— Да, да… Я позвоню. Целую! — крикнула на прощание Мария и закончила разговор.

В этот момент на лестнице послышались тяжелые шаги Сиввинга, а через несколько секунд Белла отчаянно царапала когтями дверь прихожей.

Ребекка впустила собаку. Белла тут же помчалась на кухню к мискам Веры. Еды там не оказалось, и, облизав пустую посуду, Белла зарычала на остановившуюся поодаль Веру. Потом обе собаки приветствовали друг друга и принялись играть на тряпичном коврике.

— Что за погода! Смотри! — пыхтел Сиввинг, стряхивая с плеч снег, успевший спрессоваться в обледенелую лепешку.

— Брррр… — поежилась Ребекка, — а в Стокгольме сейчас поют: «О прекрасный теплый май…»

— Да, да, — нетерпеливо закивал Сиввинг, — однако возвращаться домой после майского костра[34]по стокгольмским улицам небезопасно.

Старик не любил, когда Ребекка сравнивала Стокгольм и Кируну не в пользу последней. Он боялся снова потерять ее в столице.

— У тебя есть время? — спросил Сиввинг.

Ребекка состроила жалостливую мину и хотела было сказать, что ей надо на работу, но Сиввинг не дал ей раскрыть рта.

— Нет, я не собираюсь просить тебя убрать снег, — продолжал он. — Просто здесь есть один человек, с которым тебе надо встретиться. Это касается тебя, точнее Вильмы Перссон и Симона Кюро.



Ребекке стало не по себе, стоило только им с Сиввингом переступить порог дома престарелых «Фьелльгорден». Они, как могли, тщательно стряхнули с себя снег в подъезде с желтыми стенами и поднялись по лестнице, выложенной серым пластиком. Тканые обои и практичная сосновая мебель оставляли ощущение казенного заведения. За столом на кухне в инвалидных креслах завтракали два человека. Один из них опирался на подушки, чтобы не свалиться на бок. Второй повторял: «Да, да, да…», с каждым разом все громче, пока служительница не положила ему на плечо руку. Сиввинг и Ребекка прошмыгнули мимо, стараясь не смотреть в их сторону.

«Только не это, — думала Ребекка. — Все, что угодно, только не палата с умирающими стариками. Не дай бог дожить до того дня, когда тебе будут подтирать задницу; кончить свои дни так, сидя перед телевизором в окружении сотрудников с ласковыми голосами и злыми спинами».

Сиввинг быстро шагал впереди нее по коридору в поисках нужной комнаты. Похоже, ему тоже было здесь неуютно.

— Нам нужен Карл-Оке Пантцаре, — прошептал Сиввинг. — Мой кузен знал его. Они много общались в молодости. Я слышал, в годы войны оба примкнули к движению Сопротивления, хотя мой кузен ничего не рассказывал об этом…

Сиввинг остановился у двери, на которой висел плакат с изображением пожилого человека.

— Подожди-ка, — пыхтел он, схватившись за поручень, укрепленный вдоль стены, чтобы самостоятельно передвигающиеся старики могли за него держаться. — Мне надо перевести дух.

Он потер ладонями лицо и тяжело задышал.

— Я скверно себя здесь чувствую, — говорил он, — хотя здесь довольно уютно. Здесь работают очень милые девушки, есть дома, где старикам гораздо хуже. Тем не менее… Неужели это мое будущее? Пообещай, что пристрелишь меня, если дело дойдет до этого! Тебя ни в чем не обвинят.

— Хорошо, — кивнула Ребекка.

— Прости, я забыл про тот случай со священниками, — вдруг опомнился старик. — Это все равно что говорить о веревке в доме повешенного.

— Я все понимаю…

— Просто мне плохо, — оправдывался Сиввинг. — Пойми, я не могу не думать об этом, особенно сейчас… — Он кивнул на парализованную сторону.

— Обещаю, что, насколько хватит моих сил… — начала Ребекка.

— Знаю, знаю… — Сиввинг махнул на нее здоровой рукой.

— А какие названия дают таким местам! — возмущался он. — «Фьелльгорден», «Сольбакен», «Росенбакен»[35]…

Ребекка засмеялась.

— Есть еще «Глэнтан»[36], — добавила она.

— Напоминает баптистскую листовку… Мы пришли. Помни, — предупредил Ребекку Сиввинг, — даже если у старика не все благополучно с краткосрочной памятью, не обманывайся на его счет. Долгосрочная память — это совсем другое.

С этими словами он постучал в дверь и вошел, не дожидаясь приглашения.

У Карла-Оке Пантцаре аккуратно зачесанные назад седые волосы. Брови и бакенбарды кустистые, с торчащими там и тут жесткими прямыми волосками, как это бывает у стариков. На нем рубашка, пуловер и галстук. Безупречно чистые брюки выглажены в складку. Сразу видно, что в свое время он был щеголем. Ребекка обратила внимание на его пальцы с чистыми, ровно подстриженными ногтями.

Старик радостно пожал гостям руки. Но за внешней приветливостью Ребекка разглядела страх. «Встречался ли я с ними раньше? Знают ли меня эти люди?» — читала она в его глазах.

Сиввинг поспешил развеять его сомнения.

— Я Сиввинг Фъельборг, — представился он, — из Курраваара. В молодости меня все звали Эриком. Арвид Фъельборг — мой кузен. Точнее, был им, он уже много лет как умер. А это Ребекка Мартинссон, — Сиввинг повернулся к своей спутнице. — Внучка Альберта и Тересии Мартинссон. Она тоже из Курраваара, но вы никогда не встречались.

Карл-Оке, казалось, расслабился.

— А, Эрик Фъельборг! — обрадовался он. — Конечно, я тебя помню. Но как же ты постарел!

Пантцаре подмигнул в знак того, что шутит.

— Да брось! — Сиввинг притворился обиженным. — Я все еще подросток.

— Эээ… — усмехнулся Карл-Оке, — подростком ты был давно.

Гости с благодарностью приняли предложение выпить по чашечке кофе, а потом Сиввинг вспоминал, как Пантцаре с его кузеном занимались когда-то подводным ловом в Йиекаяуре.

— Арвид рассказывал, как вы ездили на велосипедах в город на танцы, — смеялся Сиввинг. — Тринадцать километров от Курра — сущий пустяк. Но стоило встретить где-нибудь на полдороге девушку из Кааласлупа — и планы менялись. Сначала Арвид ехал к ней в гости, а потом уже ему предстояла долгая дорога домой. А в шесть утра надо было вставать и доить корову, поэтому он частенько дремал за этим занятием. Дядя Альгот сильно ругался…

Далее последовала обычная в таких случаях перекличка родственников. Одна из сестер Карла-Оке снимала жилье в Лахенпера. Сиввинг полагал, что у Уттерстрёма, однако Карл-Оке утверждал, что у Хольквиста. А один из кузенов Сиввинга, брат Арвида, и один из братьев Карла-Оке очень любили лыжи и даже выступали на соревнованиях в Сопперо, где обошли многих известных спортсменов из Виттанги-ярви.

Они вспомнили, кто чем болел. Перечислили умерших, переехавших в город и унаследовавших родительский дом. И когда, наконец, Сиввингу показалось, что Пантцаре достаточно расположен к нему, он решил без обиняков приступить к делу. Насколько ему известно, Карл-Оке, как и оба кузена Фъельборга, в годы войны примкнули к движению Сопротивления в Норрботтене. И вот сейчас Ребекка — а она прокурор из Кируны — расследует убийство двух молодых людей, которые искали некогда затонувший в озере Виттанги-ярви немецкий самолет.

— Скажу прямо, потому что уверен, что все останется между нами: есть основания полагать, что к убийству причастен Исак Крекула из Пиили-ярви.

Карл-Оке нахмурился:

— И почему вы пришли именно ко мне?

— Потому что нам нужна помощь, — объяснил Сиввинг. — А я не знаю никого другого, кто мог бы быть в курсе дела.

— Может, не стоит бередить старые раны? Разве Арвид не говорил тебе, что он думал на этот счет?

Карл-Оке поднялся со стула и взял с полки старый фотоальбом.

— Вот, взгляните, — предложил он, доставая из альбома газетную вырезку, судя по дате, пятилетней давности.

«Ограбление пенсионеров» — гласил заголовок.

В статье рассказывалось об убийстве в восемьдесят втором году девяностошестилетнего старика и его жены в их доме в поселке Боден. Ребекка пробежала глазами текст, в котором сообщалось, что женщину нашли задушенной, с привязанной к лицу подушкой. Ее избили, лишили жизни, и тело ее, как оказалось, было «осквернено» после смерти.

«Что они имели в виду?» — подумала Ребекка.

— Ей засунули во влагалище грязную бутылку, — пояснил Карл-Оке, как бы прочитав мысли гостьи. — Мужчина еще дышал, когда в семь утра в их дом пришла сиделка, чтобы сделать женщине укол инсулина. Но он был так жестоко избит, что скончался в больнице. Полиция, если верить этой статье, обходила дома окрестных жителей и расспрашивала, не видел ли кто чего. Однако, судя по всему, безрезультатно. Насколько удалось выяснить, у супругов в доме не хранилось ни больших денег, ни каких-либо других ценностей.

— Он был один из нас, я знал его, — продолжал Пантцаре. — И никакой это был не грабеж, я совершенно уверен. Вероятно, неонацисты, Национальный шведский фронт или какие-нибудь другие правые экстремисты разузнали, что он сражался на стороне Сопротивления. Конечно, полной уверенности у меня нет, слишком давняя история. Но молодежь выказывает привязанность старым идеям именно в такой форме. Они заставили старика смотреть, как умирает его жена. Зачем грабителям ее насиловать? Они хотели помучить его. Они до сих пор выслеживают нас и, когда находят…

Старик недоговорил, мотнув головой.

«Он боится, — поняла Ребекка. — Легче рисковать жизнью молодому и здоровому, чем старому и немощному, которому остается только одно — ждать».

— Тогда мы были вынуждены действовать, — продолжал Пантцаре, будто для самого себя. — Один за другим приходили немецкие корабли в порт Лулео. Многие из них нигде не регистрировались. Они забирали руду, а выгружали оружие, обмундирование и продовольствие. Официально считалось, что это всего лишь перевозка грузов. К черту! Я видел на тех кораблях подразделения СС, которые транспортировались в Норвегию или на Восточный фронт. Мы подумывали о диверсиях, но это означало бы воевать против собственной страны. Ведь эти грузы и корабли охранялись шведскими таможенниками, полицейскими и военными. Если бы мы находились в оккупации — тогда другое дело. Гораздо больше проблем создавало немцам Сопротивление в Норвегии и даже в Арктике, чем на территории официально «нейтральной» Швеции.

— А что ты все-таки мог бы рассказать о предприятии Крекула? — настаивал Сиввинг.

— Толком ничего не знаю, грузоперевозками занимались многие, — отвечал Карл-Оке. — Но я слышал, один из владельцев такого предприятия работал информатором у немцев. По крайней мере, один. И это нас пугало: слишком много сил и средств мы положили на «Кари».

— Что это? — поинтересовалась Ребекка.

— Норвежское движение Сопротивления. Имело разведывательную базу и на территории Швеции, неподалеку от Турнетреска. Его называли «Кари», а его радиостанцию — «Брюнхильдой». Она принимала информацию от десяти подчиненных станций в Северной Норвегии и пересылала ее в Лондон. Работала от паровой турбины, которая располагалась в яме, так, что ее можно было обнаружить не далее чем с расстояния пятнадцати метров.

— А другие базы были?

— Много, — кивнул старик. — Нас поддерживали английские и американские спецслужбы. Они содержали подразделения разведки, помогали устраивать диверсии, рекрутировать новых сотрудников, обучать их обращаться с оружием, взрывными устройствами…

— Это они помогли англичанам потопить «Тирпиц»[37], — подсказал Сиввинг.

— Нужно было обслуживать и радиостанции, и ветровую турбину, — продолжал Карл-Оке, — обеспечивать сотрудников одеждой и продовольствием. Каково нам было нанимать водителей, зная, что один из них работает на гитлеровцев! Однажды я направлялся в Пэльтса с новым шофером, парнем из Ронео. Мы везли пистолеты-пулеметы «карл-густав». Выбрали кратчайший путь через Кильписъ-ярви. Эта дорога контролировалась немцами, и они остановили нас на пропускном пункте. Вдруг мой шофер бегло заговорил по-немецки, да еще и в приказном тоне. Я думал, он меня выдаст, ведь я даже не подозревал, что он знает немецкий. Я был готов выскочить из машины и броситься наутек. Но немцы лишь посмеялись над нами и не стали задерживать после того, как мы дали им несколько пачек сигарет. Оказалось, мой спутник шутил с ними. Я потом отругал его. Он должен был сказать мне, что знает язык! Хотя в то время по-немецки говорили многие. Его все изучали в школе, как сейчас английский… Ну, стало быть, в тот раз все обошлось.

Карл-Оке замолчал. Что-то страдальческое мелькнуло в его глазах.

— А были случаи, когда не все проходило так гладко? — поинтересовалась Ребекка.

Карл-Оке снова взял фотоальбом и показал гостям снимок, сделанный, судя по его виду, в сороковые годы. На нем улыбающийся молодой человек с вьющимися светлыми волосами, одетый по-летнему, стоял в лесу, прислонившись к сосне. Одной рукой он обхватил свое плечо, другой держал трубку.

— Аксель Вибке, — назвал его Карл-Оке Пантцаре. — Он был с нами в Сопротивлении. — Тяжело вздохнул и продолжил: — Трое датских военнопленных бежали с немецкого грузового судна, бросившего якорь в порту Лулео, и попали к нам. У дяди Акселя была крытая соломой хижина неподалеку от Сэвеста, там он и поселил беглецов. Однако однажды хижина сгорела, и все трое погибли. Решили, что это был несчастный случай.

— А ты как считаешь? — спросил Сиввинг.

— А я считаю, что с ними расправились, — отвечал Карл-Оке. — Немцы узнали, где находятся датчане, и сожгли их. Мы так и не узнали, кто их выдал.

Карл-Оке сжал губы. Ребекка еще раз взглянула на фотографию в альбоме и пролистнула страницу. Она увидела снимок, на котором Аксель Вибке и Карл-Оке Пантцаре стояли по обе стороны от симпатичной женщины в цветастом платье. Она выглядела совсем молодой. Прядь волос падала на лицо, закрывая глаз.

— А вот вы вместе, — сказала Ребекка. — Кто эта девушка?

— Одна из подруг Акселя, — ответил Карл-Оке, даже не взглянув на снимок. — Он любил женщин, они приходили и уходили.

Ребекка вернулась к первой фотографии. Похоже, эту страницу в альбоме открывали часто: с краю остались следы пальцев и бумага была темнее, чем везде в альбоме. В кадр попала и тень фотографа.

«Щеголь, — подумала Ребекка, глядя на молодого человека. — Как он позирует! Лениво откинулся, прислонившись к сосне с трубкой в руке».

— А кто снимал? — спросила она Пантцаре.

— Я, — хрипло ответил тот.

Ребекка огляделась. Она обратила внимание на отсутствие в комнате детских фотографий. Свадебных снимков она тоже нигде не видела.

«Он был тебе не просто приятелем», — догадалась Ребекка, вглядываясь в лицо Акселя.

— Ему понравилось бы, что вы сейчас помогаете нам, — заметила она, — что с годами вы не утратили мужества.

Карл-Оке кивнул, и его глаза заблестели.

— Я знаю не так много, — вздохнул он, — в том числе и о водителях. Англичане говорили нам, что среди шоферов есть доносчик и нам надо быть настороже. Они беспокоились и за нашу радиостанцию, и за разведку. Они называли этого неизвестного информатора Лисой. А Исак Крекула был с немцами на дружеской ноге, сделал для них немало рейсов, и они, конечно, платили ему…



— Возьми себя в руки, — раздался голос Туре Крекула.

Он стоял у постели Яльмара в его спальне и смотрел, как брат натягивает на голову одеяло.

— Я знаю, что ты не спишь и не болен. Хватит! — закричал он.

Туре подошел к окну и поднял жалюзи таким резким движением, что, казалось, лопнули веревки. Словно хотел, чтобы жалюзи выскочили в окно, в метель.

Не дождавшись Яльмара на работе, брат взял запасные ключи и заявился к нему домой. Впрочем, дверей на ночь в поселке никто не запирал.

Сейчас Яльмар молчал. Он лежал под одеялом как мертвый. Туре хотел растормошить брата, но что-то его удерживало. Он не решался. Этот человек в постели Яльмара не был похож на Яльмара. С тем можно вытворять что угодно. Но этот казался непредсказуемым. Туре словно слышал голос, доносившийся из-под одеяла: «Дай мне только повод, и я тебе покажу…»

Туре чувствовал собственную беспомощность. Как это тяжело, когда кто-то отказывается тебе подчиниться! Он не привык к этому. Сначала эта чертова полицейская девка, теперь Яльмар…

Разве он может чем-нибудь пригрозить брату? Он, который всегда пугал своих врагов Яльмаром!

Туре осмотрел дом. Кругом горы немытой посуды, пакеты из-под чипсов и печенья. На кухне воняет, как на помойке. Много пустых пластиковых бутылок. На полу кучи одежды. Грязные кальсоны, желтые спереди, коричневые сзади.

Когда Туре вернулся в спальню, Яльмар по-прежнему не подавал признаков жизни.

— Ну что у тебя за свинарник! — воскликнул Туре. — Смотреть противно!

Потом повернулся и вышел вон. Яльмар слышал, как хлопнула дверь.

«Я больше не могу, — подумал он. — Неужели нет никакого выхода?»

На столике возле кровати лежал раскрытый пакет сыра. Яльмар отщипнул от куска несколько раз.

Он снова ушел в воспоминания. Вот в голове зазвучал голос учителя Фернстрёма: «Ты сам решаешь, как тебе жить».

Нет, Фернстрём никогда ничего не понимал.

Яльмару не хотелось сейчас об этом думать, но его желания не имели больше никакого значения. Мысли сами хлынули в голову, словно свет в открытый объектив.

И вот Яльмару тринадцать лет. По радио передают дебаты Кеннеди и Никсона накануне президентских выборов. Кеннеди — настоящий плейбой, никто не верит, что он может победить. Но Яльмара действительно совершенно не интересует политика. Сейчас он сидит в классе, облокотившись на лакированный стол и подперев руками щеки. Они здесь вдвоем с учителем Фернстрёмом. Все остальные дети уже разошлись по домам. Теперь в классе пахнет не мокрой шерстью и деревенским домом, а книгами, пылью и влажной тряпкой, которой протирают доску. От пола несет мылом. Кроме того, само старое школьное здание имеет свой специфический аромат.

Яльмар чувствует, как во время урока учитель Фернстрём то и дело поднимает на него глаза, отрываясь от проверки тетрадей. Но мальчик избегает встречаться с ним взглядом. Он предпочитает рассматривать годовые кольца на деревянной доске, из которой выпилена крышка его стола. Он усматривает в их рисунке силуэт спящей женщины, справа от которой видит какого-то фантастического зверя, чем-то похожего на тетерева с веткой на месте глаза.

Но вот в класс заходит ректор Бергвалль, и учитель Фернстрём отодвигает стопку тетрадей в сторону.

Ректор здоровается.

— Ну что ж, — говорит он, — я беседовал с мамой Элиса Севе и докторами из Кируны. Они наложили шесть швов. Нос не сломан, однако у мальчика сотрясение мозга.

Ректор ждет реакции Яльмара, но тот молчит, как и всегда. Он смотрит то на карту Палестины, то на орган, то на детские рисунки, развешанные на стенах. Туре взял у Элиса Севе велосипед, а когда тот возмутился, объяснил, что берет лишь на время. Вспыхнула ссора. Один из приятелей Туре побежал за Яльмаром. Элис тогда очень разозлился.

И сейчас, глядя на ректора, учитель Фернстрём чуть заметно качает головой, будто хочет сказать ему, что ждать ответа от Яльмара Крекула — напрасная трата времени.

Бергвалль покраснел и даже стал задыхаться от натуги. Он говорит, что Яльмар ведет себя плохо, очень плохо. Ударить своего одноклассника крестовиной от колеса — куда это годится! В конце концов, существуют законы, которые действуют и в стенах школы.

— Но он первый начал… — бормочет Яльмар обычное оправдание.

И ректор, забирая на полтона выше, отвечает, что это ложь, что Крекула просто хочет спасти свою шкуру. Да и товарищи поддерживают его только из страха.

— Господин Фернстрём говорит, что у тебя хорошие способности к математике, — продолжает ректор.

Яльмар молча смотрит в окно, и ректор теряет терпение:

— А что толку, если ты не успеваешь по другим предметам? Особенно хромает дисциплина.

Последнюю фразу он повторяет дважды:

— Особенно хромает дисциплина.

И тут Яльмар поднимает глаза на ректора. Во взгляде мальчика сквозит презрение.

Ректора охватывает беспокойство. Не перебил бы этот чудак окна в его доме!

— Ты должен обуздать свой темперамент, — говорит Бергвалль примирительно.

А потом он сообщает, что Яльмару придется две недели находиться под надзором учителя-воспитателя. Придется на время прервать занятия и хорошенько обдумать сложившуюся ситуацию.

Наконец ректор удаляется, и господин Фернстрём вздыхает. Яльмару кажется, что он жалеет ректора.

— Почему ты подрался? — спрашивает учитель мальчика. — Ты ведь совсем не дурак. У тебя хорошие способности к математике, и ты должен изучать этот предмет дальше, пусть даже за счет других предметов. Так ты действительно чего-нибудь добьешься.

— Но… — мямлит Яльмар.

— Что «но»?

— Но папа мне не позволит. Он заставит меня работать в мастерской вместе с Туре.

— Я поговорю с твоим папой, — обещает Фернстрём. — Ты сам отвечаешь за свою жизнь, понимаешь? И если ты не станешь бороться за себя…

— Мне это не нужно, — жестко отвечает Яльмар. — Не хочу больше зубрить. Лучше пойду работать и буду при деньгах. Я свободен?

Господин Фернстрём вздыхает, и теперь это точно относится к Яльмару.

— Что ж, иди, — разрешает он.



И все-таки учитель поговорил с его отцом. Однажды, вернувшись домой, Яльмар застал Исака в страшном раздражении. Кертту пекла на кухне блины, а отец метал молнии.

— Ты знаешь, что здесь был учитель? — набросился он на Яльмара. — Ни один из моих сыновей не станет книжным червяком с очками на носу, так я ему сказал. Математика, да? Что ты о себе вообразил? Разумеется, ты слишком утончен, чтобы заниматься грузоперевозками. Это не с руки такому благородному господину. Но это грузоперевозки кормят тебя всю твою жизнь!

Он остановился перевести дух — злоба, словно прижатая ко рту подушка, душила его.

— Если ты не намерен брать на себя ответственность за свою семью — скатертью дорога! — кричал отец. — Учи свою математику, только кормись где-нибудь в другом месте.

Яльмар хотел возразить, что он не намерен заниматься наукой, что все это блажь учителя Фернстрёма, но не мог выдавить из себя ни слова. Страх перед Исаком парализовал ему язык. Но не только это.

Ведь он все понимал. Он знал про способности к математике. Ректор не преувеличивал. Фернстрём сказал об этом Бергваллю и сам не поленился съездить в Пиили-ярви, чтобы побеседовать с отцом.

— Так что ты об этом думаешь? — вконец разозлился Исак.

Яльмар молчал.

И тогда отец отвесил ему оплеуху, потом еще одну, так, что в голове зазвенело. И тут Яльмар понял, что он мог бы стать «книжным червяком с очками на носу», но другим членам семьи такая карьера не по зубам, и именно поэтому бесится сейчас Исак, так, что пена выступает на губах.

Потом Яльмар сидел на берегу озера, пряча лицо от солнца, чтобы не так горели щеки.

Он увидел двух резвившихся ворон. Одна из них выполняла в воздухе фигуры высшего пилотажа с палочкой в клюве, а вторая преследовала ее, пытаясь отнять игрушку. Первая то чертила мертвые петли, то кружилась по спирали, то вдруг устремлялась вниз и взмывала снова. Потом она повернула в сторону дерева, да так неожиданно, что, казалось, непременно должна была врезаться в ствол или ветку. Но через буквально секунду вынырнула из кроны с другой стороны, словно брошенный нож. Потом она пролетела над водой, каркнула — и, конечно, уронила палочку. Птицы еще некоторое время покружили над озером, пока им не наскучила их игра, а потом скрылись над вершинами сосен.



Я присела на мостик рядом с Яльмаром. Ему тогда было тринадцать, его щеки горели, и слезы струились по щекам, как он ни старался их сдержать. Но потом он разозлился, да так, что весь задрожал. Он ненавидел Исака за то, что тот кричал на него. Он ненавидел Кертту за то, что та все время отворачивалась от него. Он ненавидел Фернстрёма за то, что тот говорил с его отцом. Разве Яльмар просил его об этом? Он и не думал учиться дальше. Сейчас у него отняли то, что и так ему не принадлежало, так почему же он плачет?

Гнев ожег его, словно каленое железо. Яльмар поднялся, да так резко, что чуть не упал. Он разыскал Туре, который как раз менял мундштук на карбюраторе своего «Цюндаппа»[38].

— Присоединяйся, — только и сказал брат.



Господин Фернстрём, как всегда, припарковал свой «Фольксваген» на улице, в сотне метров от школы.

У Яльмара в руке лом. Он начинает с задних и передних фар, и вскоре битое стекло сверкает на асфальте, словно груда драгоценных камней.

Но этого ему мало, не вся еще злоба вышла наружу. И Яльмар бьет окна. Заднее, переднее, боковые… Удар — и вдребезги. Туре отступает на несколько шагов. Мимо проходит группа мальчишек.

— Будете болтать, в следующий раз так же затрещат ваши головы, — предупреждает их Туре.

И мальчики исчезают, словно испуганные мыши.

Туре, опираясь одной ногой на пустое окно, запрыгивает на крышу автомобиля и принимается там скакать, отчего железо прогибается. Затем то же проделывает с капотом.

Через три минуты все кончено, и самое время пуститься наутек.

— Скорее! — кричит Яльмару брат, запрыгивая на мопед и отъезжая на несколько метров.

Яльмар устал и вспотел, зато успокоился. Он никогда больше не будет плакать.

Напоследок он открывает дверь и заглядывает в портфель, который лежит на переднем пассажирском сиденье. Туре зовет брата — он боится, не увидел бы их кто из взрослых.

Бумажника в портфеле не оказалось. Зато Яльмар нашел там три книги по математике: «Большой математический словарь», «Практическую арифметику» и учебник по геометрии — да еще брошюру «Критические точки в физике», из серии «Лекции Оксфордского университета» на английском языке.

Яльмар запихнул их себе за пазуху. «Словарь» оказался для этого слишком велик, придется нести его под мышкой.



А мне пора. Я оставляю Яльмара и Туре и взмываю вверх в струях термического потока. К небу, к небу…



Мне надо навестить Ребекку Мартинссон, которая только что вернулась в свой кабинет после очередного слушания.

Речь шла о незаконном вождении автомобиля, создании беспорядка на дороге, нанесении телесных повреждений и злоупотреблении доверием истца.

Бумаги следует привести в порядок, решение суда отправить исполнителям. Ребекка понимает, что это дело займет у нее не более получаса. Но она не может, не хочет сейчас работать.

Метель стихла неожиданно, как это бывает в горах. Именно тогда, когда острее всего чувствовалось, что она никогда не прекратится, когда резкие порывы ветра бросали липкие снежные хлопья в лица прохожим. Все словно остановилось, тучи внезапно исчезли, и над головой открылось ясное голубое небо.

Ребекка смотрит на мобильник. Она еще надеется, что Монс позвонит ей или пришлет эсэмэс. За окном все сверкает на солнце: фасады, крыши домов и сугробы только что нападавшего снега.

У окна на дереве сидят две вороны. Они кричат и зовут Ребекку на улицу, хотя она об этом и не подозревает.

Ведь люди не пытаются понять пернатых. Птицы способны внушать нам сильные чувства, но мы не задумываемся почему.

Почему два десятка чирикающих на березе синичек могут пробудить в сердце такое счастье? Собакам это не под силу. Вот Ребекка поднимает глаза к небу, следит за стаей перелетных птиц, и душу ее переполняет волнение. Нечто похожее бывает, когда видишь сотни ворон, собравшихся в одном месте летним вечером и оглашающих окрестности громкими криками. Или слышишь горестный вздох совы или гагары. Или когда ласточки стучат по крыше, занятые своими птенцами.

Мы и не задумываемся о том, почему наш интерес к пернатым растет по мере того, как мы стареем. Чем ближе смерть, тем чаще люди засматриваются на птиц.

Но ведь никто не знает, когда ему суждено умереть.

Вороны кричат все громче, и Ребекка понимает наконец, что пора выйти на улицу и насладиться хорошей погодой. Вдруг ей приходит в голову, что она давно не навещала бабушкину могилу. Сейчас она направляется именно туда.

Стая ворон приземляется во дворе Яльмара Крекула. Их клювы и перья блестят на солнце.

«Черт, какие же они огромные!» — удивляется Яльмар, наблюдая за птицами в окно.

Ему кажется, что они зовут его. Когда он выходит на крыльцо, несколько птиц отскакивают в сторону, но ни одна не улетает. Они каркают или издают негромкие гортанные звуки. Яльмар сам не понимает, какое впечатление они на него производят. Он просто смотрит на них.

«Я должен навестить могилу Вильмы, — думает Яльмар. — Прямо сейчас. Никто не посчитает этот поступок странным».



Городское кладбище Кируны утопало в снегу. Между расчищенными дорожками и могильными плитами лежали высокие сугробы; идешь, словно по лабиринту. Ребекка озиралась, с трудом узнавая местность: не так-то просто сориентироваться. Почти никто не успел убраться после метели сегодня утром. Все могилы завалены снегом, искрящимся на солнце. Березы, чьи ветки опустились под тяжестью сверкающего белого груза, похожи на ворота.

Обычно Ребекка ходила здесь не спеша, читая по дороге надписи на могильных камнях. Ей нравились эти похожие на титулы старые названия: владелец поместья, лесничий, церковный управляющий, — и имена: Гидеон, Еуфемия, Лоренц.

Могилы бабушки и дедушки скрыты под сугробами. В таком состоянии они были и до утренней метели. Мучаясь совестью, Ребекка взялась за лопату.

Свежий снег легкий и воздушный, однако под ним крылись мокрые, обледенелые пласты. Солнце слепило глаза и грело спину. Ребекка подумала о том, что никогда не ощущала здесь присутствия бабушки. Нет, старушка всегда поджидала ее в другом месте: где-нибудь в лесу, иногда дома. Посещение могилы — не более чем попытка заставить себя думать о ней, быть с ней.

Хотя бабушка наверняка хотела бы, чтобы ее могила содержалась в порядке, решила Ребекка, мысленно обещая себе и бабушке почаще сюда приходить.

И вот она погрузилась в воспоминания. Ей снова пятнадцать, и она едет на мопеде из Кируны в Курраваара. Преодолев тринадцать километров, ее «Пуч Дакота» с грохотом въезжает в бабушкин двор. На плече у Ребекки висит школьная сумка. Скоро выпускной, а с осени она пойдет в гимназию. Время — больше шести вечера. Девочка находит бабушку в сарае и бросает свою куртку на край большого чугунного котла, вмурованного в стену над очагом. Зимой бабушка греет в нем воду для коров. Иногда отмачивает в нем, а потом высушивает березовые почки и дает их скотине вместе с овсом. Не раз Ребекка помогала бабушке обдирать листву с веток.

Руки у бабушки грубые и исцарапанные. Когда Ребекка была маленькой, она купалась в этом котле каждую субботу. Тогда бабушка клала на его дно дощечки, чтобы девочка не обожгла ноги.

И сейчас, у бабушкиной могилы, Ребекка вспоминала все те мирные, деревенские звуки, которых никогда больше не услышит: как скрипят губами жующие коровы; как звенит по краю ведра струйка молока во время вечерней дойки; как гремит цепь, когда скотина в стойле тянется за сеном; как жужжат мухи и щебечут ласточки.

Завидев внучку в сарае, бабушка перво-наперво отсылала ее переодеться: школьную форму надо беречь! «Зачем?» — отвечала Ребекка, принимаясь чистить корову.

И бабушка не спорила. Она только и умела, что говорить строгим голосом. Внучке с ней жилось вольготно.



Она умерла в одиночестве, пока Ребекка училась в Уппсале. «Я не должна сейчас думать об этом, — убеждала себя Ребекка. — Хуже всего, что этого я не смогу простить себе никогда».

Вспотевшая и усталая, Ребекка Мартинссон решила перевести дух, когда почувствовала, что за ее спиной кто-то стоит. Оглянувшись, девушка увидела Яльмара Крекула. Он походил на бродягу, который не раздеваясь спит в подъездах и ищет себе пропитание в мусорных баках.

Сначала она испугалась. Потом почувствовала на сердце какую-то тяжесть — охватившее ее сострадание. Он действительно выглядел несчастным. Ему плохо.

Ребекка молчала.

Яльмар смотрел на нее с удивлением: он не ожидал встретить здесь прокурора. Сам он направлялся в новую часть кладбища, к могиле Вильмы. Все недавние захоронения расчищены и убраны. Должно быть, стоило солнцу выглянуть — и родственники не замедлили появиться здесь с лопатами. Может, и в обеденный перерыв. «Любимому и незабвенному» — так написано почти на каждом памятнике. Яльмар спрашивал себя, как будет выглядеть его надгробье, если только жена Туре Лаура вообще будет заниматься его похоронами. Разве только чтобы успокоить соседей. Он остановился возле детской могилы и быстро сосчитал в уме, сверяя даты рождения и смерти, сколько же прожил на свете этот Самюэль. Два года, три месяца и пять дней. В левом верхнем углу могильной плиты — фотография мальчика. Ничего подобного до сих пор Яльмару видеть не приходилось, и дело вовсе не в том, что он бывает на кладбище слишком редко. Портрет мальчика окружали игрушки, свечи и цветы.

— Мой маленький друг, — вздохнул Яльмар, чувствуя, как слезы давят грудь.

У него не осталось сил постоять у могилы Вильмы. Он быстро прошел мимо временной алюминиевой таблички с надписью «Вильма Перссон». Подарки, цветы, тепловые свечи. Потом вернулся в старую часть кладбища и, только завидев Ребекку Мартинссон, вдруг спросил себя: «Зачем?»



Он узнал ее по плащу и длинным темным волосам. Не понимая зачем, Яльмар подошел к ней и остановился поодаль. Она испугалась его, это он заметил.

Яльмар хотел сказать этой женщине, что бояться ей нечего, но молчал. Просто смотрел на нее, как идиот. Собственно, таким он и был всю свою жизнь: идиотом, которого шарахались люди.

Она тоже не говорила ни слова. Постепенно страх в ее глазах сменился каким-то другим чувством. Яльмару стало не по себе, он не привык, чтобы на него так смотрели. И еще ему показалось странным, что она молчит. Обычно это делал он, предоставляя другим возможность говорить и решать за него.

— Пусть земля им будет пухом, — наконец сказал он.

Ребекка кивнула.

— А ты пришла навестить тех, кого убила? — спросил он ее.

Он знал. Ведь об этом писали газеты и говорили люди.

— Нет, — ответила Ребекка, — бабушку с дедушкой. — Она кивнула в сторону могилы, которую сейчас расчищала от снега.

Только потом она поняла, как странно прозвучал вопрос Яльмара. Ей показалось, он проглотил слово «тоже». «Ты тоже пришла навестить?..» — будто хотел спросить он.

Ребекка повернулась и показала в другую сторону.

— Те, кого я убила, лежат там, — добавила она изменившимся голосом. — И там, — она показала вдаль. — Только Томаса Сёдерберга здесь нет.

— Ты дешево отделалась, — заметил Яльмар.

— Да, — кивнула Ребекка. — Судьи решили, что это была самооборона.

— И как же ты теперь себя чувствуешь?

Он выделил слово «ты» и взглянул ей в глаза, а потом склонил голову и посмотрел на снег, почтительно, словно стоял перед алтарем в церкви.

«Что ему надо?» — подумала Ребекка.

— Я не знаю, — ответила она. — Сначала я почти ничего не чувствовала. Собственно говоря, я мало что помнила. Но потом стало хуже, я не могла работать. Пыталась взять себя в руки, но в результате совершила ошибку, которая стоила моей адвокатской фирме бешеных денег и репутации. У них хорошая страховка, тем не менее… И меня отправили на больничный, после чего я слонялась дома из угла в угол. Плохо спала, ела. Моя квартира превратилась в мусорную свалку.

— Понимаю, — кивнул он.

Они молчали, пока мимо проходила незнакомая женщина. Она кивнула Ребекке, та тоже приветствовала ее наклоном головы. Яльмар сделал вид, что никого не заметил.

Ребекка подумала, что сейчас он близок к тому, чтобы во всем сознаться. Но что она потом будет делать? Поведет его в участок? А если он воспротивится? А если пожалеет о своей слабости и убьет ее?

Она смотрела ему в глаза и вспоминала одну из клиенток фирмы «Мейер и Дитцингер», проститутку, вложившую огромные деньги в недвижимость. Дама не скрывала своей профессии, а к юристам обратилась за помощью в вопросе налогообложения. Однажды, когда они сидели с ней в ресторане — Монс, Ребекка и эта женщина — и Веннгрен напился пьяным, он спросил ее, не боится ли она своих клиентов? Он был кокетлив, льстив, действительно обворожителен. Ребекка смутилась и опустила глаза. Женщина не обиделась; казалось, она привыкла к такого рода вопросам. Нет, отвечала она. Сначала она долго смотрит своим клиентам в глаза. «И тогда сразу становится ясно, кого стоит бояться, а кого нет, — объяснила женщина. — Все, что надо знать о человеке, можно прочитать там».

Ребекка пристально глядела на Яльмара. Нет, он не опасен, решила она.

— Ведь ты тогда попала в психушку? — спросил Крекула.

— Да, в конце концов, это произошло, — подтвердила Ребекка. — Я, можно сказать, сошла с ума после того, как Ларс-Гуннар Винса застрелил своего сына. Это оказалось для меня слишком. Словно вдруг распахнулись все двери, которые я хотела держать закрытыми.

Яльмару стало тяжело дышать. «Да, именно так», — мысленно согласился он с Ребеккой. Сначала были Вильма и Симон. Тяжело, но он справился. Пережить смерть Хьорлейфура Арнарсона ему оказалось не под силу.

— И ты дошла до самого края? — поинтересовался он. — Чувствовала ли ты, что больше не можешь?

— Да, я это чувствовала, — кивнула Ребекка. — Самого худшего я не помню, но мне пришлось очень тяжело.

«Меня лечили электрошоком, — мысленно вспоминала она. — За мной постоянно наблюдали. Я не хочу говорить об этом».

Они стояли друг напротив друга, Ребекка Мартинссон и Яльмар Крекула. Ему было тяжело спрашивать ее, ей — отвечать. Оба чувствовали себя путниками, застигнутыми метелью. Оба будто шли против ветра и снега, не в силах взглянуть вперед.

— Я почти ничего не помню, — наконец нарушила молчание Ребекка. — Я заметила, что, когда вспоминаешь плохое, снова становится тяжело, а когда хорошее — радостно. Но если раскаяться, полегчает. Словно мозг говорит тебе: «Стоп, дальше — ни шагу». И сколько бы ты ни думал об этом, никогда больше не будешь переживать это заново.

«Тяжело? Радостно? Полегчает?» — с недоумением повторял про себя Яльмар.

Они снова замолчали.

— А ты? — решилась она обратиться к нему. — К кому пришел ты?

— Я решил навестить ее, — ответил Крекула.

Ребекка поняла, что он говорит о Вильме.

— Ты ее знал? — спросила она.

— Да, — беззвучно ответил он одними губами и кивнул.

— Какой она была?

— С ней все было в порядке, — уклончиво отвечал Яльмар и с улыбкой добавил: — За исключением проблем с математикой.



В памяти его всплыла картина.

Вильма сидит за столом на кухне Анни и в отчаянии рвет на себе волосы, склонившись над задачником. Ей придется сдавать математику и шведский, если она хочет попасть в гимназию. Анни моет посуду и смотрит в окно на Яльмара, который убирает во дворе снег при помощи трактора. Все-таки Анни ему тетка.

Вильма ругается на чем свет стоит. У божьих ангелов, если они ее слышат, должно быть, мурашки пробегают по спинам.

— Черт бы ее подрал, эту математику…

— Что ты такое говоришь, девочка? — охает Анни.

— Но зачем мне это надо? — возмущается Ребекка. — Я же глупа как пень и ничего не понимаю! «Разложение на множители упрощает бином с теми же самыми слагаемыми». Ну его к черту! Сейчас позвоню Симону, и мы отправимся куда-нибудь на снегоходе.

— Давай, — разрешает Анни.

— Но ведь мне же надо учить… — вздыхает Вильма.

— Ну, тогда не звони ему, — послушно соглашается Анни.

Но тут обе видят, что Яльмар уже управился. Анни ставит кофе, а через пять минут Крекула заглядывает в дверь. Анни приглашает его зайти. Сейчас будет кофе, и они с Вильмой просят его составить им компанию. Есть булочки.

Яльмар соглашается и садится за стол. Он не снимает куртку, только расстегивает до половины «молнию», в знак того, что не намерен задерживаться.

Он молчит, впрочем, как и всегда. Вильма и Анни не надоедают ему своими вопросами и сами поддерживают разговор. Они лучше умеют это делать.

— Ну, сейчас я позвоню Симону. — С этими словами Вильма выходит в прихожую, где на столике из тика, рядом с табуреткой и зеркалом, стоит телефон.

Анни поднимается, чтобы достать купюру в пятьдесят крон из жестянки из-под какао, что стоит на краю посудного шкафчика. Каждый раз она уговаривает Яльмара взять плату за то, что он чистит снег, это давно стало ритуалом. Он отказывается, но потом в любом случае берет или пакет булочек, или банку тушенки, или еще что-нибудь. Пока Анни роется в своей жестянке, Яльмар читает учебник Вильмы по математике. Он быстро пробегает глазами параграф, а потом за каких-нибудь несколько минут расправляется с девятью задачами.

— Ах да! — спохватывается Анни, мельком заглядывая в книгу. — Совсем забыла! Ты ведь был силен в математике еще в школе. Может, объяснишь Вильме? Она замучилась.

Но ему пора. Яльмар быстро застегивает «молнию», благодарит за кофе и берет у Анни купюру, чтобы избежать пререканий.



Вечером Вильма появляется в доме Яльмара с задачником в руках.

— Тебе же ничего не стоит, — просит она его. — Ты — гений.

— Ну, как тебе сказать… — мямлит Яльмар, но Вильма перебивает его:

— Объясни мне. Я ничего не понимаю.

— Нет, я не умею… — разводит руками Яльмар и тяжело дышит от волнения.

Но Вильма уже сняла куртку.

— Нет, ты можешь! — убеждает его она.

— Ну, хорошо, — сдается Яльмар. — Но помни, я не учитель.

Она смотрит на него почти умоляюще, и Яльмару ничего не остается, как сесть рядом с ней за стол.

Оба вспотели за час совместной работы. Она кричала на Яльмара, когда ей казалось, что он делает что-то не так. Но и он, к ее удивлению, повышал на нее голос. Яльмар стучал кулаком по столу. Она должна смотреть в книгу, а не в окно! Чем она, в конце концов, занимается? Медитирует? Когда она заплакала, не выдержав битвы с квадратными уравнениями, Яльмар неуклюже погладил ее по голове и спросил, не налить ли ей чего-нибудь прохладительного? А потом они вместе пили кока-колу.

Под конец она поняла, что ей делать с этими «чертовыми квадратными уравнениями», и оба, совершенно обессилившие, ели разогретые Яльмаром пироги и мороженое.

— Какой ты умный! — восхищалась Вильма. — Зачем тебе работать на грузовике? Ты мог бы стать профессором.

Яльмар смеялся.

— Профессором по математике за курс девятого класса, — уточнил он.

Как ей было объяснить? С тех пор как Яльмар украл книги у господина Фернстрёма, он не прекращал занятий. Заказывал учебники в университетских и букинистических магазинах. Изучил по алгебре теорему Лагранжа и теорию групп. Занимался на заочных курсах, и не только по математике. Ездил в Стокгольм и сдавал экзамены, а дома говорил, что едет в Финляндию по делам или за товарами в Лулео. В двадцать пять лет он сдал на аттестат зрелости и вернулся домой, пробыв в Стокгольме неделю. Купил себе по случаю бутылку красного вина. Нет, он не пил, тем более красное вино. Когда Яльмар налил себе его в дюралевый стаканчик, оно показалось ему кислым и невкусным. Он усмехнулся, вспоминая об этом.

Вильма и Яльмар поработали еще некоторое время, а потом девушке настала пора возвращаться домой. Она надела куртку.