— Вот черт! — воскликнул Белоцерковский. — Так это был Витренко? Та трагедия на польской границе?

— Я думала, что это несчастный случай, — заметила Ольга.

— Именно такую версию и озвучили средствам массовой информации, — ответил Бусленко. — Случись это через несколько километров от КПП, расследованием занялась бы польская полиция, и тогда бы все выплыло наружу. Дело замяли специально, чтобы дать нам время выследить Витренко.

— И Молоков сделал правильные выводы? — спросил Белоцерковский.

— Хоть и против своей воли, но он был вынужден уступить Витренко роль вожака, однако остался во главе бизнеса по нелегальной переправке людей за границу. Правда, теперь у него нет никаких соперников. Он работает на Витренко, а каждого появляющегося конкурента тот просто устраняет.

— Тогда почему эта операция не санкционирована? — спросил Стоян. — Украинские преступники, украинская полиция и органы безопасности, украинские жертвы.

— Она не санкционирована по двум причинам. Во-первых, наша задача не захватить Витренко, а ликвидировать. Мы не должны привозить его для суда. А вторая причина в том, что, как я уже говорил, нам предстоит действовать за пределами Украины.

— А конкретнее? — спросила Ольга.

— Конкретнее — в Федеративной Республике Германии.

Это сообщение вызвало бурную реакцию.

— Германии? — переспросил Белоцерковский. — Я никогда не был в Германии. А вот дед был. В сорок четвертом… с Красной армией. Не исключаю, что у меня там есть сводные братья и сестры.

1

Новый взрыв смеха разрядил обстановку.

ПЛИТА КУЛЬТУРЫ

Это история человека, который уехал далеко и надолго только для того, чтобы сыграть игру. Этот человек — игрок, которого зовут Гурдже. История эта начинается со сражения, которое на самом деле не сражение, и заканчивается игрой, которая на самом деле не игра.

Бусленко рассказал, что удалось узнать о Витренко и деятельности его организации. Он сообщил, что, по имеющимся сведениям, она базируется в Кёльне, но продолжает контролировать преступный мир Гамбурга. Размах деятельности был поистине впечатляющим: от угона машин статусных марок и вымогательства до электронного мошенничества. Завершая брифинг, Бусленко продемонстрировал две карты Кёльна: на одной были отмечены места, где им надлежало базироваться, а на другой — заведения, контролируемые синдикатом Витренко. Потом он раздал папки с материалами, конкретизирующими цели и обязанности каждого члена группы.

Кто я такой? Об этом скажу позже.

Вот как начинается эта история.



— Кстати, Витренко не задумываясь убьет вас, чтобы заполучить известную вам теперь информацию. Ему чрезвычайно важно знать, какими сведениями мы располагаем вследствие утечки информации со стороны людей Молокова и из других источников. Ему везде и во всем чудится предательство.

Каждый его шаг поднимал клубы пыли. Он брел по пустыне, следуя за фигурой в скафандре. Автомат покоился в его руке. Они уже почти пришли — шум далекого прибоя прогрохотал в звуковом поле шлема. Они приближались к высокой дюне, с которой должен был открыться вид на берег. Ему как-то удалось; он этого не ждал.

Снаружи было ярко, жарко и сухо, но внутри костюма он был защищен от солнца и горячего воздуха; здесь ему было уютно и прохладно. Щиток шлема потемнел по краю — в это место пришелся удар, и правая нога, тоже поврежденная, плохо сгибалась, отчего он прихрамывал, — но в остальном, считай, ему повезло. В последний раз на них нападали за километр до этого, а теперь они практически вне радиуса действия ракет.

— Здесь все, что нам о нем известно? — поинтересовалась Ольга Сарапенко. Она сидела у окна, что делало особенно заметной удивительную голубизну ее глаз. Когда Саша предложил включить ее в состав группы, Бусленко с ним согласился, имея в виду ее деловые качества, но теперь поймал себя на том, что ее красота мешает ему сосредоточиться.

Из-за ближайшей гряды появилось звено ракет — сверкающая дуга. Он увидел их с опозданием — поврежденный щиток давал о себе знать. Он думал, что ракеты уже открыли огонь, но то были всего лишь солнечные блики на их изящных корпусах. Звено двигалось, то ныряя вниз, то уходя в сторону, как стая птиц.

Когда они в самом деле открыли огонь, об этом известил мигающий красный свет. Он поднял автомат, чтобы ответить на огонь; его товарищи по группе, все в скафандрах, уже начали стрелять. Кто-то упал в пыль пустыни, другие опустились на одно колено. Стоял только он один.

— Это все, чем нас снабдили, — нарочито резко ответил он. — У немцев информации, судя по всему, намного больше, но они не хотят ею делиться. Как и большинство иностранцев, они считают что слова «украинец» и «взяточник» означают одно и то же. Они боятся утечки информации.

Ракеты снова совершили маневр, развернувшись все разом, а потом разделились и полетели в разных направлениях. Фонтанчики пыли поднялись вокруг его ног, когда разрывы приблизились. Он попытался прицелиться в одну из малых машин, но они двигались с пугающей скоростью, а автомат в его руках стал каким-то большим и неудобным. В его скафандре отдавались далекие звуки стрельбы и крики; внутри шлема вспыхнули огоньки, сообщая о повреждениях. Скафандр тряхнуло, и правая нога внезапно онемела.

— Просыпайся, Гурдже! — рассмеялась Йей рядом с ним.

— Их можно понять, — сказала Ольга. — Мы бы схватили Витренко еще в Киеве, если бы не предательство Петра Самолюка.

Она развернулась на одном колене, когда две из малых ракет, почувствовав самое слабое место, изменили курс и направились в их сторону. Гурдже видел, как приближаются машины, но автомат, бешено стрекочущий в его руках, казалось, всегда был нацелен в место, уже покинутое ракетами. Две машины метнулись в пространство между ним и Йей, одна вспыхнула и разлетелась; Йей издала победный крик. Вторая ракета вклинилась между ними, и Йей замахнулась ногой, пытаясь пнуть машину. Гурдже неуклюже повернулся, чтобы выстрелить в ракету, и случайно обдал огнем скафандр Йей. Послышался ее крик, потом проклятия. Йей пошатнулась, но сумела развернуть автомат; вторая ракета снова обратилась к ним, и вокруг нее поднялись фонтанчики пыли, ее красные импульсы осветили его скафандр, и щиток у него перед глазами потемнел. Он почувствовал немоту во всем теле, начиная от шеи, и рухнул на землю.

— Ты убит, — сказал ему ломкий тихий голос.

Бусленко кивнул в знак согласия, но в душе до сих пор не верил, что офицер спецназа мог предать их за деньги.

Он лежал на невидимом ложе пустыни, слышал далекие приглушенные шумы, ощущал вибрации земли. Он слышал, как бьется его сердце, слышал собственное учащенное дыхание. Он попытался задержать его и замедлить биение сердца, но был парализован, заточен, не владел своим телом.

— Прежде чем мы закончим с этим вопросом, — сказал он, — сообщу вам еще кое-что о двух темных лошадках, задействованных в этой игре. Вряд ли мы с ними пересечемся, но знать о них вы должны. — Он кликнул клавишей на мышке. — Это обер-комиссар уголовной полиции Гамбурга Мария Клее… а это… — он снова кликнул клавишей, — ее начальник — комиссар Йен Фабель, возглавляющий местный убойный отдел. Этим двоим удалось подобраться к Витренко ближе всех, но очень дорогой ценой. Чтобы выиграть время и воспрепятствовать Фабелю в продолжении расследования, Витренко нанес Клее почти смертельный удар ножом, и полицейские были вынуждены задержаться, чтобы оказать ей помощь. При этом Витренко убил двоих из них.

Засвербило в носу, но почесать его было невозможно. «Что я здесь делаю?» — спросил он себя.

Ощущения вернулись. Рядом разговаривали люди, а он смотрел через щиток на плоскую пыль пустыни в сантиметре от его носа. Прежде чем он успел шевельнуться, кто-то потащил его за руку.

— Так продолжают ли они по-прежнему ловить Витренко? — спросила Ольга Сарапенко.

Он отстегнул шлем. Йей Меристину, тоже без шлема, стояла, глядя на него и качая головой. Руки она прижала к губам, автомат висел на ремне, пристегнутом к запястью.

— Ты был ужасен, — сказала она, хотя и не без теплоты.

— Цена, которую платят люди за то, что подобрались слишком близко к Витренко, очень высока, — ответил Бусленко, закрывая крышку ноутбука. — Йен Фабель подал в отставку, а у Марии Клее после этого возникли проблемы с головой.

У нее было лицо красивого ребенка, но голос, неторопливый и низкий, звучал умудренно и шаловливо, язвительно.


8


Остальные сидели вокруг на камнях и в пыли, разговаривали. Несколько человек возвращались в помещение клуба. Йей подобрала автомат Гурдже и протянула ему. Он почесал нос, потом покачал головой, отказываясь брать оружие.

— Йей, — сказал он, — это детские игрушки.



Она помедлила, закинула свой автомат за спину и пожала плечами (дула обоих автоматов сверкнули на миг под лучом солнца, напомнив ему стремительную шеренгу ракет; голова у него закружилась, но лишь на мгновение).

— Ну как? — спросила она. — И ничуть не скучно. Ты говорил, что тебе скучно, и я подумала, тебе понравится такая перестрелка.

Он отряхнулся и побрел к раздевалке. Йей пошла рядом. Мимо пронеслись роботы-сборщики в поисках частей разбитых машин.

— Это ребячество, Йей. Зачем разбазаривать время на всякие глупости?

Они остановились на верхушке дюны. До невысокого клубного дома оставалась сотня метров золотого песка и снежно-белых бурунов. Море сверкало под высоко стоящим солнцем.

— Не будь таким надутым, — сказала Йей.

Ее короткие каштановые волосы полоскались на том же ветру, который сдувал верхушки с падающих волн и посылал назад в море уже брызги. Она наклонилась там, где обломки искалеченной ракеты наполовину зарылись в дюну, выскребла их оттуда, покрутила в руках.

— А мне нравится. Я не против тех игр, что по вкусу тебе, но… мне и эта нравится. — Вид у нее вдруг стал недоумевающим. — Это — игра. Неужели ты не получаешь никакого удовольствия от таких вещей?

— Нет. И тебе тоже скоро все это надоест.

Йей беспечно пожала плечами:

— Ну, вот тогда и встретимся.

Девушка сунула ему в руки обломки машины. Он принялся разглядывать их, а тем временем в сторону полигона прошли мимо несколько молодых людей.

— Мистер Гурдже?

Один юноша остановился, вопросительно глядя на игрока. По лицу того пробежала тень недовольства, но тут же сменилась заинтересованной терпимостью, — Йей уже видела это в подобных случаях.

— Жерно Морат Гурдже? — по-прежнему неуверенно сказал молодой человек.

— Виноват.

Придя на кухню, Бенни Шольц на мгновение задумался, затем окунул ложку в большую кастрюлю, стоящую на плите. Хотя ее уже выключили, но гороховый суп еще не остыл. Другие кастрюли валялись опрокинутыми, а их содержимое расплескалось по стене, смешавшись с пятнами крови. Шольц попробовал суп.

Гурдже обаятельно улыбнулся и (Йей это увидела) чуть распрямил плечи, немного подтянулся.

— Вы специально хотите испортить картину преступления, старший обер-комиссар? — недовольно нахмурилась привлекательная молодая женщина в форме судмедэксперта, стоявшая на коленях посередине кухни.

Лицо юноши засияло. Он коротко мотнул головой, сделав церемонный поклон. Гурдже и Йей обменялись взглядами.

— Для меня большая честь видеть вас, мистер Гурдже, — сказал молодой человек, широко улыбаясь. — Меня зовут Шуро… Я… — Он рассмеялся. — Я слежу за всеми вашими играми. Я собрал все ваши теоретические работы…

— Я уже не раз говорил вам, фрау Шиллинг, — озорно ухмыльнулся Шольц, — что если потребуется выявить мой образец ДНК в найденных следах, то я готов предоставить его в любое время и в любом виде. Но прежде мы должны вместе поужинать. Это место подойдет?

Гурдже кивнул:

— Удивительная целеустремленность.

— Ну что вы. Я почту за честь, если в любое время, когда вы будете здесь, вы сыграете со мной в… да во что угодно. Любимая моя игра, пожалуй, деплой. Я даже даю фору в три очка, но…

— У меня такое чувство, что сегодня мы уже вряд ли найдем что-нибудь, — холодно заметила судмедэксперт, снова наклоняясь над клочьями мышечной ткани на полу. — И я попросила бы вас ничего больше не трогать.

— Тогда как мое слабое место, к сожалению, — нехватка времени, — сказал Гурдже. — Но конечно же, если такая возможность представится, я буду рад сыграть с вами. — Он едва заметно кивнул головой молодому человеку. — Рад был познакомиться.

На кухне трудились еще три эксперта и два детектива из отдела Шольца. Это были молодой комиссар уголовной полиции Крис и Тансу — немка турецкого происхождения. Они нерешительно переминались с ноги на ногу, задержавшись в коридоре, ведущем из кухни в главный зал ресторана. Обоим было явно нехорошо, особенно Крису. Шольц еще раз оглядел кухню. Повсюду следы насилия, опрокинутые кастрюли, кровь, размазанная по двери, лужи крови на полу. А в центре всего этого — груда останков, обследуемая Симоной Шиллинг. Именно их вид и вызывал у Криса Файлке приступ тошноты.

Молодой человек вспыхнул и, улыбаясь, шагнул назад.

— Что здесь произошло? — спросил Шольц.

— Нет, это я был рад, мистер Гурдже… Всего доброго… всего доброго.

С неловкой улыбкой он развернулся и поспешил догонять своих.

— Украинец, — не сразу ответил Крис. — Работал на кухне. Скорее всего нелегал. Кроме него тогда здесь были еще трое: два украинца и сомалиец. Украинцы перепуганы до смерти и… молчат. А сомалиец рассказал, что ворвались трое в масках и стали кричать на свою будущую жертву. Но не на немецком — скорее всего на украинском. Один из людей в масках взял тесак для рубки мяса… — При этих словах и без того бледный как мел молодой детектив побледнел еще больше. — Ну… и он с ним сделал все это.

Йей смотрела ему вслед.

Шольц двинулся было к останкам, но его остановил сердитый взгляд Симоны Шиллинг.

— Неужели тебе нравится вся эта ерунда, Гурдже? — усмехнулась она.

— Полагаю, что еще слишком рано спрашивать о причине смерти? — ухмыльнулся Шольц.

— Ничуть, — решительно возразил он. — Мне это действует на нервы.

Йей смотрела вслед молодому человеку, бредущему по песку. Она смерила его взглядом с ног до головы и вздохнула.

В кровавом месиве на полу было трудно что-то разобрать. Половина лица была разбита ударом тесака, разрубившего кожу, мышцы, сухожилия и кость. Из разреза на руке под коротким рукавом футболки торчал истекающий кровью кусок мяса. Острое лезвие ножа оставило не менее дюжины удивительно ровных ран.

— Ну а как насчет тебя? — Гурдже с отвращением посмотрел на обломки ракеты в ее руках. — Тебе нравится все это… разрушение?

— Полный отчет вы получите от патологоанатома. Вскрытие будет делать герр доктор Людеке, — объявила Симона Шиллинг, поднимаясь с пола.

— Никакое это не разрушение, — растягивая слова, сказала Йей. — Ракеты демонтируются взрывным способом, а не разрушаются. За полчаса, если хочешь, я тебе соберу из этих деталек новую.

— Значит, все это обман.

— Да за него уже проделали всю работу, — сказал Шольц и сам же рассмеялся своей шутке.

— А что не обман?

Симона Шиллинг обвела взглядом пол, где ее ассистенты уже закончили описание и фотографирование кровавых пятен.

— Интеллектуальные достижения. Тренировка мастерства. Человеческие чувства.

Йей иронически скривила губы:

— Нападавшие явно не боялись, что оставят улики. У нас есть не менее шести очень четких отпечатков следов обуви, оставленных в крови. — Она с укоризной взглянула на Шольца. — Не удивлюсь, если половина из них окажутся вашими.

— Вижу, нам придется пройти немалый путь, прежде чем мы научимся понимать друг друга, Гурдже.

Шольц снова посмотрел на тело. Четыре или пять ран на руках, получены при обороне. Ладонь рассечена до кости.

— Тогда давай я тебе помогу.

— А имя мы знаем? — обратился он к детективам, застывшим у двери.

— Стать твоей протеже?

— Славко Дмитрук, — ответил Крис. — Во всяком случае, так сказали в ресторане. Владельцы считают, что ему было двадцать три — двадцать четыре года.

— Да.

— С тобой все в порядке? — поинтересовался Шольц.

Йей отвернулась в ту сторону, где волны накатывали на золотой берег, потом снова посмотрела на него. Подул ветер, нагоняя на берег прибой; она медленно завела руку за голову и набросила шлем, со щелчком вставший на место. Гурдже оставалось только взирать на собственное отражение в ее щитке. Он провел рукой по своим черным курчавым волосам.

— Подобное зрелище всегда выбивает меня из колеи…

Йей подняла щиток:

— Встретимся, Гурдже. Мы с Хамлисом будем у тебя послезавтра, да?

— А чего здесь такого? — Шольц кивнул на тело. — Это уже не человек, а кусок мяса. Кем бы и каким бы ни был Славко Дмитрук при жизни, это уже не имеет никакого отношения к тому, что от него осталось и находится здесь. И это надо принять как данность. Иначе ты когда-нибудь сломаешься, увидев на месте преступления убитого ребенка. И на этом твоя работа в полиции просто закончится.

— Если хочешь.

Крис смотрел на изуродованное тесаком тело, и на его лице было написано сомнение.

— Хочу.

Она подмигнула ему и направилась вниз по песчаному склону. Гурдже смотрел ей вслед. Йей вручила свой автомат проезжавшему мимо роботу-автономнику, нагруженному сверкающими металлическими обломками.

— Ты что, пришел сюда натощак? — поинтересовался Шольц. — На пустой желудок все воспринимается гораздо хуже. — Он повернулся и, зачерпнув половником еще теплый суп, протянул детективу: — Попробуй… он действительно удался… гороховый…

Гурдже постоял немного, держа в руках части разбитой машины, потом бросил их на безжизненный песок.

Крис резко повернулся и стремительно выбежал из кухни, бросившись через главный зал к туалетам. Тансу Бакрач с нескрываемым упреком посмотрела на своего шефа. Шольц снова обратился к Симоне Шиллинг, изумленно наблюдавшая за происходящим.

-[1]

— Что не так? — озадаченно спросил он, продолжая держать половник. — Я просто пытался помочь ему прийти в себя…

Он вдыхал запах земли и деревьев вокруг мелкого озерца под балконом. Ночь была облачной и очень темной, лишь с малым намеком на просвет прямо над головой, где тучи освещались сияющими плитами далекой дневной стороны орбиталища. В темноте набегали волны, громко ударяясь в борта невидимых лодок. По краям озера там и сям мерцали огоньки — среди деревьев стояли низенькие здания колледжа. Вечеринка гремела за спиной Гурдже, точно гроза, ее запахи и звуки доносились из здания факультета: музыка, смех, запах духов, еды и неведомых экзотических благовоний.

— Не все люди так бездушно воспринимают чужие страдания, как вы, герр Шольц.

Волна Пряноголубого окружила его, захлестнула. Запахи витали в теплом ночном воздухе, просачивались из открытых дверей позади него, неслись на волне людского шума; они словно превратились в отдельные течения воздуха, напоминая волокна разлохмаченной веревки, — каждое со своей собственной окраской и сущностью. Вот волокна стали похожи на горстки земли — на то, что можно растереть пальцами, впитать, опознать.

— Зовите меня просто Бенни.

Вот он — красно-черный запах жареного мяса, кровь от него быстрее бежит по жилам, выделяется слюна; он искушает и в то же время странным образом отталкивает, по мере того как отдельные части мозга устанавливают его природу. Животное начало ощущало в нем топливо, богатую белком еду; ствол среднего мозга воспринимал мертвые сгоревшие клетки… тогда как передний мозг игнорировал оба сигнала, поскольку знал, что живот игрока полон, а жареное мясо — искусственное.

Гурдже чувствовал и море — запах соли, доносящийся за десять с лишним километров из-за долины и низин, еще одна крепкая связь, словно сеть, словно паутина рек и каналов, соединяющих темное озеро с беспокойным бурлящим океаном там, за пахучими лугами и ароматными лесами.

— Хорошо. А меня можете звать фрау доктор Шиллинг. — Она кивнула в сторону убежавшего детектива. — Может, проверить, все ли с ним в порядке?

Пряноголубой был игрецким гормоном, продуктом стандартных генно-закрепленных желез Культуры, расположенных в основании черепа Гурдже под древними, развившимися из животного состояния нижними отделами мозга. Все многообразие вырабатываемых внутри организма наркотиков, доступных подавляющему большинству обитателей Культуры, включало до трехсот составов различной популярности и сложности; Пряноголубой принадлежал к наименее излюбленным, поскольку не давал прямого удовольствия, а для его выработки требовалось сильно сосредоточиться. Но для игр он был хорош. То, что казалось трудным, становилось легким, что выглядело нерешаемым, становилось решаемым, что было непостижимым, становилось очевидным. Утилитарный наркотик, модификатор абстракций, а вовсе не усилитель чувственного восприятия, не секс-стимулятор, не физиологический нагнетатель.

— Он оклемается. А если нет, то это будет означать, что он выбрал себе не ту работу. И я вовсе не бездушен. Мне очень жаль жертву. Ужасная смерть. Но при виде трупа у меня не пропадает аппетит. Как я уже вполне справедливо отметил, это нелюди, а просто мертвецы. И вы об этом знаете не хуже меня.

Но нужды в нем сейчас не было.

— Вы правы, — согласилась Симона Шиллинг. — Для меня тело является уже не человеком, а набором улик. Но чтобы привыкнуть к этому, потребовались годы. Теперь я смотрю на них уже без эмоций, исключительно как профессионал. Но вы… вы просто бесчувственный поросенок!

Именно это и обнаружилось, как только первая волна атак схлынула и игра вступила в ровную фазу. Парень, с которым Гурдже собирался сразиться и чью предыдущую игру в четырехцвет только что наблюдал, был склонен к обманным ходам, но раскусить его было нетрудно. Впечатление он производил серьезное, но в основном это была игра на публику с элементами моды, замысловатости, однако неглубокая и слабая, а потому ведущий ее становился уязвим. Гурдже ловил звуки вечеринки, и звуки озерных вод, и звуки из других университетских зданий на дальнем берегу озера. Игровой стиль молодого человека четко запечатлелся в мозгу.

Шольц ухмыльнулся. Он действительно любил вывести ее из себя.

Он решил выкинуть все это из головы. Пусть чары разрушатся.

И тут же отпустило, словно прошла фантомная боль — трюк разума. Чары — мозговой эквивалент некоей маленькой, примитивной, замкнутой подпрограммы — прекратились, просто перестали насылаться.

— Я не бесчувственный, а просто практичный.

Он постоял на террасе у озера, потом пошел обратно и снова присоединился к веселью.

В дверях появился Крис.



— Жерно Гурдже? Я думал, вы убежали.

— С тобой все в порядке? — спросил Шольц и, повернувшись к Симоне Шиллинг, добавил: — Видите? Он просто излишне впечатлительный.

Навстречу ему из богато обставленного зала выплыл небольшой автономник. Люди вокруг разговаривали или собирались в группки у игровых досок и столов под огромными лоскутами древних гобеленов. В комнате были еще десятки автономников: одни играли, другие наблюдали, третьи беседовали с людьми, некоторые пребывали внутри геометрически правильных решеток: это означало, что они связываются с помощью приемопередатчиков. Маврин-Скел, автономник, который обратился к Гурдже, был намного мельче других машин в зале и вполне мог бы уместиться в двух ладонях. Поле его ауры было многоцветным — вкрапления серого и коричневого среди официального синего. Он напоминал модель сложного и устаревшего космического корабля.

— Не беспокойтесь, я в порядке, — ответил по-прежнему бледный Крис.

Гурдже мрачно смотрел на машину, которая следовала за ним сквозь толпу людей к столу четырехцвета.

— Хорошо, тогда расскажите мне, что здесь произошло. Удалось что-нибудь вытянуть из сомалийца или администрации ресторана?

— А я уж подумал, этот юнец вас напугал, — сказал автономник, когда Гурдже добрался до игрового стола молодого человека и уселся на высокий, с вычурной резьбой, деревянный стул, поспешно освобожденный его только что проигравшим предшественником.

— Так, самую малость, — вздохнула Тансу. — Сначала сомалиец был разговорчив, а потом вдруг умолк. Думаю, что украинцы просветили его по поводу того, кем могли быть эти бандиты. Несомненно, здесь не обошлось без украинской мафии. Как бы то ни было, всех троих задержали, и сейчас они в КПЗ иммиграционной службы. Руководство ресторана тоже держит рот на замке. Сейчас с ними разбирается инспектор иммиграционной службы.

Автономник говорил достаточно громко, чтобы «юнец» услышал его слова — он выглядел лет на тридцать, волосы его были всклокочены; на лице читалась обида.

— Другими словами, добавить нечего? — нетерпеливо переспросил Шольц.

Люди вокруг немного притихли. Поле ауры Маврин-Скела сделалось красно-коричневым — шутливо-добродушный и раздраженный одновременно, противоречивый сигнал, близкий к прямому оскорблению.

— Не совсем, — ответил Крис. — Перед тем как замкнуться в себе, сомалиец успел сообщить, что видел, как Дмитрук разговаривал с какой-то женщиной — высокой, худой и хорошо одетой. Он решил, что она из иммиграционной службы. Или из полиции.

— Не обращайте внимания на машину, — сказал молодому человеку Гурдже, отвечая на его кивок. — Любит действовать людям на нервы. — Он пододвинул стул поближе к столу и поправил на себе старомодный пиджак — свободный, с широкими рукавами. — Меня зовут Жерно Гурдже. А вас?


9


— Стемли Форс, — сказал молодой человек, чуть заикаясь.



— Рад с вами познакомиться. Итак, какой цвет вы берете?

— Ммм… зеленый.

Мария проснулась в шесть утра и прислушалась к тому, как в это хмурое зимнее утро вторника нехотя пробуждается город. Она вспомнила, что последний раз ела в воскресенье вечером в кафе при автозаправке, когда лишь благодаря усилию воли впихнула в себя две порции фаст-фуда, а потом вызвала рвоту. Ее по-прежнему бил озноб. Но что-то все-таки изменилось.

— Отлично. — Гурдже откинулся к спинке. Он помедлил, потом махнул в сторону доски. — После вас.

Она мысленно перенеслась в другое время и другое место. Зачем — и сама не знала. Ведь было потрачено столько сил, чтобы оставить эти воспоминания в прошлом. Но все равно картина случившегося всплывала перед глазами с завидной регулярностью. Она вновь представила себя той ночью возле Куксхавена.

Молодой человек по имени Стемли Форс сделал свой первый ход. Гурдже наклонился к доске, чтобы сделать свой, а Маврин-Скел устроился у него на плече, напевая что-то про себя. Гурдже постучал пальцем по корпусу машины, и та отплыла чуть в сторону. В течение всей игры она подражала звуку щелчков, которые производили шарнирные защелки пирамидок, переставляемых с места на место.

Хотя им долго казалось, что они преследуют призрак, их команде все-таки удалось загнать Витренко с парой подручных в угол. И тогда он бросился в окно и растворился в темноте. Мария с двумя местными полицейскими была в оцеплении и прикрывала возможные пути отхода. Витренко, судя по всему, даже не замедлив бега, полоснул ножом по горлу первого полицейского. Мария помнила, как Фабель кричал ей по рации быть осторожной, но она не видела и не слышала ничего подозрительного. Василь Витренко был обучен приемам скрытного передвижения еще с детства. Когда ей сзади послышался какой-то звук, она обернулась, но ничего не увидела. И тут неожиданно Витренко буквально вынырнул из высокой травы и оказался всего в метре от нее. Она попыталась направить на него пистолет, но он легко перехватил ее руку и выкрутил. И в этот момент она почувствовала удар в солнечное сплетение. Мария опустила глаза и поняла, что это был не просто удар. Из-под ребер торчала рукоятка явно ритуального ножа. Она успела заглянуть ему прямо в холодные, пронзительно-голубые глаза. Он улыбнулся и исчез.

Гурдже легко победил молодого человека. Он довел дело до изящного эндшпиля, воспользовавшись замешательством Форса в концовке, и создал элегантное построение, пройдя одной фигурой по четырем диагоналям под пулеметный треск вращающихся пирамид и очертив на доске прямоугольник — красный, как свежая рана. Несколько зрителей захлопали в ладоши, другие одобрительно зашумели. Гурдже поблагодарил молодого человека и встал.

— Дешевый трюк, — сказал Маврин-Скел громко, чтобы услышали все. — Парень был легкой добычей. Вы теряете форму.

Ночь тогда была безоблачной, и она лежала на спине, глядя на звезды. Боль понемногу стихала, хотя она чувствовала в теле присутствие постороннего предмета. Мария поняла, что может дышать короткими судорожными всхлипываниями, но ее тело неотвратимо заполнялось леденящим холодом. Казалось, прошла целая вечность, когда наконец послышался голос Фабеля, звавший ее по имени. На самом деле Мария лежала не более пары минут, но для нее они тянулись так бесконечно долго, что она уже решила, что умерла: наверное, смерть — это просто вечность последнего мгновения. Но тут она услышала Фабеля — он наклонился и что-то говорил ей. Он был единственной ниточкой, связывавшей ее с жизнью. Ее начальник Фабель. Руководитель их группы.

Его поле засветилось ярко-красным, он подпрыгнул и унесся вдаль, промелькнув над головами присутствующих.

Но здесь, в Кёльне, Фабеля не было. К тому же он все равно подал в отставку и уходил из полиции. Мария знала, что никогда больше не вернется на работу и тоже подаст в отставку. Или погибнет здесь. Эта мысль ее вовсе не пугала. Мария знала, что тогда, три года назад, Витренко все-таки удалось, в каком-то смысле, убить ее. А сейчас он просто изгонит ее измученную мертвую душу из мира живых. Вероятно, было бы лучше, если бы Фабель ее тогда не нашел: хотелось бы думать, что смерть намного привлекательнее того, через что ей пришлось пройти.

Гурдже покачал головой и двинулся прочь.

А потом появился Фрэнк. Мария понимала, что в жизни никого не любила сильнее. Он поддерживал ее в самые трудные минуты, был нежным, любящим и добрым. И оказался убийцей.

Маленький автономник раздражал и забавлял его почти в равной мере. Он был груб, нагл и нередко доводил Гурдже до белого каления, но его присутствие было как струя свежего воздуха среди ужасающей вежливости большинства людей. Наверняка он понесся действовать на нервы кому-нибудь еще. Пробираясь сквозь толпу, Гурдже кивнул нескольким знакомым. У длинного низкого стола он увидел автономника Хамлиса Амалк-нея — тот беседовал с одним из наименее невыносимых профессоров. Гурдже подошел к ним, взяв на ходу бокал с проплывавшего мимо сервис-подноса.

— А, мой друг… — сказал Хамлис Амалк-ней. Пожилой автономник имел полтора метра в высоту и около полуметра в ширину и толщину, а его лаконичная оболочка была отшлифована до матового блеска прошедшими тысячелетиями. Автономник повернул к Гурдже свою сенсорную ленту:

— Мы с профессором как раз говорили о вас.

Возле гостиницы остановилась машина и, громко посигналив, возвратила Марию в настоящее. Она подумала о Фрэнке и заплакала. Но не о нем, а о себе. Он был ее последним шансом на спасение.

Строгое выражение лица профессора Борулал сменилось иронической улыбкой.

— Очередная победа, Жерно Гурдже?

И хотя Мария чувствовала внутри пустоту, боль и старость, у нее все же появилась цель, наполнявшая все ее существование смыслом, уже полностью утраченным.

— Разве по мне это заметно? — спросил он, поднося бокал к губам.

Мария приняла душ, оделась и вырвала нужную страницу из телефонного справочника. Она уже собиралась выйти из гостиницы, так и не позавтракав, но передумала и заставила себя спуститься в кафетерий, чтобы съесть мюсли и немного фруктов. Это придало ей сил, и она не пошла в туалет, чтобы спровоцировать рвоту, а решительным шагом сразу направилась на улицу. Ночью выпал снег и уже превратился в серую грязную жижу. Она не стала брать машину и двинулась в центр города пешком. Прежде всего Мария решила посетить парикмахерскую. У нее никогда не было длинных волос, и на услуги дорогих гамбургских стилистов уходила немалая часть ее зарплаты. В этой же парикмахерской набор услуг был довольно ограничен, да и мастерство персонала оставляло желать лучшего. Девушка, явно еще не доучившаяся в школе, вымыла Марии голову и осведомилась о ее пожеланиях. Мария достала из сумочки фотографию.

— Я научилась распознавать симптомы, — ответила профессор.

— Вот так, — сказала она. — Я хочу выглядеть вот так.

Она была раза в два старше Гурдже, давно преодолев столетний рубеж, но все еще сохраняла красоту и поразительную привлекательность. Кожа у нее была бледная, а волосы — изначально белые и коротко стриженные.

— Унизили еще одного из моих студентов?

— Вы уверены? — удивилась парикмахерша. — У вас такой чудесный естественный цвет. Многие клиентки пошли бы на все за такой прекрасный оттенок. Они постоянно его требуют, но из этого ничего еще ни разу не получилось — во всяком случае, у меня.

Гурдже пожал плечами. Он осушил свой бокал и оглянулся — нет ли поблизости подноса, чтобы поставить.

— Вы можете сделать как я прошу? — еле сдерживаясь, поинтересовалась Мария.

— Позвольте мне, — пробормотал Хамлис Амалк-ней, аккуратно беря у него бокал из рук и водружая на пролетающий метрах в трех, не меньше, поднос.

Желтоватое поле автономника притянуло назад новый бокал, до краев наполненный тем же самым искристым вином. Гурдже взял бокал.

Парикмахерша пожала плечами и вернула ей фотографию, на которой была Мария вместе с ее подругой и коллегой Анной Вольф.

На Борулал был темный костюм из мягкой ткани, отделанный на шее и у колен изящными серебряными цепочками. Ноги у нее были босы, и Гурдже подумал, что это выбивается из общего стиля Борулал — ей бы подошли туфли на высоких каблуках. Но подобная эксцентричность была мелочью по сравнению с тем, что себе позволяли некоторые университетские деятели. Гурдже улыбнулся, глядя на босые ноги женщины — темные на фоне светлого деревянного пола.

— Да легко. Ну если, конечно, вы собираетесь на этом все еще так же настаивать…

— Вы так деструктивны, Гурдже, — сказала ему Борулал. — Лучше бы помогли нам. Пошли бы работать на факультет, а то читаете лекции от случая к случаю.

Через полтора часа Мария снова оказалась на улице. Несмотря на холод, она не стала надевать шапочку. Морозный воздух покалывал открытые теперь уши, и время от времени она останавливалась перед витринами, чтобы бросить на себя взгляд. Теперь ее волосы были темно-каштановыми, но не такими короткими и неровными, как у Анны. Тем не менее ее внешность сильно изменилась.

— Я вам уже говорил, профессор, я очень занят. У меня более чем достаточно игр, которые я должен отыграть, задуманных статей, писем, ждущих ответа, запланированных путешествий… и потом… на меня находит скука. Она меня частенько одолевает, — сказал Гурдже и отвернулся.

Ее нерешительность при выборе косметики, подходящей под цвет волос, немало удивила продавщицу в универсальном магазине на Хоэштрассе. Однако через несколько минут Мария, всегда отличавшаяся консервативным вкусом, все же определилась с макияжем и набрала целый пакет довольно ярких теней для глаз, румян и помад.

— Из Жерно Гурдже вышел бы очень плохой преподаватель, — согласился Хамлис Амалк-ней. — Если студент сразу не понимает чего-то, пусть даже в материях сложных и туманных, Гурдже тут же теряет терпение и может облить нерадивых из их же бокалов… если не сделает чего похуже.

— Да, я об этом слышала, — мрачно кивнула профессор.

Продолжив затем свой путь, она пару раз останавливалась, чтобы достать из кармана вырванную страницу телефонного справочника и, еще раз уточнив адрес, сориентироваться по карте Кёльна. Время близилось к обеду, и она, все еще чувствуя непривычную тяжесть в желудке после завтрака, заставила себя зайти в ресторан и проглотить немного супа и кусочек хлеба. Представив, как у нее раздулся желудок, Мария с трудом поборола тошноту, но все же сумела удержаться от рвоты.

— Это было год назад, — сказал Гурдже, нахмурившись. — И Йей это заслужила. — Он сердито посмотрел на старого автономника.

— А знаете, — сказала профессор, скользнув взглядом по Хамлису, — возможно, мы нашли для вас ровню, Жерно Гурдже. Тут есть одна молодая…

Выбирать парики ей помогал продавец средних лет, причем явно нетрадиционной ориентации. Мария назвалась актрисой, любящей все время менять свою внешность. Заметив на его лице сомнение, она добавила, что ей часто приходится это делать, поскольку она снимается в специфических постановках для видео. Мужчина понимающе улыбнулся и предложил ей на выбор самые разные образцы: короткие, длинные, черные, светлые, каштановые. Мария отобрала пять париков, чем привела продавца в полный восторг, а сама пришла в ужас от цены.

Вдалеке раздался какой-то треск, гул в зале стал громче. Все повернулись туда, откуда шли крики.

— Можете взять их не все сразу… — нерешительно предложил продавец.

— Что там опять за суматоха? — устало спросила профессор.

Чуть раньше один из молодых лекторов упустил свою любимую птичку, которая с чириканьем пустилась по залу и испортила прическу нескольким гостям, прежде чем автономник Маврин-Скел перехватил ее в воздухе и вырубил — к вящей досаде собравшихся.

— Нет… я заплачу за все!

— Ну, что еще? — вздохнула Борулал. — Извините.

Она с отсутствующим видом поставила бокал и тарталетку на широкую плоскую макушку Хамлиса Амалк-нея и пошла прочь, с извинениями пробираясь сквозь толпу к источнику шума.

По пути в гостиницу Мария зашла еще в пару магазинов и вернулась в номер, обвешанная пакетами с покупками. Задернув занавески, она включила свет, полностью разделась и подошла к зеркалу. Она боялась этого момента, зная, что после двухразового приема пищи впервые за долгие месяцы она увидит, как раздулся живот. Но этого не произошло. Мария уже привыкла с отвращением разглядывать свое распухшее от постоянного голодания тело, но сейчас все было по-другому. Будто решение стать кем-то другим изменило ее восприятие, и в зеркале отражалось тело незнакомой женщины. Нанесенный диетой ущерб был очевиден. У Марии всегда было стройное тело с хорошими формами. После месяцев уколов, очищения желудка и постоянного недоедания ее тело выглядело истощенным. Сквозь кожу проступали ребра, а бедра казались тоньше коленей. Руки стали похожи на палки, а шрам от ножевой раны под съежившимися грудями выделялся розовым пятном на бледной безжизненной коже. Лицо под шапкой коротких и ставших темными волос выглядело костлявым и вытянутым. Что она с собой сотворила?

Аура Хамлиса замигала недовольным серо-белым сиянием. Он с треском поставил бокал на столик, а тарталетку швырнул в стоящую вдалеке урну.

— Все эта мерзкая машина, Маврин-Скел, — раздраженно сказал Хамлис.

Гурдже посмотрел над головами собравшихся в ту сторону, откуда доносился шум.

Мария запретила себе думать об этом: теперь ее личность будет отделена от тела, ставшего лишь каркасом, позволяющим создать десяток разных Марий. Это пришло ей в голову утром, когда она пожалела, что не сможет воспользоваться помощью Анны при ведении слежки. Что ж, на самом деле это станет возможным, если она сумеет преобразиться, например в Анну. Эта мысль превратилась в замысел, реализовавшийся в план, придавший ей решимости и целеустремленности. Вместо того чтобы растворяться в толпе, обрядившись в бесформенную хламиду, она превратится в других персонажей.

— Неужели? Из-за него весь этот тарарам?

— Я просто не понимаю, что вы в нем находите, — сказал старый автономник.

Он снова взял бокал Борулал и налил бледно-золотистое вино на свое растянутое поле — жидкость собралась каплей в воздухе, словно в невидимом бокале.


10


— Он забавный. — Гурдже посмотрел на Хамлиса. — Борулал сказала, что вроде нашла мне ровню. Вы об этом говорили, пока я не подошел?

— Да, об этом. У них какой-то новый студент. Юнга с ВСК — настоящий гений стрикена.



Гурдже поднял бровь. Стрикен был одной из самых сложных игр в его репертуаре и к тому же одной из лучших. В Культуре были игроки-люди, способные его победить (хотя они специализировались именно на стрикене, а не на играх вообще, как Гурдже), но ни один не мог быть полностью уверен в победе, да и было их всего ничего — с десяток на всю Культуру.

— И кто же этот вундеркинд?

Оливер пил кофе, устремив взгляд на белую стену перед собой. Но он на ней ничего не разглядывал, а просто смотрел, погрузившись в воспоминания о случившемся в гостиничном номере. Прошло уже пять дней, и все по-прежнему было тихо. Но он знал, что полиция его ищет. Он всегда уделял максимальное внимание тщательному планированию и старался не оставлять никаких следов и зацепок. Но кто же мог подумать, что она поднимет такой шум, такой крик! Она же знала, что ему было нужно, знала о его особых желаниях — почему же начала так визжать? Почему все эти глупые шлюхи всегда устраивают такой шум, хотя заранее знают, что их ждет? У Оливера не было иного выхода, кроме как заставить ее замолчать, пока на крик кто-нибудь не прибежал.

Шум в дальнем конце зала затих.

— Это молодая женщина, — сказал Хамлис, расплескивая удерживаемую полем жидкость, которая начала стекать по тонким нитям невидимой силы, принявшим форму сосуда. — Только недавно здесь появилась — сошла с «Карго-культа». Еще даже толком не обосновалась.

Он сделал глоток кофе. Нет, беспокоиться не о чем. Он больше никогда не обратится в это агентство и на время заляжет на дно. А если вдруг снова захочет потрафить своей маленькой слабости, то просто отправится в другой город.

Бессистемный корабль «Карго-культ» причалил к орбиталищу Чиарк десятью днями ранее, а убыл всего два дня назад. Гурдже дал несколько показательных сеансов одновременной игры на этом судне (и втайне радовался тому, что все победы были чистыми — самые разные игры, и ни одного поражения), но в стрикен он там не играл. Некоторые его противники что-то говорили о, похоже, блестящем (хотя и скромном) молодом игроке с корабля, но этот выдающийся игрок (она или он), насколько Гурдже знал, так и не объявился. Гурдже решил, что все рассказы об этом уникальном таланте сильно преувеличены. Корабельные экипажи были склонны тайно гордиться своим кораблем; им нравилось считать, что, хотя они побеждены выдающимся игроком, на их судне все же есть ровня этому уникуму (конечно, и сам корабль так считал, но это в счет не шло, так как учитывались только люди — гуманоиды или автономники версии 1.0).

— Ах вы проказливое, капризное устройство, — сказала Борулал Маврин-Скелу, плавающему у ее плеча; поле ауры автономника отливало оранжевым цветом безмятежности, в котором, однако, присутствовали пурпурные пятнышки неубедительного раскаяния.

— Неужели, — весело сказал Маврин-Скел, — вы и в самом деле так думаете?

Оливер допил кофе, надел хирургические перчатки из особо прочного латекса, застегнул рукава халата и прошел в соседнее помещение, залитое холодным и безжизненным светом неоновых ламп. На стальном подносе были уже аккуратно разложены ножи и другие столь необходимые ему инструменты.

— Поговорите с этой ужасной машиной, Жерно Гурдже, — сказала профессор.

Брови ее на мгновение сдвинулись, когда она взглянула на макушку Хамлиса Амалк-нея, но она тут же взяла целый бокал. (Хамлис вылил жидкость, с которой играл, в первый бокал Борулал и вернул его на стол.)

В воздухе уже чувствовался еще не сильный, но отчетливый запах гниения. Оливер, разумеется, знал его причину: это разлагались клетки синевато-багровых сгустков крови в обширных открытых ранах и начиналось тление тканей под кожей. Но каким бы научным ни было объяснение или понимание происходящих процессов, по сути, это был просто запах смерти. Оливер сделал глубокий вдох, взял скальпель и занес его над уже расчлененными останками, лежавшими на столе.

— Ну, что вы еще устроили? — спросил Гурдже у Маврин-Скела, парившего рядом с его лицом.

— Урок анатомии, — сказал автономник, и цвет его поля стал смесью строго-синего и коричневого, выражая дурное настроение.

— На террасе нашли певчую птичку, — объяснила Борулал, сурово глядя на маленького автономника. — Она была ранена. Кто-то принес ее внутрь, а Маврин-Скел предложил ее препарировать.


Глава пятая


— Я был свободен, — вставил Маврин-Скел, оправдываясь.


26–26 января


— Он убил птичку и рассек на глазах у всех, — вздохнула профессор. — Все были ужасно расстроены.

— Она бы все равно умерла от шока. Очаровательные существа — эти певчие. У них такие маленькие меховые складочки, под которыми прячутся свободнонесущие косточки, а петли пищевода просто восхитительны.



— Но не когда люди едят, — сказала Борулал, беря новую тарталетку с подноса. — Она еще шевелилась, — мрачно добавила профессор и положила закуску в рот.

— Остаточная синапсическая емкость, — объяснил Маврин-Скел.


1


— Или дурной вкус, как это называем мы, машины, — сказал Хамлис Амалк-ней.

— А вы в этом деле, видать, большой специалист, Амалк-ней? — спросил Маврин-Скел.

— Я склоняюсь перед вашим неоспоримым превосходством в этой области, — отбрил его Хамлис.



Гурдже улыбнулся. Хамлис Амалк-ней был его старым другом и древним устройством. Автономник был создан более четырех тысяч лет назад (он говорил, что забыл точную дату, и никому еще недостало нахальства докопаться до истины). Гурдже был знаком с Хамлисом всю свою жизнь — тот был другом его семьи на протяжении нескольких веков.

Маврин-Скел был недавним знакомцем. Эта раздражительная, плохо воспитанная маленькая машина появилась на орбиталище Чиарк меньше года назад — еще один нестандартный тип, которого привлекла раздутая репутация этого места как прибежища эксцентричных натур.

В ресторане «Шпайзекаммер» всегда было людно, и потому Ансгар Хёффер старался приезжать на работу пораньше. Он не считал, что обязанности шеф-повара ограничивались продолжительностью его смены. В конце концов, ресторан сейчас привлекал больше клиентов, чем когда-либо раньше за последние десять лет, и своей популярностью был во многом обязан именно его, Хёффера, безупречной репутации. До него «Шпайзекаммер» вообще не работал по средам, а сейчас ежедневно находились желающие здесь пообедать или отужинать. Жители Кёльна и других городов с удовольствием приобщались к настоящим шедеврам кулинарного искусства Ансгара, взявшего все лучшее из традиционной немецкой кухни и добавившего к ней изысканность тайских, французских и японских блюд. И для Кёльна с его тремя десятками первоклассных ресторанов это было настоящим достижением. Благодаря тому, что «Шпайзекаммер» столь высоко котировался среди кёльнских гурманов, процветал даже отдел полуфабрикатов. Нельзя сказать, чтобы вклад Ансгара в общий успех оставался незамеченным — он был одним из самых высокооплачиваемых шеф-поваров Кёльна, а хозяева ресторана герр и фрау Гальвиц даже предложили ему стать полноправным партнером. В принципе Ансгар не имел ничего против, но его реакция была осторожной. У него хватало здравомыслия понимать, что такое лестное предложение вызвано финансовыми соображениями, а отнюдь не симпатией к нему как человеку — по его собственному признанию, замкнутому и необщительному. Его единственной страстью была кулинария, и все понимали, что если он перейдет в другое место, то за ним потянется и клиентура.

Маврин-Скел был спроектирован как автономник группы Особых Обстоятельств для Отдела Контакта; в первую очередь это была военная машина с набором сложных, особо прочных сенсорных и оружейных систем, которые для большинства автономников были излишни и бесполезны. Согласно обычной практике Культуры его характер не был в точности определен на стадии проектирования — автономнику позволялось развиваться после того, как его мозг был собран. Культура рассматривала фактор непредсказуемости при производстве мыслящих машин как плату за их индивидуальность, но в итоге не все собранные автономники оказывались вполне пригодными к выполнению изначально поставленных перед ними задач.

Маврин-Скел был одной из таких машин, отклонившихся от проекта. Было решено, что его личность не совсем подходит для Контакта и даже для Особых Обстоятельств. Он оказался неуравновешенным, воинственным и черствым. (Это были только те причины его отставки, о которых он сам соблаговолил сообщить.) Ему предоставили выбор — либо радикальное изменение личности, не оставляющее почти ничего от изначального характера, либо жизнь за пределами Контакта, когда личность останется неизменной, но сложные системы вооружения и связи будут демонтированы, так что Маврин-Скел станет стандартным автономником.

Его украинская помощница Екатерина ждала появления Ансгара с нетерпением. Она еще не успела переодеться во все белое, и на ней по-прежнему был короткий топик, подчеркивавший полную грудь и оголявший живот. Ансгар старался не смотреть на пирсинг в пупке в виде гвоздика, протыкавшего нежную кожу. Она же не сводила с него светло-голубых глаз, ярко блестевших от волнения.

С горечью он выбрал второе и отправился на орбиталище Чиарк, где надеялся снова оказаться в своей тарелке.

— Недоумок, — бросил Маврин-Скел Хамлису Амалк-нею и пустился в направлении ряда открытых окон.

— Вы слышали, что случилось в ресторане «Биарриц»? — спросила она. Сильный акцент придавал ее речи какую-то особую сексуальность. Ресторан «Биарриц», ориентировавшийся в основном на туристов и деловые ленчи, был Ансгару, конечно, известен.

Поле ауры пожилого автономника побелело от гнева, а судя по ярко-переливчатому радужному пятну, он с помощью узколучевого приемопередатчика пытался связаться с удаляющейся машиной. Маврин-Скел резко остановился и повернулся. Гурдже задержал дыхание, пытаясь предугадать, что скажет Хамлис и что ответит маленький автономник; он был уверен, что второй, в отличие от Хамлиса, свою реплику не станет держать в секрете.

— А я ненавижу, — медленно сказал Маврин-Скел с расстояния метра в два, — не то, что я потерял, а то, что приобрел, став — пусть и в далеком приближении — похожим на усталого, потертого жизнью старца вроде вас, у которого даже не хватило человеческого достоинства умереть, когда он устарел морально. Вы — пример пустой траты материи, Амалк-ней.

Маврин-Скел превратился в зеркальную сферу и, демонстрируя полное нежелание продолжать разговор, унесся вдаль и исчез в темноте.

— И что там случилось? — спросил он, бросив украдкой взгляд на вздымавшийся от волнения топик.

— Умственно отсталый сопляк, — сказал Хамлис, поля его приобрели иссиня-ледяной оттенок.

Борулал пожала плечами:

— Убили одного из работников кухни. Позавчера. — И, будто в подтверждение своих слов, Екатерина печально покачала головой. В этот момент она казалась восхитительной.

— Мне его жалко.

— А мне — нет, — сказал Гурдже. — Думаю, он прекрасно проводит время. — Он повернулся к профессору: — И когда же я смогу познакомиться с вашим гением от стрикена? Или вы ее прячете пока, чтобы слегка поднатаскать?

— Да неужели?