слабаком. Человеком, винящим прошлое в настоящем, использующим прошлое в качестве оправдания. Я не могу полностью простить его за то, что он сдался, но потребности усмехнуться в данный момент у меня не возникает. Порой груз обязанностей становится невыносимо тяжелым. И сейчас я испытываю не превосходство, а сочувствие.

— Могу себе представить, — говорю я, глядя на него. Мне кажется, что он верит мне, и продолжает рассказ:

— Я уже совсем запутался, и мне было на это наплевать. Я делал все возможное и невозможное, чтобы забыть про мертвых детишек. Пил, шлялся по бабам. Но продолжал видеть их во сне. И тут я познакомился с Реней Паркер.

На его лице появляется улыбка. Привет от молодого Дона Роулингса.

— Я встретился с ней, когда убили ее дружка. Он был мелким наркоторговцем, вывел из себя не того человека. Она занималась стриптизом и только-только начала завоевывать популярность. Такое встречается сплошь и рядом, и вы быстро привыкаете списывать таких по-быстрому. Но Реней чем-то отличалась. Что-то в ней было под всей этой мишурой. — Он поднимает глаза. — Я знаю, о чем вы думаете. Коп, стриптизерша, конец истории. Но все было по-другому. Разумеется, тело у нее было великолепное. Но я смотрел на нее другими глазами. Я увидел ее и подумал, что, может быть, это мой шанс сделать что-то хорошее. Заплатить за ребятишек.

Я узнал про нее все. Поехала в Лос-Анджелес, чтобы стать актрисой, а закончила танцами без лифчика, чтобы прокормиться. Встретила подонка, который сказал: «Эй, попробуй вот это, ты не подсядешь». Ничего оригинального. Но в ней самой было что-то особенное. Отчаяние в глазах. Как будто она висит на кромке обрыва.

Я взялся за нее, устроил в реабилитационную клинику. В свободное время навещал ее. Держал ей таз, когда ее рвало. Говорил с ней. Ободрял. Иногда мы говорили всю ночь напролет. И знаете что? Она была первой женщиной-другом для меня. — Он смотрит на меня. — Вы понимаете, что я хочу сказать? Ведь я всегда был шовинистом. Считал, что женщины годятся только для женитьбы и траханья.

— Мне довелось с такими встречаться, — говорю я.

— Ну, так то был я. Но эта двадцатилетняя девушка, она стала моим другом. Я не думал о том, чтобы переспать с ней, и не собирался на ней жениться. Я всего лишь хотел, чтобы с ней было все в порядке. Больше мне ничего не было нужно. — Он закусывает губу. — Понимаете, я был хорошим детективом. Обычно мне удавалось поймать преступника. Я ни разу не ударил женщину. У меня были принципы, правильные и не очень. На самом деле я никогда не был порядочным человеком. Вы понимаете разницу?

— Конечно.

— Но с Реней я вел себя порядочно. Бескорыстно. — Он проводит ладонью по волосам. — Она все выдержала и выписалась из клиники. Одна из немногих, кому это удалось. Я одолжил ей денег, и она купила себе квартиру. Начала работать. Через несколько месяцев она даже пошла в вечернюю школу. Занималась на драматических курсах. Говорила, что, если актрисы из нее не выйдет, она всегда может работать официанткой, но пока она не готова отказаться от своей мечты.

Мы с ней иногда ходили куда-нибудь по вечерам. В кино. Всегда как друзья. Мне никогда не надо было ничего другого. В первый раз мне было важнее иметь подругу, чем мягкую задницу. И самое главное: ребятишки исчезли. Я бросил пить, помирился с женой.

Он замолкает, и я знаю почему. Я снова слышу шум приближающегося фантомного поезда. Реней Паркер, спасаясь от самой себя, была убита самым ужасным образом. Единственное, чего я до сих пор не знаю, — как ее смерть повлияла на людей вокруг нее.

Для Дона Роулингса это был момент, когда фортуна повернулась к нему спиной и отбросила его назад, во тьму. Туда, откуда к нему приходили убитые ребятишки.

— Мне позвонили в четыре утра. Не знал, о ком идет речь, пока туда не приехал. — Его глаза кажутся глазами призрака в тумане. Призрака, воющего, обреченного бродить вечно. — Он жег ее от души. Медики потом насчитали на ней более пятисот ожогов от сигарет. Полтыщи! И ни одного смертельного. — Его рука, лежащая на столе, дрожит. — Но худшее он сделал напоследок. Он разрезал ее, вынул некоторые органы и оставил их рядом с телом. Просто бросил на бетон, чтобы они гнили вместе с ней.

Тяжело вспоминать это ощущение. То, что я почувствовал, когда ее там увидел. Вот что я помню — это как один из полицейских в форме сказал, глядя вниз на нее: «А, я ее видел. Это стриптизерша, она работала в „Тендерлойне“. Великолепные сиськи». Ему достаточно было этих фактов. Он посмотрел на Реней, вспомнил ее сиськи и приклеил ей ярлык. Для него она была не человеческим существом, не умной молодой женщиной, которая пыталась направить свою жизнь по новому пути, а простой стриптизершей. — Он проводит пальцем по царапинам на столе. — Им пришлось оттаскивать меня от него. Но не в этом дело. Вы не поверите, этот гад несколько лет спустя достал ее досье, в пункте «профессия» замазал слово «официантка» и написал «стриптизерша/проститутка».

Я ужасаюсь. Роулингс это замечает и кивает:

— Можете мне поверить. — Вздох. — Короче, я не стал распространяться о моих с ней отношениях, поэтому мне поручили расследование. Я хотел поймать убийцу. Я должен был это сделать. Но он оказался хитрым. Никаких отпечатков пальцев, абсолютно ничего. Тогда еще не брали анализы на ДНК. — Он пожимает плечами. — Я пошел обычным путем, делал то, что обычно делается при отсутствии физических улик.

— Выяснили круг знакомств, — говорю я.

— Верно. В средней школе она познакомилась с парнем. Они пару недель встречались. Симпатичный, звали его Питер Коннолли. Но я с первого взгляда понял, что с ним не все в порядке. Он вел себя на допросе так, будто надо мной насмехался. Как будто он сумел что-то от меня скрыть. Мне пришло в голову показать его фотографию в том заведении, где она работала. И разумеется, многие его вспомнили. И приходил он всегда тогда, когда выступала Реней. Дальше — больше. Выяснилось, что у Питера небольшая проблема с наркотиками. И он посещал реабилитационный центр. Догадываетесь? В то же самое время и в том же месте, где была Реней. Я навострил уши. Как только я узнал, что он записался в колледж всего лишь через неделю после нее, я понял, что я нашел своего парня.

Он замолкает и долго ничего не говорит.

— Догадываюсь, что случилось потом, Дон, — мягко говорю я. — Никаких улик, верно? Вы не могли привязать его к убийству. Конечно, он бывал в клубе, в реабилитационном центре, в колледже. Но все это можно объяснить.

Он коротко и печально кивает:

— Именно. Мне хватило доказательств, чтобы получить ордер на обыск в его квартире. Но мы там ничего не обнаружили. Ни черта. И прошлое у него было чистое. — Он удрученно смотрит на меня: — Я знал, но ничего не мог доказать. Да и других убийств не было. Время шло, и он уехал. Я снова стал видеть эти сны. Иногда ребятишек, но чаще Реней.

Никто из присутствующих уже не чувствует превосходства над Доном Роулингсом. Мы знаем, что такие периоды бывают у всех. Когда не можешь согнуться, не сломавшись. Он уже не кажется нам жалким и слабым. Наоборот, мы видим в нем жертву.

Тот, кто сказал: «Время лечит», не был копом.

— Мы приехали, — говорю я в полной тишине, — потому что принцип действия преступника, которого мы разыскиваем, совпадает с «почерком» того, кто разделался с Реней Паркер. Он снова убивает. — Я наклоняюсь вперед. — Выслушав вас, я пришла к выводу, что ваш убийца и наш — одно и то же лицо.

Роулингс изучает меня с тщательностью человека, который боится снова обрести надежду.

— Вам больше повезло, чем мне?

— Что касается физических улик, то нет. Но мы нашли кое-что, и это вкупе с вашим подозреваемым двадцать пять лет назад может помочь раскрыть дело.

— Вы о чем?

Я рассказываю ему о Джеке-младшем и содержимом банки. С его лица исчезает безнадежность, появляется волнение.

— Вы хотите сказать, что этому типу внушили, будто он прапраправнук, или кто там еще, Джека Потрошителя, и что убивать он начал смолоду?

— Именно это я и хочу сказать.

Роулингс откидывается в кресле с потрясенным видом.

— О Господи, а ведь мне и в голову тогда не пришло поговорить с его мамашей! Папаша-то давно умер. — У Дона вид человека в шоке. Он берет себя в руки и стучит пальцем по папке: — Вся нужная информация здесь. Кто его мать, где она тогда жила.

— Тогда мы туда и отправимся, — говорю я.

— Так вы думаете… — Он глубоко вдыхает и поднимается на ноги. — Я знаю, что я сейчас произвожу плохое впечатление. Я старый пьяница, у меня все в прошлом. Но если вы позволите мне поехать с вами и взглянуть на его мать, обещаю, я вам не помешаю.

Я никогда еще не слышала, чтобы кто-нибудь просил так униженно, как сейчас Дон.

— Мне бы и в голову не пришло поехать без вас, Дон, — говорю я. — Вам пора довести это дело до конца.

53

Конкорд расположен к северу от Беркели, недалеко от залива. Мы едем туда, чтобы встретиться с матерью Питера Коннолли, женщиной по имени Патриция. По имеющейся в полиции копии водительских прав мы узнали, что ей шестьдесят четыре года. Мы решили приехать к ней, а не звонить и высказывать свои подозрения. Бывало, матери посылали своих сынов убивать. Кто знает, как было в этом случае?

Я нахожусь в зоне. Это такое место, куда я попадаю в конце охоты, когда я знаю, на самом примитивном уровне, что охота близка к завершению. Все чувства обостряются невероятно, у меня такое ощущение, что я опрометью бегу по рояльной струне, протянутой над пропастью. Бегу уверенно, не боясь упасть.

Пока мы едем, я смотрю на Дона и вижу искорки надежды в его глазах. Он посмел снова надеяться. Для него неудача может оказаться чем-то большим, нежели разочарование. Она может обернуться крушением личности. Тем не менее он выглядит на десять лет моложе. Глаза у него чистые, взгляд сосредоточенный. Таким, наверное, он был двадцать пять лет назад.

Мы, сыщики, сродни наркоманам. Мы шагаем по крови, через разложение и вонь. Мы видим кошмарные сны, вызванные ужасными сценами, с которыми разум не в состоянии смириться. Мы вымещаем это все на себе или окружающих. Но когда дело подходит к концу, мы испытываем кайф, с которым ничто не сравнится. Этот кайф заставляет нас забыть про вонь, кровь, ужасы и ночные кошмары. И когда все остается позади, мы готовы к новому расследованию.

Разумеется, дело порой оборачивается против нас. Мы терпим неудачу и упускаем убийцу. Душок остается, нет самоудовлетворения. Но даже тогда мы продолжаем работать, надеясь на счастливый случай.

Можно сказать, мы работаем на краю пропасти. Среди нас очень большой процент самоубийств. Мы погибаем под грузом ответственности.

Я осознаю все это, но мне наплевать. Сейчас шрамы не имеют значения. Потому что я в зоне. В двух шагах от убийцы.

Меня всегда завораживали книги и фильмы о серийных преступниках. Писатели и режиссеры очень часто полагают, что они должны выложить дорожку из хлебных крошек для своих героев. Выстроить ряд дедуктивных выводов и улик, которые ведут в логово монстра.

Иногда бывает и так. Но обычно — нет. Я помню дело, которое едва не свело нас с ума. Некто убивал детей; прошло три месяца, а у нас ничего на него не было. Ни одной надежной улики. Однажды утром мне позвонили из полицейского управления Лос-Анджелеса и сообщили, что он явился с повинной. Дело закрыли.

В случае с Джеком-младшим мы использовали все приемы. Он ведь переодевался, устанавливал «жучки», вербовал последователей, вел себя умно.

И в итоге раскрытие дела оказалось в зависимости от двух факторов: куска говядины и нераскрытого преступления двадцатипятилетней давности.

За годы работы я научилась довольствоваться только одной правдой: пойман — значит пойман, и это хорошо. Точка.

Звонит сотовый Алана.

— Слушаю, — говорит он.

Его глаза закрываются, и меня пронизывает страх, но они снова открываются, и в них облегчение.

— Спасибо, Лео. Я очень признателен тебе за звонок. — Алан отключается. — Келли еще не пришла в себя, но врачи считают ее состояние уже не критическим, а стабильным. Она по-прежнему в реанимации, но врач сказал Лео, что о смерти речь уже не идет, разве что произойдет что-то неожиданное.

— Келли справится. Она чертовски упрямая, — говорю я.

Джеймс не отвечает. Мы в молчании едем дальше.

— Приехали, — тихо говорит Дженни Чанг.

Дом старый, слегка обветшалый. Двор не ухожен, но не совсем запущен. Такое впечатление, что все катится вниз, но пройдено пока лишь полпути. Мы выгружаемся из машины и идем к входной двери. Она открывается прежде, чем мы успеваем постучать.

Патриция Коннолли выглядит старой и уставшей. Но несмотря на усталый вид, глаза у нее ясные. В них плещется страх.

— Наверное, вы из полиции, — говорит она.

— Да, мэм, — отвечаю я. — Кто из полиции, кто из ФБР. — Я показываю ей свое удостоверение, представляюсь и представляю других. — Не могли бы мы зайти, миссис Коннолли?

Она сдвигает брови и смотрит на меня:

— Можете, если перестанете называть меня миссис Коннолли.

Я удивлена.

— Конечно, мэм. Как вы хотите, чтобы я вас называла?

— Мисс Коннолли. Коннолли — моя девичья фамилия. Не хочу иметь ничего общего с покойным мужем, чтоб ему гореть в аду. Входите.

В доме чисто и опрятно, но абсолютно безлико. Как будто за порядком следят просто по привычке. Все видится в двух измерениях.

Патриция Коннолли проводит нас в гостиную и жестом предлагает сесть.

— Что-нибудь желаете? — спрашивает она. — Могу вам предложить только воду и кофе.

Я смотрю на свою команду. Все отрицательно качают головами.

— Благодарю вас, мисс Коннолли. Не беспокойтесь.

Она кивает и смотрит вниз, на свои руки.

— Ладно, тогда почему бы вам не объяснить, зачем вы приехали?

Говоря эти слова, она продолжает смотреть на руки, не хочет встречаться с нами глазами. Я решаю действовать так, как велит мне инстинкт.

— Почему бы вам самой не сказать, зачем мы здесь, мисс Коннолли?

Она резко поднимает голову, и я вижу, что не ошиблась. В ее глазах — вина.

Но говорить она еще не готова.

— Понятия не имею.

— Вы лжете, — говорю я и поражаюсь резкости собственного тона.

На лице Алана удивление.

Но я ничего не могу поделать. Я полна гневом, он уже перетекает через край. Я наклоняюсь вперед, ловлю ее взгляд. Тычу в нее пальцем:

— Мы здесь из-за вашего сына, мисс Коннолли. Мы здесь из-за матери, моей подруги, которую он изнасиловал и которой вспорол живот, как оленю. Из-за ее дочери. Она провела три дня, потому что он привязал ее к телу мертвой матери. — Я начинаю говорить громче. — Мы здесь из-за мужчины, который пытает женщин. Из-за нашего агента, тоже моей подруги, которая сейчас в больнице и может остаться на всю жизнь инвалидом. Мы здесь…

Она вскакивает, схватившись за голову руками.

— Прекратите! — кричит она. Руки опускаются и бессильно висят вдоль тела. — Просто… прекратите.

Теперь она напоминает воздушный шарик, который сдулся и медленно падает на землю. Она снова садится и вздыхает.

— Вы полагаете, что знаете, зачем сюда приехали, — говорит она, глядя на меня, — но это не так. Вы думаете, что вы приехали из-за этих несчастных женщин. — Она смотрит на Дона Роулингса. — Или из-за той бедной девушки, которой нет уже двадцать пять лет. Это только маленькая часть. Вы сюда пришли из-за чего-то куда более древнего.

Я могу перебить ее, рассказать о куске говядины в банке и Джеке-младшем, но что-то подсказывает мне, что не следует ей мешать.

— Даже смешно, как мы умудряемся просмотреть главное в людях. Даже в тех, кого любим. Наверное, это несправедливо. Если человек бьет жену или делает куда более страшные вещи, то этому всегда что-то предшествует. Верно?

— Я сама часто думаю об этом, мэм, — говорю я. — В связи с моей профессией.

— Наверное, — соглашается она. — Тогда вы знаете, что на самом деле все по-другому. Совершенно. Более того, порой вы получаете прямо противоположное. Самые некрасивые люди могут оказаться самыми порядочными. А под внешностью очаровательного мужчины может скрываться убийца. — Она пожимает плечами: — Внешность вовсе не показатель.

Разумеется, когда вы молоды, вас такие вещи не волнуют. Я познакомилась с Кейтом, когда мне было восемнадцать лет. Ему было двадцать пять, и я никогда раньше не встречала таких красивых мужчин. И это не преувеличение. Шесть футов роста, темные волосы, лицо киноактера. Когда он снял рубашку… Ну, давайте скажем, что тело было под стать лицу. — Она печально улыбается. — Когда он проявил ко мне интерес, я ужасно смутилась. Ведь я была убеждена, что ничем не примечательна. А он был так красив. Парень что надо. — Она обводит нас взглядом. — Все это случилась в Техасе, я ведь, надо сказать, родилась не в Калифорнии. — Она смотрит куда-то вдаль. — Техас. Плоский, жаркий и скучный.

Кейт долго ухаживал за мной. Я его не подпускала, не хотела, чтобы он решил, будто я доступна. Тогда я этого не знала, но он видел меня насквозь, как будто я была стеклянной. Он подыгрывал мне, делал все нужные телодвижения, потому что это его забавляло. Он мог бы схватить меня и приказать следовать за ним, и я бы послушалась. Он это знал и тем не менее несколько раз приглашал меня на свидания. Ради приличия.

Он все делал хорошо. Он умело притворялся, что не монстр. Он был идеальным джентльменом и романтиком, как будто явился прямиком из кино или книжек, которые мне нравились. Добрый, романтичный, красивый. Я решила, что нашла идеального мужчину. Того самого, о котором мечтает каждая молодая женщина, которого она, по ее мнению, заслуживает. — И голос, и улыбка Патриции пропитаны горечью. — К вашему сведению, жизнь дома у меня была трудной. У папочки был взрывной характер. Не то чтобы он бил мать ежедневно или еженедельно, но раз в месяц обязательно. Я видела, как он отвешивает ей оплеухи или бьет кулаком практически постоянно. Он никогда не трогал меня, но позднее я поняла, что он этого не делал не потому, что не хотел меня ударить. Просто он знал, что если он меня коснется, то побудительной причиной будет не насилие. — Она поднимает на меня глаза. — Вы понимаете?

К сожалению, я понимаю.

— Да, — говорю я.

— Полагаю, Кейт тоже понимал. Уверена. Однажды вечером, через месяц после нашего знакомства, он предложил мне выйти за него замуж. — Она вздыхает, припоминая. — Он выбрал для этого идеальный вечер. Полная луна, теплый воздух. Замечательный вечер. Он принес мне розу и сказал, что переезжает в Калифорнию. Он хотел, чтобы я поехала с ним, вышла за него замуж. Он сказал, что знает, что мне нужно уехать от своего папаши, что он меня любит и что это наш шанс. Разумеется, я согласилась.

Она закрывает глаза и некоторое время молчит. Я думаю, что она вспоминает это время как перепутье, на котором она свернула не в ту сторону и навсегда погрузилась во тьму.

— Через четыре дня мы уехали. Тайком. Я не попрощалась с родителями. Я собрала то немногое, что у меня было, и улизнула среди ночи. Я больше никогда их не видела.

То было интересное время. Я была свободна. Мне казалось, что жизнь повернулась ко мне лицом. У меня был мужчина, который хотел на мне жениться. Я вырвалась из тупика, в котором родилась. Я была молода, будущее было впереди. — Голос ее становился монотонным. — До Калифорнии мы добирались пять дней. Еще через два дня мы поженились. И в нашу первую брачную ночь я поняла, что будущее, которое меня ждало, — сущий ад.

Ее лицо теряет всякое выражение.

— Это был Хэллоуин наоборот. Вместо того чтобы быть человеком в маске зверя, Кейт был чудовищем в маске человека. — Она вздрагивает. — Я вышла за него замуж девственницей. Он был мил только до того момента, как перенес меня через порог дешевого гостиничного номера. Стоило двери закрыться, как маска слетела.

Я никогда не забуду ту его улыбку. Так мог улыбаться Гитлер, когда думал о евреях, умирающих в концлагерях. Кейт улыбнулся и закатил мне пощечину. С размаху. Удар развернул меня, из носа брызнула кровь, и я упала лицом на постель. Из глаз посыпались искры, я попыталась уверить себя, что все это сон. — Она мрачно поджимает губы. — Но это был не сон. Ночной кошмар, скорее. «Давай сразу кое-что проясним, — сказал он и начал срывать с меня одежду. — Ты моя собственность. Твоя обязанность — рожать. Ты просто самка. Вот и все». Я думаю, что больше всего меня испугал его голос, а не то, что он делал. Он казался спокойным и… нормальным. Его слова совсем не соответствовали поступкам. Он поставил меня на колени и… Нет, нельзя сказать, что он занимался со мной сексом. Нет. Не имеет значения, что мы были мужем и женой. Он меня насиловал. Заткнул мне рот кляпом, чтобы заглушить крики, и насиловал.

И все время говорил ровным голосом: «Мы проведем несколько дней здесь, пока ты не научишься знать свое место, самка. Ты приучишься делать, что я велю, без колебаний или вопросов. Наказанием за непослушание, любое, даже самое незначительное, будет боль, больше боли, чем ты сможешь выдержать».

Она надолго замолкает. Мы тоже сидим молча, уважая ее чувства. Мне нет нужды ее торопить. Я не сомневаюсь, что она приведет нас к тому, что мы хотим знать.

Она снова начинает говорить, на этот раз почти шепотом:

— Ему понадобилось три дня, чтобы сломить меня. Он резал меня. Прижигал сигаретами. Бил. В итоге я согласилась делать все, что он велел, каким бы отвратительным и унизительным это ни было. — Ее рот кривится от отвращения к себе. — Затем открылась последняя ложь. Он перевез меня из гостиницы в этот дом. — Она кивает. — Вы правильно догадались. Он у него был всегда. Он никогда не жил в Техасе. Он просто там охотился. Искал кого-то, кто родит ему ребенка.

— Питера, — уверенно говорю я.

— Да, — подтверждает она. — Мой маленький сладкий мальчик. — Она произносит «сладкий» с кривой усмешкой. — Кейт по ночам меня связывал, чтобы не сбежала. Бил меня, использовал. Заставлял делать всякие гадости. Затем я забеременела. Это был единственный мирный период в моей замужней жизни. Пока я ходила беременной, он пальцем ко мне не прикасался. Я была ему нужна, ведь я носила его ребенка. — Она прижимает руку ко лбу. — Я когда-то благодарила Бога, что родила не девочку. Он бы ее сразу убил. Теперь я знаю, что иметь сына тоже по-своему плохо.

Она молчит, собираясь с силами.

— Разумеется, он заставил меня рожать дома. Сам принимал роды. Дал мне тряпку, чтобы я привела себя в порядок, а сам в это время любовался ребенком и сюсюкал с ним. Когда я вытерлась и немного поспала, он отдал мне Питера. И предъявил ультиматум. — Она нервно потирает руки. — Он сказал, что у меня есть выбор. Он может убить меня сейчас и вырастить Питера самостоятельно или позволить мне жить и воспитывать сына вместе с ним. Еще он сказал, что если я выберу жизнь, то он никогда больше не поднимет на меня руку. Он даже спать будет на другой кровати. Но если я останусь с ним, а потом сбегу… Он сказал, что поймает меня и я буду умирать долго и мучительно. — Она крепко сжимает руки. — Я поверила ему. Мне нужно было убить себя и Питера еще тогда. Но я надеялась, что все изменится к лучшему.

И он сдержал слово. Никогда больше меня не бил. Спал в своей комнате, я — в своей. Разумеется, Питер спал в его комнате. Чтобы я не смогла украсть его ночью. Он был очень осторожен и изобретателен. Питер рос, и, к тому времени как ему исполнилось пять лет, я уже стала думать, что жизнь наладилась. Стала нормальной. Не прекрасной, но вполне сносной. Какой же я была дурочкой! Вскоре все снова стало плохо. И хотя он уже больше не бил меня, то, что он начал делать, было много, много хуже. — Она снова умолкает. Смотрит на меня и слабо улыбается. — Простите меня, но я должна выпить чашку кофе, прежде чем продолжить. Вы уверены, что никто не хочет ко мне присоединиться?

Я понимаю, что ей так будет комфортнее.

— Я выпью, — говорю я и улыбаюсь.

Дженни и Дон тоже соглашаются, а Алан просит стакан воды.

— Ты этому веришь? — шепотом спрашивает Алан, когда Патриция выходит на кухню.

— Думаю, что да, — отвечаю я и смотрю на него. — Да, я верю.

Она возвращается с подносом и раздает нам чашки. Садится и смотрит на Алана:

— Я слышала, что вы ей сказали.

Он удивляется. Он в смущении. И то и другое случается с ним крайне редко.

— Извините меня, мисс Коннолли. Я не хотел вас обидеть.

Она улыбается ему:

— Я и не обиделась, мистер Вашингтон. Живя с очень плохим человеком, вы обретаете способность разбираться в людях. Вы хороший человек, мистер Вашингтон. Кроме того, вопрос был вполне логичным. — Она поворачивается в кресле к нам боком. — Вы не будете возражать, если я попрошу вас расстегнуть мне сзади молнию на платье, агент Барретт. До половины достаточно.

Я встаю, сдвинув брови. Колеблюсь.

— Все нормально. Расстегивайте.

Я тяну молнию вниз. И закрываю на мгновение глаза при виде ее спины.

— Ничего себе картинка, верно? — спрашивает Патриция. — Тяните дальше, пусть и они увидят.

Спина Патриции сплошь покрыта шрамами. Та часть меня, которая не приходит в ужас, холодно отмечает, что раны, оставившие эти шрамы, нанесены по-разному и в разное время. Скорее всего в течение нескольких лет. Некоторые круглые, от ожогов сигаретой. Другие длинные и тонкие. Разрезы. Я догадываюсь, что часть шрамов — результат битья розгой. Эти шрамы — доказательство правдивости ее истории, они придают ее рассказу третье измерение. Я застегиваю молнию.

Мы все молчим, чувствуя себя неловко. Нарушает молчание Алан:

— Мне очень жаль, что вам так много пришлось пережить, миссис Коннолли. И простите меня за то, что я усомнился в правдивости вашей истории.

Патриция Коннолли улыбается ему. В этой улыбке мелькает девушка, которой она когда-то была.

— Я ценю вашу доброту, мистер Вашингтон. — Она складывает руки на коленях. Перебарывает волнение. — Вы должны понять, что я далеко не сразу догадалась, чем он занимается. А когда догадалась, было уже поздно. Кейт начал все ночи напролет проводить с Питером в подвале. Он всегда запирал подвал. Сначала Питер возвращался оттуда заплаканным. Но через год он уже возвращался с улыбкой. Еще через год на его лице не было никакого выражения, абсолютно никакого. Только этот взгляд. В нем читалась надменность. Но потом и надменность исчезла. Он выглядел нормальным десятилетним мальчиком. Умным, забавным. Он умел меня рассмешить. — Она качает головой. — Разумеется, сейчас я смотрю на все это ретроспективно. Тогда те изменения, которые в нем происходили, не привлекли моего внимания. Где-то угнездились в уголке моего мозга и сидели там. Все те годы Кейт держал слово. Он не бил меня. Не пытался переспать со мной. Для него я вроде как исчезла. Меня это устраивало. Вот только…

Волнение охватывает ее внезапно. Обрушивается, как весенняя гроза. По ее лицу струями текут слезы.

— Это было так эгоистично, ужасно. Он оставил меня в покое, верно. Но только потому, что был занят Питером. А я… я никогда не задавала вопросов, не пыталась разобраться и что-то сделать. Я просто отдала ему своего сына. — Голос ее наполнен презрением к самой себе. — Что я была за мать?

Гроза проходит. Она вытирает лицо тыльной стороной ладони.

— Теперь, оглядываясь назад, я вижу перемены в Питере. Я вижу у него улыбку отца, ту самую, которой он одарил меня в той гостиничной комнате после свадьбы. Я чувствовала его холодность. — Она снова долго молчит. Глубоко вздыхает. — Это случилось, когда ему было пятнадцать лет.

Ее глаза снова смотрят вдаль.

— Так много лет прошло, и все эти годы меня не били и не насиловали. У меня было время заглянуть в себя. Некоторым образом я жила как заточенная в башне. Но эта изоляция заставила меня подумать о себе. И я решилась. Начала планировать. Я полагала, что пора нам с сыном освободиться. На определенном этапе скорбь во мне начала превращаться в гнев. Я стала придумывать, как убить Кейта.

Ее лицо снова теряет всякое выражение.

— Я решила, пусть все будет просто. Я приглашу его к себе в постель. Он этого не ожидает. Разрешу ему делать со мной все, что ему захочется. И потом я воспользуюсь ножом, который спрячу под подушку. Убью его и вместе с сыном вернусь домой, в Техас. Будем жить нормально. — Она бросает на меня печальный взгляд. — Думаю, есть люди, которые умеют убивать, и те, кто не умеет. Или, возможно, дело не в том, что я не умею убивать. Может быть, причина в том, что он как раз был мастером этого дела.

Она трогает пальцами золотую цепочку на шее.

— Он удивился, это надо признать. Я сказала, что скучаю по ночам без него. Я увидела, что похоть загорелась в его глазах как огонь. Я была готова к тому, что он будет грубым, только так он мог получить удовольствие. Он втащил меня в спальню и почти сорвал с меня одежду. — Она продолжает теребить цепочку. — Я позволила ему развлекаться долгое-долгое время. Как водится, это было ужасно, но что значили несколько последних часов, если у меня был шанс покончить с ним навсегда? — Она кивает. — Я хотела, чтобы он вымотался. К тому времени, когда он кончил, один глаз у меня был черным, губы распухли, из носа текла кровь. Он, весь потный, скатился с моего тела, лег на спину, закрыл глаза и удовлетворенно вздохнул. — Ее зрачки расширяются, когда она переходит к следующему эпизоду. — Кто бы мог подумать, что человеческое существо может двигаться так быстро? Хотя, по сути, он и не был по-настоящему человеческим существом. Как только он закрыл глаза, я сунула руку под подушку и вытащила нож. Прошло не больше секунды, я лишь успела направить конец ножа к его горлу. — Она недоуменно качает головой. — Он схватил мою руку, когда нож находился в дюйме от его горла. Схватил и остановил. Он всегда был очень сильным. Сильнее его я никого не знала.

Он держал меня за запястье и улыбался той самой улыбкой. Потом покачал головой. «Ты это плохо придумала, Патриция, — сказал он. — Боюсь, с тобой придется покончить». — Ее руки немного дрожат. — Я так испугалась. Он отобрал у меня нож и принялся бить. Он бил меня долго и жестоко. Выбил несколько зубов. Сломал нос и челюсть. Я уже почти потеряла сознание, когда он наклонился ко мне и прошептал на ухо: «Готовься умереть, самка». И тут я провалилась во тьму.

Она замолкает. Меня завораживает движение золотой цепи, которую она крутит в пальцах.

— Я очнулась в больнице. Все болело. Но я не обращала на боль внимания, потому что понимала: если я жива, значит, он мертв. Я повернула голову и увидела сидящего рядом с кроватью Питера. Когда он увидел, что я очнулась, он взял меня за руку. И так сидел больше часа, не говоря ни слова.

Спустя несколько часов шериф рассказал мне, что произошло. — На ее глаза наворачиваются слезы. — Это Питер. Он услышал мои крики. Ворвался в комнату как раз в тот момент, когда Кейт готовился перерезать мне горло. Он убил его. Он убил отца, чтобы спасти меня.

Она обнимает себя руками, вид у нее был потерянный.

— Вы имеете представление о тех чувствах, которые овладевают человеком в подобные моменты? После всех этих ужасных лет и всего, через что пришлось пройти? Меня захлестнуло чувство облегчения. К тому же я обнаружила, что мой сын действительно был моим сыном, что в критический момент он предпочел меня отцу. — Слезы продолжают бежать по ее щекам. — Я же была уверена, что потеряла его навеки. Простите меня, я на минутку.

Она встает и, шаркая ногами, направляется к шкафчику, откуда достает салфетки. Она берет коробку с собой, садится в кресло, утирает салфеткой глаза.

— Простите меня.

— Все в порядке, — говорю я.

Я действительно так думаю. Невозможно себе представить, через что пришлось пройти этой женщине. Некоторые могут смотреть на нее с презрением, потому что она столько лет терпела надругательства. Потому что была слабой. Мне нравится думать, что я мудрее таких людей. Патриция вытирает глаза и берет себя в руки.

— Я поправилась, и мы вернулись домой. Это было славное время. Питер был со мною ласков. Обед теперь не был часом молчания. Мы были… — Она делает паузу. — Мы были семьей. — Ее лицо искажается, горечь возвращается, на лице будто черная маска. — Но это продолжалось недолго.

Она снова хватает пальцами золотую цепочку. Крутит ее, поворачивает.

— Он по-прежнему каждый вечер спускался в подвал. Проводил там часы. Меня он никогда туда не пускал. Я не знала, что он там делал. Но мне было страшно.

Шли месяцы, а я все думала об этом подвале. Но ничего не делала. Я не хотела ничего знать. Вы считаете, что я виновата? Кейт, кошмар моей жизни, был мертв. Сын вернулся ко мне. Жизнь наладилась. — Она трет ладонью лоб. — Но наверное, что-то внутри меня закалилось за все эти годы. Слишком много времени прошло, слишком много раз я не могла заснуть ночью, думая об этом подвале. Однажды, когда он был в школе, я решила, что пришло время спуститься туда и посмотреть.

Кейт всегда прятал ключ от подвала под настольной лампой в спальне. Он думал, что я не знаю, но я знала. И в тот день я пошла, взяла его, спустилась вниз и открыла дверь подвала.

Я долго стояла на верхней ступеньке лестницы, уставившись вниз, в темноту. Боролась с собой. Затем я зажгла свет и спустилась по лестнице.

Она замолкает так надолго, что я было решаю, что она потеряла ощущение времени и места, что она попала в ловушку того времени. Я едва не протягиваю руку, чтобы коснуться ее, когда она снова начинает говорить:

— Я ждала, когда он вернется из школы. Когда он пришел, я сказала, что была в подвале. И что я там увидела. Я сказала, что он спас мне жизнь и освободил меня и что он мой сын. Поэтому я на него не донесу. Но я сказала ему, что больше не могу позволить ему жить под одной крышей со мной.

Сначала я не думала, что он мне поверит. В том смысле, что я не донесу. — Она удивленно улыбается. — Наверное, осталась в нем какая-то часть, которая любила меня. Не знаю, потому ли, что я была его матерью или ему нужно было что-то, за что уцепиться, что напоминало бы ему, что он все еще человеческое существо. Так или иначе, но он не сказал почти ни слова. Собрал свои вещи, прихватил что-то из подвала, поцеловал меня в щеку, сказал, что любит меня и понимает, и захлопнул за собой дверь. С той поры я его ни разу не видела. С тех пор прошло почти тридцать лет.

По ее лицу ручьями текут слезы. Она смотрит на Дона Роулингса.

— Когда я прочитала про ту девушку и узнала, что подозревают Питера, я знала, что это сделал он. Все сходилось, понимаете? С тем, что я увидела в подвале. — Она нервно сжимает пальцы. — Знаю, я должна была что-то сказать. Но я… Он же спас мне жизнь. И он был моим сыном. Я знаю, это меня не оправдывает. Но тогда, много лет назад, мне почему-то казалось это правильным. Теперь же… — Она испускает вздох, в котором, кажется, скопились десятилетия изнеможения. — Теперь я постарела. И устала. Устала от всей той боли, тайн и кошмаров.

— Что вы увидели в подвале, Патриция? — спрашиваю я.

Она смотрит мне в глаза, продолжая перебирать золотую цепочку.

— Идите и смотрите сами. Я не открывала ту дверь почти тридцать лет. Пора ее открыть.

Она вытаскивает цепочку, которую все время крутила. На ней висит большой ключ. Она протягивает его мне:

— Возьмите. Откройте дверь. Пора впустить туда солнечный свет.

54

Я верю тому, что сказала Патриция. Что никто не входил в эту дверь очень долгое время. Ключ отказывается поворачиваться в замке. Ведь замок не открывали почти тридцать лет. С ним возится Алан, он то сосредоточенно трудится, то матерится, как шахтер.

— Ага… — говорит он, и тут раздается щелчок замка. — Получилось.

Он разгибается и распахивает дверь. Я вижу деревянную лестницу, ведущую в темноту. Впервые мне в голову приходит вопрос:

— Патриция, это же Калифорния. Подвал выкопали, когда дом был уже построен. Это Кейт сделал?

— Его дед. — Она показывает налево от двери: — Видите пятна на стене? Кейт рассказывал, что там висела фальшивая полка. Она закрывала дверь. Понятия не имею, почему он ее снял. — Она стоит в стороне от входа в подвал. Боится. — Вы увидите, что лестница приведет к дорожке. Подвал на самом деле не под самим домом. Кейт говорил, что дед сделал это специально. Из-за землетрясений.

— Вы спускались туда после землетрясения 1991 года? — спрашивает Дженни.

— Я не спускалась туда с того самого дня. Выключатель на стене справа. Будьте осторожны. — Она быстро удаляется в гостиную. Почти бежит.

Дженни смотрит на меня, подняв брови:

— Дело плохо, Смоуки. Есть веская причина, почему мы не роем погреба в Калифорнии. Эта причина называется сейсмической. Вполне вероятно, что там небезопасно.

Я раздумываю над ее словами. Но всего одну минуту.

— Я не могу ждать, Дженни. Мне нужно увидеть, что там, в подвале.

Она смотрит на меня и кивает:

— Мне тоже. — Слабая улыбка. — Но ты пойдешь первой.

Я начинаю спускаться по ступенькам, за мной все остальные. Чем ниже мы спускаемся, тем более глухо звучат наши шаги. Я полагаю, что звуки поглощаются грязью, скопившейся за треть века. В подвале прохладно. Прохладно, тихо и пустынно.

Все, как сказала Патриция. От лестницы ведет узкая дорожка. Примерно футов двадцати длиной. Я вижу впереди контуры двери. Я дохожу до нее и вижу выключатель. Я поворачиваю его, и мы все входим в большое помещение.

— Вау! — восклицает Джеймс. — Только взгляните.

Комната большая, примерно пятьсот квадратных футов. Никаких украшений. Только серый бетон и яркий свет. Мебель чисто функциональная.

То, что привлекло внимание Джеймса, находится у дальней стены слева.

Я подхожу поближе и смотрю с удивлением. Вся стена, сверху донизу, покрыта диаграммами человеческого тела, выполненными вполне профессионально. Везде точные надписи. Начинается с целого тела. Затем с тела без кожи, с обнаженной системой мускулов, затем диаграммы внутренних органов в мельчайших подробностях.

Я подхожу еще ближе и вижу стену, которая была не видна из-за плохого освещения. Увидев то, что на ней, я вздрагиваю.

— Все подойдите сюда, — говорю я.

Эта стена выкрашена в белый цвет для того, чтобы черные буквы выделялись резче.


Заповеди Потрошителя
1. Большинство человечества — скоты. Ты же потомок древних хищников, первых охотников. Никогда не позволяй морали скота отвлечь тебя от твоей миссии.
2. Это вовсе не грех — убить шлюху. Она порождение дьявола и нарыв на теле общества.
3. Когда ты убиваешь шлюху и для этого выходишь из тени, убивай ее самым отвратительным образом, чтобы преподать урок другим шлюхам.
4. Не ощущай вины, если ты торжествуешь во время убийства шлюхи. Ты произошел от древнего рода, ты мясоед. Твоя жажда крови естественна.
5. Любая женщина может стать шлюхой. Бери женщину, только чтобы продолжить род. Никогда не позволяй ей смутить твой ум или сердце. Все женщины самки, ни больше ни меньше.
6. Если учение передается, оно может быть передано только сыну, но НИКОГДА дочери.
7. Каждый Потрошитель должен найти своего собственного Абберлайна. Чтобы твои инстинкты не притуплялись и умение совершенствовалось, за тобой должны охотиться.
8. Пока ты не найдешь своего Абберлайна, ты должен действовать скрытно.
9. Умри, но не попадай за решетку.
10. Потомки Человека из тени бесстрашны. Они удовлетворяют свои потребности без колебаний и угрызений совести. Всегда будь в этом примером. Иди на разумный риск, играй, чтобы заставить кровь петь.
11. Никогда не забывай, что ты произошел от него — от Человека из тени.


— Черт, — шепчет Дон.

Я готова согласиться.

— Смотрите сюда, — зовет Алан.

В комнате три ряда полок.

— Еще анатомия. Разные тексты про Джека Потрошителя. — Алан подходит ближе, достает что-то с полки, открывает. — Так и думал. — Он смотрит на меня. — Альбомы. — Он листает страницы, останавливается на одной. Показывает мне.

На страницах наклеены черно-белые фотографии. На них молодая женщина, привязанная к столу, с кляпом во рту. Помещение на фотографиях напоминает то, в котором мы сейчас находимся. Я прохожу вдоль полок.

— Алан, — зову я.

Он подходит ко мне, и я показываю ему на стол перед нами и на фотографию.

— Черт, — говорит он и сжимает зубы. — Это было здесь.

На фотографиях запечатлены изнасилование, пытки и вскрытие молодой женщины. Все они несут некий показательный смысл: как это нужно делать. Как будто человек в маске проводит семинар по страданиям и унижению.

— Бог мой, — говорю я. — И много здесь таких фотографий?

— По-моему, около сотни.

Я пролистываю страницы с фотографиями и дохожу до записей.


Даже в восемь лет Питер проявляет себя достойным потомком. Он наблюдал, как я убил шлюху, фотографировал и задавал умные вопросы. Особенно его интересовала техника вскрытия. Я рад, что его вот уже год не тошнит при виде крови и расчлененного тела.


Я нахожу следующую запись.


На этот раз я взял Питера с собой на охоту. На следующий день ему не надо было идти в школу, и я решил, что самое время ему поучаствовать в охоте лично. Ведь ему уже десять лет. Я был доволен. Он очень одарен.
Замечание: он смутился, когда я сорвал со шлюхи одежду и у него встал член. Я объяснил ему механику этого явления и заставил шлюху доставить ему удовольствие рукой. Похоже, ему понравилось. Он потом поблагодарил меня.


И еще.


Сегодня Питер спросил меня, сколько мне было лет, когда я в первый раз убил шлюху. Я поколебался, прежде чем сказать ему правду. Он так гордится силой наших предков, что я боялся рассказывать ему о слабости моего отца. Боялся, что он станет сомневаться в благородстве нашей крови. Но в итоге я рассказал ему все: как мой отец скрывал от меня наше происхождение. Как я узнал правду только после тщательного изучения нашей генеалогии. Как мой отец все отрицал, когда я рассказал ему о своем открытии. Как он вместе с моей матерью внушал мне, что я сумасшедший. Я напрасно сомневался в Питере. Он смотрел на меня с обожанием, когда я рассказал ему о своем упорстве, о поисках правды и о мести отцу. Я буду помнить его восхищенный взгляд до самой смерти.


— Черт, — бормочет Алан. — Все, как рассказывала Патриция. Он начал промывать мозги мальчику с раннего детства.

— У него не было никаких шансов стать нормальным человеком, — добавляет Джеймс. — Хотя сейчас это уже не имеет значения. Слишком долго все длилось. Его переделать невозможно.

Я не отвечаю. В ушах шумит, голова кружится. Меня будто пронзает электрическим шоком. Я долистываю альбом и в конце вижу подпись. Голова идет кругом, я испытываю ужас, неверие, стыд, я чувствую, что меня предали.

«Может быть, это совпадение», — думаю я.

Я знаю, что это не так.

Я смотрю на написанные на стене заповеди, снова читаю пункт семь:


«Каждый Потрошитель должен найти своего собственного Абберлайна. Чтобы твои инстинкты не притуплялись и умение совершенствовалось, за тобой должны охотиться».


— Смоуки? — Голос у Алана резкий, озабоченный. — В чем дело?

Я ничего не говорю. Просто протягиваю ему альбом с подписью:
Кейт Хиллстед.

Хиллстед.

Я знаю, кто такой Джек-младший. И он знает меня.

Очень близко.

55

Чудовища в человеческих масках, прекрасно играющие свою роль.

Питер Хиллстед обманул всех, включая меня. Хуже того, он был со мной в моменты моей самой глубокой уязвимости.

Но есть кое-что более ужасное, от чего мне хочется блевать, едва я об этом подумаю. Он не только обдурил меня, использовал меня и влез мне в душу, он также помог мне. Верно, для своих собственных целей, но все же… Одна мысль, что мне стало несколько лучше из-за того, что я встретила его, вызывает во мне желание кричать, блевать и год стоять под душем.

— Я знаю, кто он такой, — отвечаю я на вопрос Алана.

Сначала потрясенное молчание, потом гомон. Алан шикает на всех.

— О чем ты говоришь?

Я показываю на подпись на последней странице альбома:

— Кейт Хиллстед. Сына его зовут Питер. Имя моего психотерапевта Питер Хиллстед.

Алан с сомнением смотрит на меня:

— Это может быть простым совпадением, Смоуки.

— Нет. Мне нужно увидеть фотографии Кейта и его сына. Но возраст совпадает.

— Черт побери, — бормочет Джеймс.

Я направляюсь к лестнице:

— Пошли.

Патриция сидит в гостиной.

— Мисс Коннолли? У вас есть фотографии вашего мужа? И сына?

Она склоняет голову набок и смотрит мне в глаза:

— Вы кое-что нашли, верно?

— Да, мэм. Но если я увижу фотографии Кейта и Питера, я буду полностью уверена.

Она поднимается из кресла:

— После того как Питер ушел, я обнаружила, что он забрал все свои фотографии. У меня есть фотография Кейта. Она завалилась за ящик. Я сохранила ее, чтобы помнить, как выглядит зло. Подождите минутку.

Она направляется в спальню и вскоре возвращается с небольшой фотографией.

— Вот, — говорит она, протягивая ее мне. — Чертовски красив. Что, наверное, естественно, ведь они с чертом лучшие друзья.

Я смотрю на снимок, и все сомнения испаряются. Меня охватывает дрожь. Я вижу ярко-синие глаза, такие же неожиданные и красивые, как у Питера в реальной жизни.

— Они очень похожи, — говорю я Джеймсу. — Теперь я уверена. Питер Хиллстед — сын Кейта Хиллстеда.

— Так вы хотите сказать… мы знаем, кто он такой? Тот человек, убивший Реней?

Это спрашивает Дон Роулингс. Он похож на человека, пытающегося заарканить утреннюю зарю. Несмотря на бушующую во мне смуту, я улыбаюсь ему:

— Верно.

Я вижу, как он сразу сбрасывает десяток лет. Плечи распрямляются, глаза обретают блеск, на лице появляется решительное выражение.

— Скажите, что я должен делать?

— Я хочу, чтобы вы и Дженни как следует обработали этот клятый подвал, да и сам дом тоже. Если мы сможем найти отпечатки пальцев, совпадающие с отпечатками Питера…