Скрывшись из его поля зрения, я ускорил шаг и, вытащив из рюкзака путеводитель, стал листать синие страницы в конце книги.


По городу. Информация от А до Я: проживание, банки и деньги, бизнес, преступность и меры безопасности… лекарства… медицинское обслуживание и больницы… Интернет и электронная почта.


Я определил по карте местоположение ближайшего интернет-кафе и быстро направился туда. Насидевшись в четырех стенах палаццо в компании высохшего дряхлого старика, я получал огромное наслаждение, шагая в толпе. Чувствовал себя свободным. Я улыбнулся проходившим мимо двум продавщицам и даже обернулся им вслед. Подходя к бару, я уловил аромат кофе. Вот бы сейчас сесть за столик и просто смотреть, как течет жизнь, подумал я, но устоял перед соблазном, хотя час был ранний, только половина десятого, и в запасе у меня было много времени.

По прошествии нескольких минут я нашел нужную улицу, миновал банк, фруктовую лавку, две булочные-кондитерские, еще один бар. Пошел в обратную сторону. Меня охватывала паника. Вывески интернет-кафе я нигде не видел. Это где-то здесь. Нужно просто спросить. Я вошел в бар. У мраморной стойки пять-шесть мужчин потягивали вино. В Венеции бокал вина называли uriombra, что значит «тенек», поскольку традиционно вино здесь хранили в тенистых уголках города; разумеется, никаких погребов не было.

Я купил бутылку воды и спросил у бармена, мужчины с загрубелой кожей лица и резко очерченными чертами, где находится интернет-кафе.

— Рядом с банком, вниз по лестнице, — ответил бармен. — Только оно закрыто.

— А когда открывается?

Бармен пыхнул сигаретой.

— Уже не откроется. Закрылось навсегда.

— Вы ничего не путаете?

Вместо ответа бармен вновь выпустил дым и отвернулся.

Я достал из рюкзака карту и нашел другое интернет-кафе, в двадцати минутах ходьбы от этого бара. Потом глянул на часы. Времени у меня будет не так много, как я надеялся, хотя с покупками я должен был управиться быстро. Я допил воду, оставил на стойке несколько монет и пошел в направлении Дорсодуро. Шагая по городу, идя по мосту Академии, петляя по узким улочкам, я пытался наслаждаться отпущенными мне двумя часами свободы. Но, видя очередную церковь, в которой наверняка размещались впечатляющие произведения искусства, я чувствовал, как во мне копятся обида и злость. Когда я добрался до интернет-кафе, у меня было такое ощущение, будто я искупался в теплой липкой жидкости.

Войдя в прохладное, оборудованное кондиционерами помещение, я испытал физическое облегчение, но времени на отдых не было. Я подошел к стойке администратора, и тот выделил мне компьютер. Я зарегистрировался в системе и напечатал адрес поисковой программы. Потом набрал имя Крейса. Компьютер выдал более пяти тысяч статей. Интересно, почему я прежде почти ничего о нем не слышал? Я открыл первую статью.

В кратком биографическом очерке сообщалось, что он родился в 1931 году в Эдинбурге, где его отец работал учителем физики в частной школе. В 1949 году поступил в Оксфордский университет, где изучал английский язык и литературу, в 1952 году получил диплом. Крейс решил пойти по стопам отца и устроился учителем в малоизвестную частную школу в Дорсете. Именно в период учительства он написал свой первый роман «Дискуссионный клуб», опубликованный в 1962 году. «„Дискуссионный клуб“ — это не только новое слово в литературе, но еще и умная метафора, срывающая маску лицемерия с нашего так называемого современного цивилизованного общества и обнажающая его безобразное лицо» — так охарактеризовал роман критик «Таймс». Интересно, как отреагировали на такую книгу коллеги и родители учеников Крейса? В статье также говорилось, что на сегодняшний день продано более трех миллионов экземпляров этого романа. Были сведения, что Крейс работает над другим романом, но он так ничего и не опубликовал. В 1967 году Крейс заявил журналистам: «С писательством покончено, мне больше нечего сказать людям. Мой первый роман принес мне огромный успех, и я благодарен своим читателям за поддержку и признание. Но я не уверен, что они будут благодарны мне, если я продолжу печататься. Зачем портить столь идеально прекрасные отношения?»

Я вернулся на первую страницу и стал просматривать заголовки пяти тысяч статей, ища, за что бы зацепиться. Сплошные библиографии и краткие биографические справки. Ничего более основательного и подробного. А что же та женщина? Миссис М. Шоу? Ощущая нарастающее возбуждение, я напечатал в поисковой строке ее имя и имя Крейса и, прикусив ноготь большого пальца левой руки, стал ждать. Я был уверен, что иду по верному пути. Мне казалось, что крошечный компьютерный значок на экране монитора кружился несколько секунд дольше, прежде чем появилось сообщение: «Результаты поиска — О». Я вновь задал поиск, напечатав на этот раз одни только фамилии, но в ответ получил бесполезную информацию о некоей семье из Форт-Уорта, в роду которой были и Крейсы, и Шоу. Я уже хотел дать запрос на Лавинию Мэддон, но потом глянул на часы в нижнем правом углу экрана монитора. Они показывали 10:14. У меня оставалось всего сорок пять минут на то, чтобы сделать покупки и вернуться в палаццо.

Собираясь закончить поиск, я вернулся на первую страницу и вновь пролистал список статей. Среди ненужного материала — одинаковых статей, форумов, на которых обсуждались достоинства фильма в сравнении с книгой, сплетен о различных актерах, снявшихся в фильме, — я вдруг увидел заголовок «Писатель Гордон Крейс находит труп своего квартиранта. Самоубийство…». С замиранием сердца я открыл статью. Сведений в ней было немного; кто-то потрудился разместить в Интернете отрывок из газетного сообщения, напечатанного в августе 1967 года. Я пробежал глазами статью, ища имя погибшего. Оно не упоминалось. Я закрыл поисковую программу, выключил компьютер, расплатился и выскочил на улицу. В Венеции всего несколько приличных супермаркетов, и один из них, «Билла», слава богу, находился на набережной Дзаттере.

В магазине я помчался между рядами полок, словно безумный, бросая в тележку все, что попадалась на глаза: свежие фрукты и овощи, хлеб, оливковое масло, кофе, колбасы и сыр, чистящие средства. Выстояв очередь в кассу, я расплатился за покупки и увидел, что у меня еще хватит денег на то, чтобы добраться до палаццо на водном такси, коим я был вынужден воспользоваться, поскольку часы уже показывали без пятнадцати одиннадцать. По мобильному телефону я позвонил в центральную службу заказов водного такси, но мне ответили, что свободный транспорт у них появится не раньше чем через полчаса, а ждать я не мог. И чем дольше я стоял на Дзаттере, глядя на здание Молино-Стаки^[15] на острове Джудекка, тем сильнее нервничал. Проплывавшие мимо катера были битком набиты пассажирами. Я пытался голосовать, но водители катеров, с надменным выражением на лице, пренебрежительно отмахивались от меня. Я уже потерял всякую надежду и вдруг увидел вапоретто на канале ди Фузина. Окутанный клубами дыма, маршрутный кораблик с пыхтением остановился возле меня. Это был № 82, следовавший до Сан-Дзаккариа. Покупать билет времени не было, поэтому я рискнул поехать зайцем. Этот водный путь, пролегавший между двумя островами, мимо барочного великолепия церкви Санта-Мария делла Салюте, наверно, был одним из самых впечатляющих на свете, но я не обращал внимания на знаменитые виды. Меня снедала тревога, так как я не знал, что скажу Крейсу по возвращении в его палаццо. Я был уверен, что старик непременно заметит печать вины на моем лице.

На остановке «Сан-Дзаккариа» я нашел, — хотя теперь, разумеется, уже можно было не торопиться, я все равно опоздал, — свободное водное такси, водитель которого, симпатичный мускулистый мужчина с загорелым лицом, грелся на солнышке на набережной в ожидании пассажиров. Мы договорились о цене, и он, взяв мои пакеты, помог мне погрузиться в его катер. Я видел, что водитель настроен дружелюбно и был бы не прочь со мной поболтать, — ведя такси по узким каналам в направлении Кастелло, он постоянно оборачивался и улыбался мне, — но я не был расположен к беседе. И чем больше я убеждал себя, что мне не о чем волноваться — ведь я не совершил ничего дурного, — тем тревожнее становилось у меня на душе. Когда мы приблизились к небольшому каналу, который вел к палаццо Крейса, я увидел целую флотилию гондол, качающихся на темной воде. Как там Крейс недавно высказался о гондолах? «„Лодка с гробом проплывает“.^[16] Байрон», — сказал он. Это было банальное замечание, по сути, клише, но тогда почему-то этот образ подействовал на меня угнетающе.

В палаццо я прибыл в половине двенадцатого. Пробежал по мостику, вошел в дом. Тишина.

— Гордон? Гордон? — закричал я, открывая дверь. — Простите меня за опоздание. Вы не поверите — никак не мог найти водное такси.

Мне никто не отвечал.

Я прошел в гостиную. Никого. На кухне Крейса тоже не оказалось. Я постучал в дверь его спальной комнаты.

— Гордон? Вы там?

Я отворил дверь и увидел, что он лежит на кровати. Спит? Я направился к нему. Паркет заскрипел под моими ногами.

— Не приближайтесь ко мне, — проговорил Крейс, не открывая глаз.

— Простите?

— Вы обещали вернуться в одиннадцать. А сейчас сколько? Недопустимое поведение. Абсолютно недопустимое.

— Но я просто никак не мог найти водное такси. На Дзаттере…

— А на чем же вы сюда приплыли? На гигантской водяной крысе, что ли?

Вне сомнения, Крейс ждал меня у окна и видел, как я высадился из водного такси.

— Да, мне в итоге удалось найти одно такси, но только уже на Сан-Дзаккариа. Честное слово, Гордон, я…

— Извиняйтесь сколько угодно. Не поможет. — Это было произнесено каким-то странным, даже зловещим тоном.

— Постарайтесь успокоиться, а потом, возможно, мы с вами поговорим. — Я повернулся, собираясь уйти.

Мне было ясно, что сейчас доказывать старику что-либо бесполезно.

Крейс медленно поднялся с кровати и открыл глаза.

— Вы же знаете, я этого не выношу.

— Чего?

Я ждал объяснения.

— Не выношу, когда меня оставляют вот так. Вы не представляете, какая это мука для меня.

Я не отвечал, надеясь, что мое молчание вынудит его раскрыться чуть больше, обнажить новые грани своей необычной натуры. Крейс не поддался на провокацию.

— Я знаю, что уже однажды взял с вас слово, но вы почему-то не придали этому значения. — Он поджал губы. — Сейчас вы должны сказать мне раз и навсегда, готовы ли вы подчиняться моим указаниям. В противном случае я буду вынужден уволить вас, как уволил того несчастного юношу.

— Моего предшественника?

— Именно.

— Чем он вам не угодил?

— Не выполнял свои обещания и в результате потерял место. — Я чувствовал, что гнев Крейса остывает. — Просто мне не хочется заново искать кого-то. Это очень утомительно.

Было очевидно, что Крейс нуждается во мне. Я прекрасно понимал, почему мой предшественник не продержался долго у него на службе. С другой стороны, сам я тоже нуждался в Крейсе.

— Простите, что не вернулся вовремя. Но от меня совершенно ничего не зависело. Да, наверно, мне следовало отправиться домой чуть раньше, но, даю вам честное слово, я задержался не умышленно. Постараюсь, чтобы подобного больше повторилось.

— Очень хорошо. Замечательно. — Крейс помолчал. — Так что у нас на обед?

* * *

Не могу сказать, как, точнее, когда эта идея пришла мне в голову. Должно быть, она на протяжении многих дней неясной тенью кружила на задворках моего сознания, пока не обрела осмысленные очертания.

Биография Крейса. Я напишу его биографию.

Я идеально подхожу на роль биографа Крейса. Имею к нему доступ — объект изучения у меня под носом. У меня есть время. И вряд ли роман, который я планировал написать, когда-либо примет законченную форму. Разумеется, лучше сделать себе имя на этом проекте. Напишу многогранный портрет некогда успешного писателя, а теперь отшельника, не выходившего за порог своего осыпающегося палаццо последние двадцать лет, и представлю свою работу на суд издателя. Я был уверен, что история жизни Крейса исключительна и что я справлюсь с поставленной перед собой задачей. С какой стати какая-то Лавиния Мэддон, совершенно чужой Крейсу человек, должна наживаться на нем? Пусть она серьезный литератор, печаталась в «Нью-Йоркере», живет в богатом доме, но ведь она имеет самое общее представление о Крейсе. Не знает его так, как я.

Я понимал, что, скорее всего, не смогу опубликовать свою книгу при жизни Крейса. Хотя, пожалуй, ему недолго осталось, рассудил я. В любую минуту можно ожидать, что он свалится и помрет. Это только дело времени. Даже если ему нет еще и семидесяти, здоровье у него хлипкое. Он хил и тщедушен, как дряхлый оголодавший пес. Я соберу о нем материал — подступлюсь к нему как можно ближе — и сразу же после его кончины издам свою книгу. Хоть Крейс и говорил, что он терпеть не может биографии и биографов, которых он называл любопытными тварями, я был уверен, что он одобрил бы такую дань его памяти. Только писать о нем должен человек, который понимает его, которому он не безразличен.

Надеясь найти другие письма от Лавинии Мэддон, я вновь взялся перебирать почту Крейса. Но теперь, вдохновленный своим новым планом, также высматривал любую интересную информацию: биографический материал, открытки от старых знакомых, издательские справки. Если письмо казалось мне любопытным, я откладывал его в сторону, чтобы внимательно прочитать позже, либо переписывал в свой новый блокнот, который купил специально для этой цели. Крейсу, который иногда заходил проверить, как продвигаются мои дела, казалось, что я тщательно выполняю свою работу. Он останавливался у меня за спиной, легонько трогал меня за плечо, произносил пару одобрительных фраз и вновь удалялся.

В процессе сбора материала, который помог бы мне узнать всю правду о Крейсе, я наткнулся на первое письмо Лавинии Мэддон, отправленное 12 февраля. До чего же она была хороша. Оставалось только восхищаться ее напористостью, умением жонглировать словами. Неудивительно, что она снискала такую славу. Ее письмо было само очарование. В изящных отточенных выражениях она изложила свои истинные намерения — раскрыть и использовать в своих целях образ Крейса. Она ни в коем случае не хочет обидеть его, печется только об его интересах. Если он согласится на ее предложение, она обещает ни одно его высказывание не вносить в книгу без его одобрения. Она собирается сделать акцент не на биографических данных, а на литературной форме. Читая письмо Лавинии Мэддон, я почти поверил, что, кроме нее, никто лучше не напишет биографию Крейса. Я решил, что с ее письмом разберусь позже, и спрятал его в свой блокнот.

В то утро я также, наконец, нашел два банковских чека на выплату авторского вознаграждения. Невероятно, но роман Крейса до сих пор не только регулярно переиздавался, но еще и прекрасно продавался. Я подумал, что отдам ему чеки за обедом. Интересно будет посмотреть на его реакцию. В конце концов, теперь, когда я собираю материал о Крейсе, любая мелочь, связанная с ним, имеет большое значение.

Я приготовил обед, поставив на стол хлеб, пармскую ветчину, инжир и сыр, и велел Крейсу закрыть глаза.

— Зачем, позвольте узнать?

— У меня кое-что есть для вас.

— Что?

— Скоро увидите, — сказал я.

— Что за глупые игры? Почему просто нельзя взять и показать?

Крейс притворялся, будто он раздражен, но я видел, что он взволнован, как мальчишка, в предвкушении неожиданного подарка.

— Итак, я жду.

— Так и быть.

Когда его тончающие дряблые веки опустились, я представил, что он мертв и я кладу ему на глаза две монеты.

— Вытяните руки.

Крейс повиновался. Его ладони с кривыми пальцами были похожи на руки молящего. Я вложил в них два чека от его издателей.

— Теперь можно открыть.

Крейс моргнул, глянул на свои руки. Его старческие глаза радостно блеснули, а потом в них отразился ужас. Он выронил документы. Мышцы его горла судорожно сокращались, в уголке рта появилась слюна.

— Что? Что случилось? — взволнованно спросил я.

Он был настолько ошеломлен, что не мог говорить.

— Я думал, вы обрадуетесь. Это же ваши чеки. Ваш роман до сих пор пользуется большим спросом.

Пытаясь вздохнуть, Крейс потянулся за стаканом с водой.

— Название… — выдавил он. — Избавьтесь от названия.

— Простите?

— На чеке… Я не хочу его видеть. Это невыносимо. Я же вам говорил. Не упоминать, не упоминать. Никогда.

Я взял чеки, разорвал их и бросил в мусорное ведро. Туда же следом полетели и другие извещения, на которых стояло название ненавистного ему романа.

— Все… их уже нет.

— Что вы пытаетесь сделать? Убить меня?

— Простите, Гордон. Я просто не подумал.

— Вот именно, не подумали. Вы никогда не думаете. Неужели вам нужно все по сто раз объяснять?

— Но я ничего не понимаю. Чем они вас так расстроили? Даже если вы теперь не пишите, по крайней мере, вы могли бы гордиться своими прежними достижениями.

Я сознавал, что давлю на Крейса, заставляя его сказать то, о чем он предпочел бы умолчать. Но для меня это было важно. Я должен был знать.

Урс Видмер

ГОСПОДИН АДАМСОН

Вчера мне исполнилось девяносто четыре года. Мы это отпраздновали как обычный день рождения. Сюзанна испекла шоколадный торт, упрощенный крестьянский вариант, его рецепт, переживший две войны и экономический кризис, когда-то получила моя мать от своей бабушки. Ноэми, наша дочь, которая обожала все дни рождения, кроме своего собственного, попыталась, как всегда, воткнуть в торт побольше свечек. На этот раз ей удалось разместить примерно на ста квадратных сантиметрах торта около пятидесяти штук (она купила самые маленькие). Шоколада под ними почти не стало видно, а может, они и впрямь его вытеснили. Оставшиеся сорок четыре свечки стояли вокруг торта. Ноэми с удовлетворением посмотрела на результаты своего труда и сказала:

— Не надо дотягивать до ста лет, папа. С сотней свечек я не справлюсь.

Зажечь их было совсем не просто. То никак не хотела загораться одна в центре, когда все уже горели, то, пока Ноэми возилась с последней, гасли первые. Во всяком случае, Ноэми пару раз обожгла себе пальцы. Но потом наконец дружно загорелись все. Это было похоже на северный символ праздника летнего солнцестояния или на предмет культа индейцев майя. Мы восклицали «Ах!» и «Ой!», а потом задули свечи. Я, кажется, ни одной, Сюзанна — две или три, Ноэми штук двадцать, а Анни, моя внучка, тоже давно уже взрослая, — все остальные. Но ей помогали ее два сына, они старательно дули поверх горящих свечек. Когда огонь погасили, дым наполнил всю комнату. Я закашлялся, Сюзанна терла слезящиеся глаза, Ноэми распахнула все окна, Анни рассмеялась, а оба мальчишки завизжали от восторга. Мы все со счастливыми лицами смотрели друг на друга. Каждый получил кусок торта с десятком свечек, стеарин растекся по шоколаду. Все стали жевать. Потом я раскрыл подарки: миниатюрная лодка, челн, на корме которого стоял черный лодочник с веслом в руках (от Сюзанны). Пряничное сердце с надписью «Счастливого путешествия» (от Ноэми). Буханка хлеба с восхитительным запахом и бутылка вина (Анни). Оба мальчика — они близнецы, их зовут как-то по-современному, но мы называем их Бембо и Бимбо — сделали для меня рисунок, на котором мужчина (он напоминал меня, у него были усы и торчавшие вокруг лысины волосы) шел к горизонту, освещенному красным закатным солнцем. Я обнял трех женщин, по старшинству, потом — мальчиков. Высвобождаясь из моих объятий, они, как обычно, закричали:

— Дедушка, поиграешь с нами?

И я, как обычно, пошел играть с ними. Мы почти всегда играем в грабителя и жандармов — и в этот раз тоже, — потому что Бембо и Бимбо — талантливые жандармы с громовыми голосами, а я вполне гожусь на роль вора, ведь еще и сегодня я пробегаю стометровку, как когда-то Карл Льюис,[1] за 10,00. Правда, минут, а не секунд.



Когда я познакомился с господином Адамсоном, мне было восемь лет. Это случилось в саду виллы господина Кремера. Она находилась напротив нашего дома и вообще-то была вовсе не виллой (хотя все ее так называли), а скромным двухэтажным домом, правда, с очень большим садом. Странность заключалась в том, что господин Кремер никогда не появлялся в своем доме. Никогда. Никто его ни разу не видел, да и кого-нибудь другого тоже. Ни женщин, ни детей, ни слуг, ни садовника. Сад выглядел соответственно. Цветущий первобытный ландшафт, которым некому было любоваться, потому что сад и дом окружала высокая живая изгородь из самшита. Большие ворота, массивная железная плита, закрывали вход. Звонок, так и не зазвонивший, когда однажды я все-таки отважился на него нажать, готовый тут же укрыться в своем саду. Разумеется, сад господина Кремера выглядел гораздо таинственнее. То была запретная область, меня могло ожидать страшное наказание, если бы господин Кремер однажды появился и застал меня в своих секретных владениях. Меня и моего друга Мика, который, как и я, знал все закоулки этого заколдованного, таинственного места, где мы передвигались с осторожностью рыси и недоверчивостью газели, переполненные страхом и радостью, в любое время готовые к катастрофе посреди всей этой красоты.

В тот день — тоже день моего рождения, мне тогда исполнилось восемь, и солнце светило так же горячо, как вчера, — я вошел в сад своим обычным путем, через узкий лаз между самшитовой изгородью и высокой каменной стеной, отделявшей имение от владений Белой Дамы. Белая Дама — это еще одна история, скажу только, что она всегда (то есть в прямом смысле слова всегда) носила только белое. Белые туфли, белые перчатки, белую шляпу, а еще у нее во всем доме и в усаженном рододендронами саду была устроена сигнализация — натянутые проволоки, датчики, сирены, которые она приводила в действие три-четыре раза за день. А потом визгливым голосом сообщала примчавшейся полиции, что видела тень, целую толпу теней, и все они хотели ее убить. Если немного повезет, то в этой истории про господина Адамсона она больше не появится.

Трава в саду выросла по пояс, и везде было полно цветов. В тот день цвели — тогда я, конечно, не знал их названий, но сегодня знаю — красные и белые розы (около ворот), маки, олеандр, гибискусы, маргаритки на высоких стеблях (тысячи), гортензии (кладбищенские цветы, которые здесь выглядели весело и экзотично), вьюнки, луговой шалфей, лаванда, флоксы, львиный зев, зверобой, герань (ужасные цветы, когда они стоят на окнах бернских шале; но здесь и они горделиво рдели), фуксии, терновник, азалии, глицинии, тимьян, розмарин и жимолость (она пышно разрослась в дальнем углу сада, там, где за изгородью стояла скамейка, на которой иногда отдыхали прохожие). Щебетали птицы — воробьи, дрозды, синицы, зяблики, малиновки. В далеком лесу кричала кукушка. Бегали ящерицы. Порхали бабочки. Я стоял в восхищении. Обычно я себе этого не позволял, потому что на самом деле я был индейцем, а индейцы не знают боли, а значит, и восторга тоже.

Я принюхался, как это делают индейцы, рассмотрел следы (примятые травинки) и пошел по собственным следам, делая вид, что это следы чужака. Без Мика было не так интересно, я уже не помню, где Мик пропадал в тот день. Наверное, в школе, он был на два года старше меня (и сильнее, но зато я был проворнее) и учился даже тогда, когда мои уроки уже заканчивались. Кроме того, его часто оставляли после уроков, потому что он забывал дома все домашние задания или совсем их не делал. Итак, я сбивал палкой цветки маргариток и крался на цыпочках, полуприкрыв веки, чтобы враг не заметил меня по блеску глаз, к углу сада, потому что оттуда доносились голоса двух или трех женщин. Очень осторожно, почти не дыша, пробирался я сквозь высокую траву, пока не оказался у самшитовой изгороди, прямо за скамейкой. Я мог бы коснуться спинки скамьи. Три женщины — а их было трое, — которых я видел только со спины, оказались старыми дамами, вероятно сбежавшими из богадельни в нижнем конце улицы. Они разговаривали громкими высокими голосами о своих проблемах с мочевым пузырем, кишечником и головой. Было похоже на игру в покер, когда у одной дамы оказывался фул-хаус (огромный камень, величиной с кулак, перекрыл выход из почки и приковал даму с невыразимыми болями к постели), а вторая объявляла роял-флэш (неоперабельный рак прямой кишки) и выигрывала партию.

С той же осторожностью я пополз обратно, выпрямляя за собой каждую травинку, чтобы никто, даже самый хитрый следопыт из племени кайова, не смог бы заметить ничего необычного. Но через несколько метров мне это надоело; я встал и пошел к скамейке, стоявшей у стены дома. Я сел, запел песенку и начал смотреть в небо, где кружили две хищные птицы.

Господин Адамсон появился передо мной так неожиданно, словно свалился с неба. Меня охватил ужас: наверное, это — господин Кремер, невидимый хозяин дома и сада, и сейчас со мной произойдет что-то страшное. Я сидел на скамейке, как приклеенный.

— Добрый день, — наконец произнес я.

— А я уже подумал, что ошибся, — ответил мужчина и рассмеялся. Он говорил на литературном немецком языке, не на местном диалекте, и к тому же с какой-то необычной иностранной интонацией. — Я решил, что ты меня не видишь. Поздравляю тебя с днем рождения.

— А откуда вы знаете, что у меня сегодня день рождения?

— Ну, у меня сегодня тоже что-то вроде этого. — Он снова рассмеялся. Его смех звучал почти как сухой кашель. Здесь так никто не смеялся. Разве что в пустыне или в пекле извергающегося вулкана.

— Как я уже говорил, для меня это другая жизнь. Я тогда и я теперь — это два совершенно разных организма. И больше я не хочу говорить об этом.

— Вы господин Кремер? — спросил я.

— Адамсон, — ответил человек и слегка поклонился. — Господин Адамсон. — Казалось, он пропел свое имя.

— Да, да, конечно, я понимаю. — Я участливо кивнул, стараясь изобразить сочувствие.

Я почувствовал, что ужас немного отпустил меня. Я молчал, и господин Адамсон тоже в молчании оглядывал сад.

Что будет, если я рискну задать еще один вопрос?

— Здесь замечательно, — пробормотал он, — правда, немного светловато. — И загородил глаза ладонью, но солнце все равно слепило его. И все-таки он продолжал осматриваться, глядел туда, сюда, вглядывался в небо. — Пора нам познакомиться… Но что за дивный сад!

— Но разве вы не скучаете по работе? Вам не хочется вновь взяться за перо?

И в самом деле. Теперь, когда я следовал за взглядом господина Адамсона, сад вдруг начал выглядеть так, словно за ним ухаживал очень заботливый садовник. Вся эта красота не могла быть просто капризом природы. Возможно, господин Кремер приходил сюда по ночам, когда я спал, и украдкой возился в своем раю.

Слабые мышцы на правой стороне его рта дернулись, и у меня мелькнула мысль, что Крейс сейчас вспылит, прогонит меня прочь за то, что я пытаюсь ступить на запретную территорию, перейти черту, которую не вправе был переступать, о чем он предупреждал меня десятки раз. Но потом напряженное выражение сошло с его лица, он с грустью посмотрел на меня.

— Я принял решение не писать. Ничего хорошего это не дает.

Господин Адамсон — если, конечно, это не господин Кремер, мне все-таки следовало держать ухо востро — был старым, очень старым, вероятно лет девяноста, человеком, маленьким, худеньким, с совершенно белым лицом, острым, выступающим вперед носом и еще более выступающей верхней губой, которая, как козырек, нависала над нижней губой и подбородком. И абсолютно лысым, если не считать трех слегка вьющихся волосков, рядком торчавших посреди лысого черепа. Они напоминали антенны или три желтые травинки. В серой вязаной кофте не по погоде, каких-то бесцветных брюках и коричневых носках. Ботинок на нем не было.

Мне хотелось выведать у него как можно больше, побудить его вступить в разговор, пока он был в настроении.

— Ваша работа? Вы думаете, что перестали соответствовать своему обычному уровню, да?

— Значит, ты — индеец, — произнес он на этот раз серьезно и показал на мои волосы. Я и впрямь, как всегда, когда залезал в сад виллы господина Кремера, воткнул в волосы свое индейское перо. Я нашел его в лесу, понятия не имею, перо какой птицы это было.

— Нет, дело не в этом. Мое творчество приносит один только вред — и мне самому, и окружающим.

— Понятно, — кивнул я.

— Я навахо. — Я с гордостью поглядел на господина Адамсона. — Я вождь. Бегущий Олень. А мой друг Мик — второй вождь. Его зовут Дикий Ураган.

Крейс — крепкий орешек, и расколоть его будет трудно, но таинственность, которой он окружил себя, лишь раззадоривала мое любопытство, наполняла меня решимостью привести в исполнение задуманное. Я был уверен, что его биография — это мой путь к успеху.

* * *

Господин Адамсон подошел к розам и понюхал их. Казалось, он парит в воздухе, да и следов не было видно, только несколько примятых травинок, раздавленная маргаритка, но я мог и ошибаться. Может, это были вовсе даже мои следы.

В тот день после обеда я написал ответ Лавинии Мэддон, сообщив, что Крейса не прельстило ее предложение. Я поблагодарил ее за проявленный интерес, сказав, что Крейс очень закрытый человек и что он категорически против того, чтобы кто-то писал его биографию, даже в художественной форме. Он предупредит своих издателей, чтобы те никоим образом не сотрудничали с ней. Если же она будет упорствовать, то Крейс проконсультируется со своим адвокатом на предмет того, какие шаги нужно предпринять, чтобы помешать ей написать книгу о нем. Разумеется, он не предоставит ей никаких материалов, охраняемых авторским правом, а без таковых, он уверен, ее книга не может быть написана. Я поставил свою подпись и в скобках добавил: личный секретарь Гордона Крейса. Адрес палаццо указывать я не стал. Не хватало еще, чтобы мои конкуренты явились сюда.

Не было нужды ставить Крейса в известность относительно Лавинии Мэддон. В конце концов, он сам сказал, чтобы я отсортировывал подобные письма и поступал с ними так, как сочту нужным. Я просто следовал его указаниям. Он наверняка одобрит мои действия.

— Замечательно! — прокричал он от ворот. — Они ведь приятно пахнут? — Он сунул нос в цветок и рассмеялся. Потом, радостно насвистывая, вернулся и сел в некотором отдалении от меня на скамейку. — А что стало с сапожником Киммихом?

Однако что делать со вторым письмом — от миссис Шоу? Я порылся в почте, надеясь отыскать ее предыдущие письма, но таковых не обнаружил. Я знал, что должен проявлять осторожность. Если ситуация когда-либо выйдет из-под контроля — если миссис Шоу и впрямь шантажирует Крейса и вмешается полиция, — то я должен позаботиться о том, чтобы ни одна моя запись не была использована против меня. Но мне нужна была информация, а эта женщина, я чувствовал, могла бы рассказать очень много. Возможно, с ее помощью я мог бы лучше узнать и понять Крейса. Я решил пойти по простому прямому пути.

— С сапожником Киммихом? Здесь нет никакого сапожника Киммиха. Наш сапожник держит магазин на Телльштрассе, а зовут его Брждырк или Оржхымск. Какое-то не местное имя. Мой папа говорит, ему во время войны пришлось нелегко, и теперь он совсем один в своей лавочке. Ни жены, ни детей, только обувь. Все умерли, там, откуда он приехал.


30122 Венеция
Калле-делле-Челле
Палаццо Пеллико

Дорогая миссис Шоу!
Пишу вам от имени Гордона Крейса, к которому вы обращались пару раз. Если вы хотите, чтобы мистер Крейс отреагировал на вашу просьбу, пожалуйста, введите меня в курс дела. Я уверен, если вы изложите мне все подробности, у вас будет больше шансов получить то, о чем вы просите.
Я понимаю, что вам, вероятно, не захочется излагать все это на бумаге. В таком случае пришлите ваш телефон по указанному выше адресу в Венеции, я позвоню вам, и мы все обсудим. Будьте уверены, все сказанное вами останется между нами.
Я являюсь личным помощником мистером Крейса, и лучше меня никто не урегулирует ваш вопрос. Если мы поговорим, то, возможно, сумеем прийти к обоюдному соглашению.
С уважением, Адам Вудс.


— Во время войны? — повторил господин Адамсон. — Какой войны?

— Ну, этой войны. Ведь она была долго. Я даже видел с крыши дома, где живет Мик, как американцы сбили немецкий самолет. Или немцы сбили американский. Это было далеко от нас, но мы видели, как он дымился. Он упал вниз, словно камень. А один раз осколок гранаты попал в стену дома прямо около головы отца Мика. Он сказал Мику, они не должны тут стрелять, это нарушение международного права. Но они все равно стреляли. Кстати, он немножко похож на вас, отец Мика. Верхняя губа так же нависает над нижней. Только он моложе и во рту у него всегда трубка.

Пока Крейс дремал после обеда, я оставил ему записку с сообщением, что вышел купить вина, и выскочил на улицу, чтобы отправить письмо. Фондако деи Тедески, здание бывшего немецкого подворья, в котором ныне располагался центральный почтамт, находился всего в десяти минутах ходьбы от палаццо Пеллико. Приближаясь к почтамту, я увидел толпы прогуливающихся по мосту Риальто^[17] и возле него людей и подумал: знает ли кто-нибудь из них славную историю здания, что стоит перед ними? Известно ли им, что простой, строгий фасад Фондако деи Тедески некогда украшали изысканные фрески Джорджоне и молодого Тициана, поблекшие портреты которых теперь находятся в Ка д\'Оро?^[18] И что «бич государей» Пьетро Аретино каждый божий день на протяжении двадцати двух лет смотрел из окон своего дома на это здание, считая вид его самым восхитительным зрелищем на свете? Вряд ли. Всех, как мне казалось, интересовали только грубые поделки на лотках вдоль набережной.

— Раньше я тоже курил, — ответил господин Адамсон и улыбнулся. — Сигары. Гаванские. Их привозили с Кубы. Собственно, все совершенно нормально, я имею в виду Киммиха. Он тогда жил тоже на Телльштрассе. Наверное, продал свою лавочку. Он был не намного моложе меня.

Вырвавшись ненадолго из стен палаццо Крейса, я боролся с искушением плюнуть на все и пойти гулять по городу. Не считая того первого дня в Венеции, я ведь, в общем-то, не имел возможности смотреть и делать то, о чем всегда мечтал. А мне хотелось побывать в соборе Святого Марка, во Дворце дожей, в Скуола ди Сан-Джорджо дельи Скьявони, полюбоваться шедеврами Тинторетто в Скуола Гранде ди Сан-Рокко, зайти в церкви Сан-Поло и Мадонна делл\'Орто, позагорать на Лидо. Меня возмущало, что я должен мчаться назад к Крейсу, но я утешал себя мыслью о том, что я работаю над новым проектом, от которого зависит моя судьба. За углом палаццо я купил пару пирожных и бутылку фраголино и, войдя в гостиную, увидел, что Крейс сидит в кресле в том же положении, уткнувшись подбородком в грудь, и спит.

— Телльштрасе бомбили. Вы и этого не знаете?

* * *

— Там я уже был, — сказал господин Адамсон.

— Я услышал грохот здесь в саду и поехал туда на мамином велосипеде. Жуть. Все дымилось. Мой отец страшно разнервничался и, когда я вернулся, чуть было не влепил мне оплеуху. А потом так меня обнял, что я едва не задохнулся. Это ваш дом разбомбили?

По утрам я стал подниматься все раньше и раньше — на рассвете, едва бледные лучи восходящего солнца проникали в мою комнату сквозь щели в ставнях. Умываясь и одеваясь, я испытывал нервное возбуждение. Все мое существо было подчинено моей новой идее. Меня одолевало любопытство — желание знать. В эти ранние утренние часы я делал записи в своем блокноте и искал в палаццо следы прошлого Крейса. Теперь я заглядывал в более укромные места, рылся в шкафах и секретерах. Казалось, в их темных потайных ящичках должны храниться вещи, дающие ключ к пониманию личности Крейса, но там лежали одни лишь квитанции, счета, рекламные проспекты. Получалось, что только соломенная прядь волос, спрятанная в письменном столе Крейса, имеет в этом смысле хоть какое-то значение. Мне хотелось еще раз взглянуть на нее, но, поскольку она хранилась в кабинете Крейса, рядом с его спальней, это было рискованно. Крейс мог увидеть, как я копаюсь в его личных вещах.

— Не знаю, — отмахнулся господин Адамсон, — я ведь уже сказал.

— Ну дом в самом начале улицы, почти у вокзала. Я заглянул в комнаты. В одной еще оставался кусок пола. На нем стояла лампа. Это была единственная бомбежка в городе. На Цюрих они тоже сбросили несколько бомб, и на Шафгаузен. Но это для меня слишком далеко, на велосипеде не доехать.

Каждое утро, слыша, как герой моей будущей книги готовится «выйти в свет», и сознавая, что мое время, когда я предоставлен сам себе, истекает, я испытывал неудовлетворенность, досаду и гнев, недоумевая, почему присутствие Крейса в его доме не обозначено какими-то более существенными и зримыми вещами. Но однажды, когда я уже начал терять веру в то, что сумею претворить в жизнь свой замысел, произошло нечто такое, от чего я воспрянул духом.

— Ты умеешь хранить секреты? — спросил господин Адамсон.

Однажды в среду утром я сидел на верхней ступеньке лестницы, спускающейся во внутренний дворик, потягивал кофе и вдруг услышал, как что-то упало в почтовый ящик. Крейс уже встал с постели, но еще не был одет. Выпив маккиато, он сказал, что вернется в спальню и почитает там немного, а уж потом приведет себя в порядок, добавив, что он выйдет к завтраку через четверть часа и надеется, что я приготовлю ему тост с яичницей-болтуньей.

— Конечно! — закричал я. — У меня есть секрет с Миком, я поклялся у озера Душ Всех Навахо никогда не выдавать его, никому, и это ужасный секрет. Мик был в Маргаретен-парке, и там за деревом стоял мужчина с красным пенисом, та-а-аким большим, просто огромным и кроваво-красным, так рассказывал Мик, а потом он убежал, и теперь это наш с ним секрет. Когда я сказал об этом маме, она велела никогда, никогда, никогда не заговаривать с незнакомыми мужчинами. Так что сами видите, я умею хранить секреты.

— Вы помните, что яичницу я ем почти сырую, — сказал он. — Поэтому не выливайте яйца на сковороду, пока не увидите, что я сел за стол. Не забудьте, пожалуйста.

— М-да, — произнес господин Адамсон и задумчиво посмотрел на меня, — наш с тобой секрет заключается в том, чтобы ты не говорил маме, что встретил меня. И папе тоже. И Мику. Идет?

Я кивнул. Я собирался ударить его кулаком в грудь, как мы делали с Миком, когда договаривались о чем-нибудь важном, но он отступил назад.

— Мы еще увидимся, — пообещал он. — Этот сад действительно прекрасен. Погляди-ка вон туда. Птичка с золотым оперением.

Когда я первый раз приготовил ему это блюдо, он в отвращении скривился и велел мне выбросить яичницу в мусорное ведро. «На вид все равно что дерьмо собачье», — заявил он тогда с раздражением. Потом встал возле меня и смотрел, как я заново взбиваю яйца и помешиваю их на сковороде. Когда желтая смесь начала густеть, он похлопал меня по плечу и велел выключить газ. Вязкая масса была похожа на сгусток слизи. Сунув в рот ложку этого мерзкого месива, он одобрительно зачавкал, отчего меня чуть не стошнило. Этого я уж точно никогда не забуду.

— Где?

Услышав стук упавшего в почтовый ящик письма, я вспомнил, как сам опускал свое заявление в пасть дракона. Вспомнил, как мои пальцы коснулись холодного мрамора.

— Вон, на изгороди.

Я посмотрел. Там не было никакой золотой птицы, да и простой птицы тоже. Я обернулся к господину Адамсону, но его уже и след простыл. Он исчез. Я поглядел налево, поглядел направо, проверил у себя за спиной и даже посмотрел на небо. Ничего. Тогда я встал и побежал домой.

Я бегом спустился по лестнице, промчался мимо коринфской колонны с голым ангелочком и остановился у входной деревянной двери. На ее задней стороне, сразу же за головой дракона, был прикреплен серый металлический ящик. Большим и указательным пальцами я попытался открыть его, но у меня ничего не вышло. Я подумал, что крышку заклинило, и сильнее надавил на металлический ободок. Острый край врезался в подушечку моего большого пальца, оставив на ней порез длиной с дюйм. Я прижал палец к губам, слизывая кровь, имевшую металлический привкус, и вдруг увидел крошечный замок сбоку на почтовом ящике. Как же я раньше не заметил? Ну и дурак!



Крейс говорил, что всю почту от издателя ему доставляет курьер, поэтому мне еще не случалось открывать почтовый ящик. Когда я в письме попросил миссис Шоу написать мне на адрес палаццо Пеллико, я думал, что сумею перехватить ее ответ раньше Крейса, тот даже ни о чем не догадается. Я никогда не видел, чтобы Крейс проверял свой почтовый ящик. Никогда не думал, что ящик может быть заперт.

Я называл Мика Миком, и он называл меня Миком. Мы с ним были словно один человек. На следующее утро, рано, очень рано, как это бывает с мальчишками, не знающими, куда деть энергию, я перебежал через поле между нашими домами, открыл без стука дверь в дом и ворвался на кухню. Наверно, было воскресенье, у меня все были дома — мама, и папа, и старшая сестра, и младшая, — и на кухне у Мика сидели мама и даже папа. А это бывало чрезвычайно редко. Мик держал у рта большую чашку.

Нагнувшись, я стал изучать замок. Провел по нему пальцем, наивно полагая, что он сам откроется, если я обследую его зубчатый контур. Может, сломать ящик? Я обвел взглядом двор, ища камень. Думал даже использовать статую ангелочка в качестве орудия взлома, хотя понимал, что это чистейшее безрассудство. Крейс сразу заподозрил бы что-то неладное. Оставалось одно: найти ключ — малюсенький ключик.

— Иду, вот только выпью молоко. — От отвращения у него даже волосы стояли дыбом, Мик терпеть не мог молоко. Если он выпивал его быстро, ему становилось нехорошо, а если медленно, то все делалось еще хуже, потому что тогда на молоке появлялась тонкая пенка, от которой тошнило только сильней. Вот почему его мать стояла рядом и не спускала с него глаз. Она была убеждена, что молоко полезно для здоровья, а Мик может — тут она была совершенно права — вылить содержимое чашки в раковину, если она хоть на секунду отвернется.

Я бегом поднялся по лестнице, влетел в холл. Крейс все еще находился в своей спальне, но уже шел ко мне. Через пару секунд мы столкнемся с ним лицом к лицу.

— Я подожду, — ответил я и сел напротив Мика.

Я замедлил шаг и повернулся к нему спиной. Нельзя было допустить, чтобы он заметил панику в моих глазах.

— Я уже почти готов, — крикнул он. — Через минуту можете делать омлет.

Мик снова поднял чашку — его лицо исчезло за огромной посудиной, которой хватило бы, чтобы напоить слона, — но по звукам можно было предположить, что он переливает молоко обратно из желудка в чашку. Мать с сомнением смотрела на Мика, а отец, ни в малейшей степени не замечавший, какая драма разыгрывается у него на глазах, набивал свою трубку.

Крейс хотел завтракать.

Мика звали Ганспетер, все, кроме меня, говорили ему «Ганспетер». Меня тоже дома и в школе называли именем, данным при крещении. На матери Мика было голубое муаровое платье, все в бантиках и ленточках из темно-розового шелка, которые свисали с нее, словно водоросли, она, как всегда, напевала себе под нос обрывки каких-то неизвестных мелодий и прерывала пение, только чтобы сказать Мику: «Браво!» или «Ну, давай же!» А Мик все еще мучился над чашкой. Его мама любила петь и красилась, даже когда никуда не уходила из дома. Отец встал из-за стола:

— Я проголодался, пока читал. — Его голос звучал все ближе.

— Ну, пожалуй, я пойду. — Куря трубку и выпуская облака дыма, он кивнул мне и вернулся в свой кабинет.

Я вошел в кухню и стал разбивать яйца. Наливая в миску молоко и взбалтывая его с яйцами, я заметил, что у меня дрожат руки.

— Ставьте сковороду.

Он был профессором, причем профессором по жукам. Сегодня я сказал бы колеоптерологом.[2] Его кабинет был увешан ящиками с насаженными на булавки жуками. Маленькими, большими, огромными. Переливающимися зелеными, коричневыми, черными, золотистыми, в крапинку. Целый день отец Мика сидел за массивным столом, на котором чего только не было: микроскопы, блюдечки, пузырьки, жуки, авторучки, исписанные и еще чистые листы бумаги, лупы. Жестяная банка, откуда торчали карандаши всех цветов. Большая корзинка, где лежала еще дюжина трубок. Один раз в неделю он ходил в университет и объяснял своим студентам разницу между жужелицами, жуками-точильщиками и колорадским жуком. Жужелицы бегают, жуки-точильщики стучатся головой о дерево, а колорадский жук сидит на картофельной ботве и жрет ее. Отец Мика никогда не пел, но с раннего утра до позднего вечера оглушительно громко крутил пластинки. Он слушал Монтеверди, Бикса Бейдербека, Карло Гезуальдо, Бетховена, Бадди Бертина и его джаз-банд, Дворжака — все вперемешку. Погруженный в изучение лапки жука-оленя, он, не претендуя на музыкальность, насвистывал под мелодию пластинки. Сейчас он как раз слушал что-то очень громкое. Мать продолжала напевать, не обращая внимания на удары литавр.

Крейс уже подошел к двери.

— И тостер включайте.

Я поднял голову.

(Мои родители, замечу в скобках, были людьми обычными. Мама, одинаковая, что в ширину, что в высоту, этакий шарик, теплая, пахнувшая молоком. Она любила смеяться и много болтала. Папа был молчаливее и серьезнее мамы. Худощавый, почти тощий, — мне он все равно казался великаном — он работал на городской электростанции. Заботился о том, чтобы в городе не гас свет, каким образом он это делал, я и сегодня не знаю. Может, он выкручивал и вкручивал предохранители, может, его должность была важнее, и он чинил линии электропередач, если грозило отключение света, потому что где-то на перевале Сен-Готард дерево снова упало на высоковольтную линию. Во всяком случае, он всегда носил синий комбинезон.

— Что с вами?

Когда вечерами он возвращался домой, то открывал бутылку пива — удар ребром ладони по крышке, он всегда открывал бутылку с первого раза — и делал большой глоток. Вздыхал с облегчением. Потом протягивал бутылку мне:

Кладя сливочное масло на сковороду и ставя ее на огонь, я чувствовал, что Крейс смотрит на меня.

— На, глотни разочек.

— Вы о чем? — произнес я безразличным тоном. Чтобы не встречаться с Крейсом взглядом, я сделал вид, будто сосредоточенно готовлю завтрак.

Я выпивал один глоток. Мне не очень нравилось пиво, но так здорово вдвоем — как мужчина с мужчиной — отметить конец рабочего дня.

— Вы на себя не похожи. Что-то случилось? — В голосе старика слышалась паника. Нужно было его успокоить.

А еще надо сказать про сестер — старшую и младшую. Старшая была похожа на мать, такая же толстая и смешливая. Младшая — совсем еще маленькая, слишком маленькая, чтобы стать скво племени навахо, да, собственно говоря, для всего еще слишком маленькая.)

— Да просто задумался. Роман плохо идет.

— Пойдем в сад виллы господина Кремера, — сказал Мик, когда он все-таки выпил свое утреннее молоко. — Я возьму мое перо.

— Не сегодня, — ответил я и почувствовал, что сердце у меня заколотилось. — Лучше на стройку.

— Боюсь, здесь я не могу помочь вам советом. — Крейс опустился на стул. — Вы же знаете мое отношение к этому занятию, будь оно проклято.

— Почему?

Я помешал яичницу, намазал на тост сливочное масло, переложил все на тарелку и поставил ее перед Крейсом.

— Или на военный карьер. Или и туда, и сюда.

— Что у вас с пальцем?

Мы пошли напрямик через луг к стройке, она была так далеко, что вначале мы видели только смутное пятно. Еще несколько недель тому назад там было пусто, а сейчас стояло здание, правда еще не достроенное. Вот это вилла! То есть позднее вот это будет настоящая вилла! Стены уже стояли, хотя и неоштукатуренные. Красные жженые кирпичи с круглыми дырочками. Крыши пока не было. Стропила под углом торчали в небо, а там, где они сходились, лежала доска длиной во весь дом. На ней — одно из этих майских деревьев, украшенная разноцветными лентами елка, которая напомнила мне маму Мика. Окна без стекол. Вокруг дома леса, строительный мусор, в сторонке — туалет. Деревянный барак для рабочих. Но ведь сегодня воскресенье, рабочих на стройке не было, и архитектор тоже вряд ли приедет. Архитектора мы никогда не видели, как господина Кремера, и он, как и господин Кремер, внушал нам величайший ужас.

— Порезался, — ответил я, показывая на нож на столе. — Когда разбивал яйца. Должно быть, в облаках витал в ту минуту. Но вы не волнуйтесь: я хорошенько вымыл руки перед тем, как стал готовить завтрак.

— Даже если несколько капель крови и упали бы в яйца, что с того? — Крейс положил в рот ложку аморфной смеси и причмокнул. — Яичница была бы еще вкуснее, если б в нее попала частичка вас. — Тон у него был кокетливый, но неприятный. Я подумал, что сейчас самое время спросить его про ключ.

Мы бегали по поперечным балкам пола, на которые еще не положили паркет. Быстрый бег по комнатам, особенно на втором этаже, был испытанием нашего мужества, балки лежали так далеко одна от другой, что мне приходилось делать огромные прыжки над зияющей пропастью. При приземлении каждый раз надо было умудриться сохранить равновесие, но лучше вообще не останавливаться, а сразу прыгать на следующую балку. И так до противоположной стены. Однажды Рикки Ваннер свалился со второго этажа и, не задев будущего пола на первом этаже, упал в подвал, где и приземлился на кучу песка. Он выбрался оттуда на свет Божий с кривой улыбкой, словно ничего не случилось. Но мы, Мик и я, прыгали с балки на балку с замечательной точностью и хохотали, когда оказывались у другой стены. Потом мы набрали в подвале ведро цемента. Все-таки это была кража, и мне было не по себе, пока я стоял рядом с Миком и смотрел, как он горсть за горстью наполнял ведро. (Ему хотелось построить пруд для рыб.) А потом мы пробежали еще несколько сотен метров до военного карьера, который, невидимый до последней минуты за зарослями сухой травы и не огороженный решеткой, скрывался в глубине. Очень крутая, почти отвесная стена из белого щебня, пропасть глубиной в двадцать или тридцать метров. Внизу, очень далеко, виднелось дно, на нем — кучи щебня и камней разного размера. Больших, средних, мелких. Вокруг них следы грузовиков, которые въезжали в карьер с другой стороны.

Мик прыгнул первым. Щебень посыпался вместе с ним, и он заскользил в пропасть, удерживая руками равновесие с ловкостью нынешних сноубордистов. Вот он уже стоит внизу и машет мне рукой.

Я сел рядом с Крейсом, чуть придвинулся к нему на стуле. Моя близость вызвала у старика странную реакцию. У него на щеках проступил слабый румянец, в глазах появился озорной блеск.

Я тоже ринулся вниз. Но, в отличие от Мика, я вызвал настоящую лавину щебня и вскоре беспомощно барахтался в ней, увлекаемый камнями вниз. Я старался сохранить равновесие, боролся за свою жизнь и в ужасе размахивал руками, почти как Мик, только совсем некрасиво. Словно Икар, у которого расплавилась половина оперенья. Когда я очутился внизу, голова торчала над щебнем, но сам я по грудь был засыпан камнями.

— Гордон?

— Мик! — закричал я. — Мик!

— Да?

Я чуть не заплакал. Потому что как раз увидел, как этот чертов Мик выбегает через въезд в карьер, тот, что для грузовиков. Он исчез в лесу. Я попытался освободить руки — мне это удалось, ну, скажем, минут за десять, которые показались целой вечностью, — и начал откапывать себя из щебня. Лопаты у меня не было, были только руки. Но когда я отбрасывал в сторону горсть щебня, на его место тут же насыпалось ровно столько же. Я немножко поплакал. А потом упрямо продолжил копать, прошла еще одна вечность, и мне удалось наконец освободить от щебня правую ногу. Я потянул себя за левую. Ступня за что-то зацепилась, я тянул и тянул, пока нога не показалась из камней. А вместе с ней что-то белое, странное, бесформенное. Из последних сил я вытащил и это нечто наружу. Кость. Большая, немыслимо большая кость, ослепительно белая, блестящая, словно ее десять миллионов лет мыли двадцать миллионов ливней. Я взвалил эту штуковину на плечо — она была тяжелая, как дерево, — и пошел к строящейся вилле той же дорогой, что и Мик. А он, мой лучший друг, сидел на куче песка, и в ногах у него стояло ведро с ворованным цементом.

— По-моему, утром кто-то опустил письмо в почтовый ящик. Наверняка, это какой-то мусор — рекламный листок или что-то подобное, но, думаю, все же мне следует проверить. В конце концов, когда вы последний раз заглядывали в почтовый ящик?

— Ну наконец-то, — сказал он, — а это что?

Крейс положил нож с вилкой и задумался.

— Кость, — ответил я. — Я ее отрыл. Наверно, это кость мамонта.

— Пожалуй, несколько недель назад. Ну да, когда вынимал ваше последнее письмо. С тех пор ни разу. А зачем? Как вы сами сказали, вряд ли там будет что-нибудь важное.

— Или, — Мик приподнял мою огромную находку, — динозавра.

— Да, но если регулярно не вынимать почту, то скоро письма начнут вываливаться из пасти дракона прямо на улицу.

— Они умели летать и закрывали собой все небо, когда спускались с высоты.

— Ну и что? — Крейс вновь взялся за нож с вилкой. — Какая разница? Зато это послужит уроком назойливым негодяям. Пусть знают, что мы даже не читаем тот вздор, что они суют нам в дверь.

Мик кивнул:

Я решил повторить попытку, изменив тактику. Глубоко вдохнул.

— И жили в основном в карьерах.

— Боюсь, я должен кое в чем вам признаться.

Мы еще несколько раз пробежались по балкам второго этажа и взобрались на конек крыши, потому что стремянка строителей все еще стояла у самой верхней балки. Вначале рискнул Мик, он очень осторожно поднимался со ступеньки на ступеньку, потом отважился и я. Отсюда сверху было все видно. Слева, вдали — наш дом, дом Мика, вилла господина Кремера и даже низкий дом Белой Дамы — маленькая деревня на плато, жилой островок среди лугов и полей, вишневых садов, за которыми, глубоко внизу, виднелись далекие крошечные дома города. Блестящая лента Рейна исчезала за горизонтом, который справа назывался Германией, а слева — Францией.

Крейс перестал есть и посмотрел на меня. Я облизнул губы, судорожно сглотнул.

С другой стороны, поближе, находились батареи, смешные с нынешней точки зрения военные укрепления, с помощью которых жители Базеля когда-то пытались защищаться от восставших жителей пригородов, и водонапорная башня. Она мощно возвышалась над окружающим ландшафтом. Еще можно было разглядеть несколько домов. За ними — голубые холмы Юрских гор. Несколько прохожих на улице, которая вела к строящейся вилле. Женщина в красном платье, двое мужчин в шляпах. Вокруг них носилась собака, время от времени один из мужчин бросал палку, а собака восторженно бежала за ней.

— Я знаю, вы велели мне никому не давать этот адрес… — Лицо Крейса при этих словах исказилось от гнева, из его приоткрывшегося рта выпали несколько недоеденных кусочков пищи. — Но, понимаете, мне пришлось написать своей девушке. Элайзе. Она в Лондоне. Незадолго до моего отъезда сюда мы с ней расстались, даже не объяснились толком. Она стала встречаться с одним из наших лекторов, а мне она до сих пор не безразлична. Перед отъездом я столько гадостей ей наговорил, потом сам пожалел. Поэтому я должен был написать ей и рассказать о своих чувствах. Есть такие вещи, о которых даже по телефону не скажешь — только в письмах.

— Архитектор! — прошептал Мик едва слышно. — Уже почти в доме! — Он показал на улицу и рванул, прямо как заяц, через балки. Я торопливо спустился по стремянке и, добравшись до пола, услышал громовой голос, раздававшийся с первого этажа. Я украдкой заглянул вниз. За дверью, там, где должен был начинаться пол первого этажа (его еще не постелили), стояли тот мужчина, который бросал собаке палку, рядом с ним второй мужчина и дама в красном платье, они пытались тоже увидеть комнату. Собака, это был пудель, норовила просунуть голову между ног дамы. На мужчинах были широкополые шляпы, поэтому я не смог разглядеть их лица. Только лицо женщины, раскрасневшееся, вспотевшее, да ее платиновые волосы. Мужчина, которого я посчитал архитектором, а это наверняка он и был, что-то объяснял.

— Ну да, понимаю. — Черты Крейса разгладились.

В конце концов, я говорил правду. Во всяком случае, чувства мои были искренни.

— Квадратных метров! — выкрикивал он. — Проект. Солнечное освещение. Центральное отопление. — Он показывал то в одну сторону, то в другую, к счастью, не наверх.

— Я знаю, что нарушил ваши правила, но я прошу только одно: позвольте мне достать и прочитать письмо.

Я проскользнул, насколько мог, бесшумно к противоположной стене. Туда, где находилась лестница. Но когда я почти добрался до нее, эти трое уже начали подниматься мне навстречу. Я слышал их шаги, словно шаги трех рыцарей, а голос архитектора, не замолкавший ни на минуту, звучал как голос карающего ангела из преисподней. Ну и что мне оставалось, я вылез через окно на леса и прыгнул вниз. Живым я не дался бы в руки врага. Я целился на кучу песка и даже попал в нее левой ногой, но правая пришлась на доску, из которой торчал большой гвоздь. Он вонзился сквозь резиновую подошву моего кеда прямо мне в ногу. Я не закричал, конечно, нет: навахо, который чувствует у себя за спиной архитектора, не кричит. Я вытащил гвоздь из ступни, взвалил на плечо доисторическую кость и помчался через луг, оставляя за собой кровавый след. Далеко передо мной бежал Мик, сильно наклонившись набок, потому что в правой руке он нес ведро с цементом. Я ворвался в дом, угодив прямо в объятия мамы, она поставила меня в ванну, ополоснула с ног до головы из шланга — ручей крови на полу ванны, а в нем кость динозавра, — залила рану йодом и умело перевязала. Я уже не был индейцем. И безудержно плакал.

— Надеюсь, вы не сообщили ей мое имя?

Следующие несколько дней мы все-таки играли в саду господина Кремера. Просто Мик этого хотел, а я ничего не придумал, чтобы отговорить его. Естественно, я нервно оглядывался, тут ли господин Адамсон. В конце концов, это наш с ним секрет, и я не должен был просто так приходить к нему с Миком. Но он не появлялся. Только один раз, когда я, убегая от Мика, с пронзительным криком заворачивал за угол, мне показалось, что я на секунду его увидел. Он высунул голову из-за угла сарая, в котором лежали садовые инструменты, тачки, давно заржавевшие лопаты и мотыги. Но может, я и ошибся. Лицо господина Адамсона исчезло так же быстро, как появилось. Словно очень яркий фонарь, который кто-то включил на мгновение и сразу выключил. Мик нашел меня и бросился в бой. И вот мы катаемся по земле, я внизу, мой лучший друг наверху, кряхтим и пыхтим.

— Я победил! — закричал Мик и вскочил на ноги.

— Конечно. То есть, конечно, не сообщил. И не только ей. Вообще никому. Я просто сказал, что живу по этому адресу, пытаюсь писать роман и смотрю за домом, хозяин которого путешествует за границей.

Так что прошло несколько дней, прежде чем я пришел в сад один. Мик сидел за какой-то проступок в школе, а потом он еще должен был идти на лечебную физкультуру, на нее школьный врач посылал тех, кому угрожаю искривление позвоночника или кто начинал сутулиться. Когда я пролез через дыру в самшитовой изгороди — не знаю почему, но я тащил с собой кость динозавра, — господин Адамсон уже сидел на скамейке. Вытянув ноги, закрыв глаза и подставив лицо солнцу, он улыбался. Может, он дремал и ему снились цветы, те, что росли вокруг него. Над ним кружила пчела, а он не просыпался. Но потом все-таки поднял голову, когда я бежал по высокой траве. Я взобрался на скамейку рядом с ним. Он уселся попрямее и снова немножко отодвинулся от меня.

Крейс прищурился, глядя на меня так, будто пытался проникнуть в мою душу.

— Мамонт? — спросил он, показывая на кость.

— Что ж, ладно, — произнес он. — Но только на этот раз. — Он помолчал, доедая завтрак. — А что произошло между вами? Между вами и…

— Динозавр. Они умели летать и могли, пикируя, схватить ребенка, а иногда и взрослого мужчину. Я ее откопал в карьере.

— Элайзой.

— Раньше я тоже копал, — сказал господин Адамсон. — Искал клад.

— Да, между вами и Элайзой.

— Ну и как? Нашли?

Казалось, Крейс проявляет неподдельный интерес к моей судьбе, поэтому я рассказал ему немного об Элайзе, о том, как мы познакомились, как сильно она мне нравилась. Когда я закончил свой рассказ, Крейс встал со стула и велел ждать в кухне, пока он сходит за ключом. По звуку его шагов я пытался понять, куда он направился, чтобы определить местонахождение ключа, который мог мне еще не раз понадобиться. Насколько я мог судить, Крейс прошел через портего и свернул в коридор, который вел в его спальню и кабинет. Я вспомнил, что видел какие-то ключи в его письменном столе, где также хранилась прядь волос.

— Не такой древний, как эта кость. — Господин Адамсон с восторгом глядел на нее. — Давай поиграем в прятки? Я уже целую вечность не играл в прятки.

— Вот, пожалуйста, — сказал Крейс, возвращаясь в кухню и протягивая правую ладонь, на которой лежал ключ, совсем крошечный, будто от кукольного домика. — Ключ ко всем тайнам — только очень маленьким.

Вначале мы, понятное дело, тянули жребий, кому водить первым. Я пробормотал считалку про мужика, у которого сломалось колесо, и спросил, сколько надо гвоздей. Господин Адамсон знал ответ:

Он хохотнул над своей плоской шуткой, и я, чтобы не испортить ему настроение, рассмеялся вместе с ним.

— Три!

— Что ж, давайте спустимся, посмотрим, что там, в ящике, да?

Я проиграл.

Крейс отвернулся от меня и направился к двери. Я понял, что должен придумать что-то еще.

Ну я скрестил руки, положил их на стену виллы господина Кремера, уткнулся в них головой, закрыл глаза (вначале я даже крепко зажмурился), громко сосчитал до пятидесяти и закричал:

— Гордон? Гордон, подождите, пожалуйста. Я должен еще кое-что вам сказать.

— Я иду искать!

— Да, слушаю.

Господин Адамсон пропал. Я отошел на два-три шага от стены, достаточно далеко, чтобы видеть даже садовые ворота, но все-таки не настолько далеко, чтобы господин Адамсон смог коварно выскочить рядом и раньше меня добежать до стены. Потому что если играть в прятки по правилам, то вода должен не только найти того, кто прячется, но и еще первым ударить рукой по тому месту, где стоял с закрытыми глазами. Может, господин Адамсон притаился под самшитовой изгородью? Спрятался среди маргариток? Забрался на магнолию?

— Это очень деликатное дело.

Мне понадобилось много времени, прежде чем я нашел его в бочке с водой, откуда он вылез совершенно сухим. Я быстрее его добежал до стены и с облегчением прокричал:

— Раз, два, три! Тебе водить!

Я притворился взволнованным и смущенным. Потупился, словно напроказивший мальчишка.

Теперь водой стал господин Адамсон. Его очередь была стоять у стены, закрывать глаза, громко считать и кричать: «Я иду искать!» Он тут же нашел меня, хоть я, затаив дыхание, скорчился за тачкой и закрыл глаза.

— Адам… да в чем дело-то? — Тихий голос Крейса исполнился нежности. — Ну-ка, давайте присядем.

Мы вновь сели за кухонный стол. Я заметил, что Крейс положил ключ рядом со своей пустой тарелкой, на край стола.

Потом мы несколько раз пробежались наперегонки, от задней стены сада до той, что выходила на улицу, и обратно. Господин Адамсон стрелой летел рядом со мной, а я тогда пробегал стометровку еще за секунды — скажем, за четырнадцать и восемь, — и только на последних метрах немного отстал. Словно недалеко от цели снизил темп.

— Мне ужасно неловко. Это оч-чень лич-личное, — произнес я, нарочно запинаясь. — Даже не знаю, чем вы можете помочь. Но я больше не могу держать это в себе.

— Молодец! — похвалил он меня, когда я, сияя от гордости, остановился у ворот. — Ты выиграл!

Крейс пристально смотрел на меня, буквально прожигал взглядом. Я видел, что он заинтригован.