Ли Чайлд

Джек Ричер, или Никогда не возвращайся

Посвящается моим читателям, с искренней благодарностью
Lee Child
Never Go Back
Copyright © 2013 by Lee Child.
This edition is published by arrangement with Darley Anderson Literary, TV & Film Agency and The Van Lear Agency
© Гольдич В.А., Оганесова И.А., перевод на русский язык, 2014
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2016


Глава 01

…В итоге Джека Ричера посадили в машину и довезли до мотеля, где ему выдали ключ от номера, ровно такого, как он и ожидал, поскольку тысячу раз ночевал в подобных местах: внутристенная громыхающая батарея, спать рядом с которой совершенно невозможно (зато у хозяина получается хорошая экономия на электричестве), повсюду тусклые лампочки, на полу тонкий ковер, высыхающий через несколько часов после чистки, чтобы сдать номер в тот же день. Впрочем, чистили ковер – темный, с рисунком, отлично скрывающим пятна, – не слишком часто. Как и покрывало на кровати. Ричер не сомневался, что струя в душе будет слабой, полотенца – тонкими, мыло – крошечным, а шампунь – самым дешевым. Дополняли картину деревянная мебель, темная и немало повидавшая на своем веку, маленький старый телевизор и серые от грязи шторы.

В общем, никаких неожиданностей, ничего такого, чего Джек не видел уже тысячу раз. Но от этого происходящее не становилось менее отвратительным.

Поэтому, прежде чем положить ключ в карман, он снова вышел на парковку. На улице было холодно и сыро – середина вечера в середине зимы в северо-восточной Виргинии. Неподалеку лениво несла свои воды река Потомак, а за нею, на востоке, находился округ Колумбия, столица страны, где происходили самые разные вещи и огни города подсвечивали темные облака на небе.

Машина, которая привезла его сюда, умчалась в ночь. Ричер проследил взглядом, как исчезают в тумане ее задние огни, а через пару мгновений в мире воцарились тишина и покой. Впрочем, ненадолго. Почти сразу на дороге появился темный, ничем не примечательный седан, явно государственный, ехавший быстро и уверенно. Не вызывало сомнений, что водитель знал, куда ему нужно, потому что машина свернула на парковку перед мотелем и сразу направилась к офису. Однако когда фары высветили неподвижную фигуру Ричера, водитель передумал и покатил прямо к нему.

Гости. Цель неизвестна, значит, может быть все, что угодно, – как плохое, так и хорошее.

Машина остановилась параллельно зданию, и Джек оказался ровно посередине, между седаном и своим номером, на пространстве не больше боксерского ринга. Дверцы открылись, и наружу выбрались двое мужчин, которые, несмотря на холодную погоду, были в белых обтягивающих футболках и спортивных штанах, какие спринтеры обычно снимают за несколько секунд до забега. Оба были примерно шести футов роста и около двухсот фунтов весом. Меньше Ричера, но ненамного. Он сразу понял, что это военные: их выдали прически. Ни один гражданский парикмахер не станет делать такую прагматичную и уродливую стрижку – рынок не позволит.

Парень, вышедший со стороны пассажирского сиденья, обошел капот и встал рядом с водителем. Оба были в теннисных тапках, больших, белых и бесформенных. Джек не сомневался, что они не были на Ближнем Востоке в последнее время – ни загара, ни морщин от солнца, ни напряжения в глазах. Оба молодые, меньше тридцати, фактически Ричер им в отцы годился. Глядя на их тупые, ничего не выражающие лица, он решил, что на сержантов они не тянут – для этого им явно не хватало ума. Значит, скорее всего, младшие специалисты.

Парень с пассажирского сиденья повернулся к замершему перед ними мужчине:

– Вы Джек Ричер?

– А кто спрашивает? – поинтересовался тот.

– Мы.

– И кто вы такие?

– Юрисконсульты.

Ричер совершенно точно знал, что они врут. Армейские юристы никогда не разъезжают парами и не дышат через рот. Значит, гости являлись плохой новостью, а не хорошей, и правильнее всего будет предпринять немедленные действия. Джек знал, что ему не составит труда сделать вид, будто он им поверил, пойти навстречу, подняв руку в приветствии, и, не останавливаясь, нанести сокрушительный удар локтем в лицо парня, стоящего слева, направленный вниз и сильный, затем топнуть правой ногой, словно его главная задача состояла в том, чтобы прикончить воображаемого таракана, а на самом деле тем же локтем в обратном движении врезать правому типу в горло. Раз, два, три, хлоп, шлеп, хлоп – игра окончена!

Все очень просто. И совершенно безопасно. Ричер всегда придерживался правила: ответный удар наноси с самого начала. Особенно когда имеешь дело с численно превосходящим числом противников, которые к тому же моложе и энергичнее тебя. Но он не до конца понимал, что им нужно. По крайней мере, на данный момент. И он не мог позволить себе совершить ошибку – только не сейчас и не в нынешних обстоятельствах. Так что Джек был ограничен в возможностях, а потому решил посмотреть, что будет.

– И какие конкретно юридические советы вы даете? – поинтересовался он.

– Речь идет о недостойном поведении, – ответил один из парней. – Вы опозорили свое подразделение, но трибунал никому из нас не нужен. Так что вам следует прямо сейчас убраться из города и больше никогда сюда не возвращаться.

– Никто не говорил мне про трибунал.

– Пока не говорил, но обязательно скажут. Так что вам не стоит тут торчать и дожидаться, когда это произойдет.

– У меня приказ.

– Вас не могли найти. И не найдут сейчас. Армия не пользуется услугами агентов по поиску пропавших людей. Впрочем, никакому агенту не под силу вас разыскать, учитывая образ жизни, который вы ведете.

Ричер промолчал.

– Вот какой юридический совет мы вам даем, – сказал все тот же парень.

– Я вас услышал, – ответил Джек.

– Услышать мало, вы должны принять наш совет к сведению.

– Неужели?

– Да, потому что для этого есть уважительная причина.

– И какая?

– Каждый вечер, проведенный вами здесь, мы будем надирать вам задницу.

– Правда?

– Начиная с сегодняшнего. Чтобы вы получили общее представление о том, как вам следует поступить.

– Вы когда-нибудь покупали электрические приборы? – спросил Ричер.

– А это тут при чем?

– Я как-то видел один такой в магазине, с желтым ярлычком, на котором было написано, что с ним нужно обращаться осторожно, потому что в противном случае вам грозит смерть или вы можете серьезно пострадать.

– И что?

– Представьте себе, что на мне такой же ярлычок.

– Мы тебя не боимся, старик.

Старик. Перед мысленным взором Ричера возник его отец и залитое солнцем пространство. Наверное, Окинава. И Стэн Ричер, родившийся в Лаконии, штат Нью-Гемпшир, морской пехотинец, капитан, с женой и двумя сыновьями-подростками. Джек и его брат называли отца «старик», потому что он казался им совсем старым, хотя в тот момент Стэн был лет на десять моложе нынешнего Джека.

– Возвращайтесь туда, откуда явились, – сказал Ричер. – Потому что у вас очень серьезные проблемы, парни.

– Нам так не кажется.

– Я зарабатывал этим на жизнь, – продолжал Джек. – Впрочем, вам все про меня известно.

Незнакомцы не стали отвечать.

– Я знаю все ходы, – добавил Ричер. – Некоторые сам придумал.

И снова они промолчали.

Джек продолжал держать в руке ключ от номера. Правило номер один: никогда не атакуй человека, только что вышедшего из двери, которая запирается на замок. Связка, конечно, лучше, но даже один ключ может превратиться в очень хорошее оружие. Нужно прижать головку к ладони, а стержень зажать между указательным и средним пальцами, и получится вполне приличный кастет. Но к нему явилась парочка глупых детей, и Ричер решил, что их не стоит обижать слишком сильно и нет никакой нужды разрывать плоть и ломать кости. Он убрал ключ в карман.

Теннисные тапки означали, что парни не собирались бить его ногами. Никто не станет делать это в мягкой спортивной обуви белого цвета. Бессмысленно. Если только они не решили помахать ногами исключительно для демонстрации силы. Вроде как показать, что они знакомы с модным в последнее время боевым искусством, название которого похоже на блюдо из меню китайского ресторана. Тхеквондо и тому подобное. Прекрасно выглядит на Олимпийских играх – и совершенно бесполезная вещь в уличной драке. Когда твой противник поднимает ногу, точно пес около пожарного гидранта, так и хочется как следует ему врезать, будто он умоляет тебя отделать его до потери сознания.

Интересно, парнишкам это известно? Они вообще когда-нибудь смотрели на свои ноги? Сам Ричер был в тяжелых ботинках, удобных и надежных, которые купил в Южной Дакоте и планировал проносить до конца зимы.

– Я иду в номер, – сказал он, но не получил никакого ответа. – Спокойной ночи, – добавил Джек – и снова не получил никакой реакции.

Тогда он повернулся вполоборота, сделал полшага назад, к двери своего номера, и его тело легко описало четверть круга. Как он и предполагал, парни, не сговариваясь, бросились к нему – быстрее, чем двигался он сам, – приготовившись его схватить. Он не остановился, чтобы они успели набрать ускорение, а затем резко развернулся по другой четверти круга, и теперь их скорости сравнялись – двести фунтов с одной стороны и четыреста с другой должны были вот-вот столкнуться, но Ричер продолжал поворачиваться и нанес мощный хук левому громиле. Он попал, как и собирался, в ухо, голова его противника дернулась в сторону и врезалась в плечо второго парня, а сам Джек тем временем нанес ему апперкот в челюсть. Получилось совсем как в учебнике. Вторая голова тоже дернулась, только вверх и назад, причем все это произошло одновременно, точно они превратились в марионеток и управлявший ими кукольник нечаянно чихнул.

Оба нападающих остались на ногах, но первый громила, стоявший слева, раскачивался, словно моряк на палубе корабля, а тот, что находился справа, спотыкаясь, сделал несколько шагов назад. Левый так и не восстановил равновесия, и центр его массы оставался открытым и незащищенным. Ричер левой рукой, точно дубинкой, врезал ему в солнечное сплетение, достаточно сильно, чтобы тот задохнулся, но стараясь не нанести ему серьезной неврологической травмы. Громила сложился пополам и обхватил колени, а Джек шагнул мимо, в сторону его напарника. Тот увидел, что он приближается, и слабо замахнулся правой рукой. Ричер отбил ее левым предплечьем, нанес ему такой же удар в солнечное сплетение, и он скорчился точно так же, как и его товарищ.

После этого Джек без проблем развернул их, пока они не оказались лицом в нужном направлении, и ногой в ботинке толкнул в сторону машины, сначала одного, а потом другого. Они врезались в нее головами, распластались на земле и остались лежать, тяжело дыша, но так и не потеряв сознания. На дверцах машины остались небольшие вмятины.

Завтра утром у обоих будет отчаянно болеть голова, да еще придется объяснять, что произошло с машиной. Ричер поступил с ними исключительно милосердно, учитывая все обстоятельства. Великодушно. Деликатно. Можно даже сказать, нежно.

Старик.

Достаточно старый, чтобы быть их отцом.

К этому моменту Джек провел в Виргинии менее трех часов.

Глава 02

Ричер наконец выбрался из заснеженной Южной Дакоты, но не так быстро, как ему хотелось. Он дважды застревал в Небраске, да и дальше у него получалось продвигаться довольно медленно. В Миссури ему пришлось долго ловить попутку, но в конце концов его подобрал серебристый «Форд», водитель которого, костлявый мужчина, направлялся на восток и проговорил всю дорогу от Канзас-Сити до Колумбии, а потом замолчал. Через Иллинойс Джек проехал на быстром черном «Порше», скорее всего, угнанном. После этого он встретил на остановке двух типов с ножами. Они потребовали у него деньги, и Ричер полагал, что сейчас они все еще находятся в больнице.

Индиана отняла у него три дня дорог в никуда. Затем был помятый голубой «Кадиллак», за рулем которого сидел величественный старый джентльмен в бабочке такого же цвета, что и его машина. Ричер оставался четыре дня в маленьком городке в Огайо, а дальше целый день ехал на «Сильверадо» с парой молодоженов и их собакой, отправившихся на поиски работы. По мнению Джека, у ребят имелись все шансы ее найти, в отличие от собаки, которой, судя по всему, было суждено до конца своих дней оставаться нахлебницей. Впрочем, чего еще можно ждать от бесполезной огромной дворняги четырех лет, дружелюбной и доверчивой? К тому же она дико линяла, несмотря на то, что за окном стояла зима, и к концу поездки Ричера с ног до головы покрывала тонкая золотистая шерсть.

Дальше ему пришлось свернуть в Пенсильванию, на юго-восток. Это было не слишком логично, но в нужную ему сторону никто не ехал. Он провел день неподалеку от Питтсбурга и еще один около Йорка, а потом черный парень лет двадцати довез его в белом тридцатилетнем «Бьюике» до Балтимора, в штат Мэриленд. В общем, получилось очень долго и медленно.

Но дальше пошло веселее. Балтимор находится на трассе I-95, и округ Колумбия был следующей остановкой в южном направлении, а та часть Виргинии, куда направлялся Ричер, располагалась внутри округа – не намного дальше на запад от Арлингтонского кладбища, чем на восток от Белого дома. В Балтиморе Джек сел на автобус, вышел за пределами округа Колумбия на автобусной станции за «Юнион-стейшн», дошел до Кей-стрит, потом свернул на Вашингтон-серкл, прошагал по Двадцать третьей улице до Мемориала Линкольна, а затем перешел через мост к кладбищу, у ворот которого имелась автобусная остановка. Местная линия, в основном для огородников.

Целью путешествия Ричера был Рок-Крик[1], одно из многих мест в регионе, имевших одинаковые названия, потому что там повсюду были скалы и ручьи, а поселенцы жили изолированно друг от друга и обладали одинаковым образным мышлением, когда речь заходила об именах. Не вызывало сомнений, что в стародавние времена расквашенной земли, бриджей и париков это была маленькая колониальная деревенька, которая позже превратилась в один из множества перекрестков на сотне квадратных миль дорогих домов и дешевых парков перед офисами. Джек смотрел в окно автобуса, отмечая знакомые и новые картины, и ждал.

Конечным пунктом его назначения являлось массивное здание, построенное около шестидесяти лет назад рядом с Министерством обороны США для давным-давно забытых целей. Примерно через сорок лет его затребовала военная полиция, что в конечном итоге оказалось ошибкой. Видимо, какой-то офицер думал о другом Рок-Крик, но он все же получил здание. Оно некоторое время пустовало, а затем его сделали штабом незадолго перед этим сформированного особого 110-го подразделения военной полиции. Для Ричера этот дом стал чем-то вроде основного места базирования.

Он вышел в двух кварталах, на углу и у подножия длинного холма, мимо которого ходил много раз. Перед ним вытянулась трехполосная дорога с потрескавшимся асфальтом на тротуарах и старыми деревьями по обочинам. Здание штаба стояло на большой площадке, впереди и слева обнесенной высокой каменной стеной. Джек видел только крышу из серой черепицы, заросшую мхом с северной стороны. С трехполосной дороги имелся съезд к воротам с двумя кирпичными колоннами по обеим сторонам. Во времена Ричера колонны играли исключительно декоративную роль, и никаких ворот не было. Потом их установили – тяжелые, стальные, с колесиками, на рельсах, вбитых в старый асфальт. Система безопасности в теории, но не на практике, потому что ворота были распахнуты настежь. Внутри, у дальнего конца, находилась будка охраны, тоже появившаяся не так давно, а в ней сидел рядовой 1-го класса в новой форме с дурацкими узорами – мешковатой и, по мнению Ричера, похожей на пижаму. День постепенно превращался в вечер, и на улице начало темнеть.

Джек остановился у будки охраны, часовой наградил его вопросительным взглядом.

– Мне нужно встретиться с вашим командиром, – сказал ему Ричер.

– Вы имеете в виду майора Тернер? – спросил солдатик.

– А у вас сколько командиров? – поинтересовался Джек.

– Один, сэр. Точнее, одна.

– И зовут ее Сьюзан?

– Да, сэр. Все верно. Майор Сьюзан Тернер, сэр.

– Вот она-то мне и нужна.

– Как вас представить?

– Ричер.

– По какому вопросу?

– По личному.

– Подождите минуту, сэр.

Часовой снял трубку и сказал: «Мистер Ричер к майору Тернер». Разговор занял больше времени, чем ожидал Джек, – в какой-то момент паренек даже прикрыл микрофон рукой и спросил:

– Вы тот самый Ричер, который раньше был здесь командиром? Майор Джек Ричер?

– Да, – ответил Джек.

– И вы звонили майору Тернер откуда-то из Южной Дакоты?

– Именно.

Часовой передал своему собеседнику эти два утвердительных ответа и снова стал слушать, а затем повесил трубку.

– Думаю, дорогу вы знаете, – сказал он.

– Ясное дело, знаю.

Ричер прошел вперед, но через десять шагов услышал пронзительный скрип, остановился и оглянулся. У него за спиной закрывались ворота.

Здание штаба представляло собой классический образец архитектуры Министерства обороны: длинное, невысокое (всего в два этажа), кирпич и камень, черепица, зеленые металлические рамы и зеленые цилиндрические поручни на ступеньках, ведущих к двери. Пятидесятые годы стали золотым веком для Министерства обороны, имевшего тогда почти безграничный бюджет. Армия, Военно-морские и Военно-воздушные силы, а также Морская пехота получали все, стоило им только пожелать. И даже больше. На парковке стояло множество машин: армейские седаны, не бросающиеся в глаза, темные и немало повидавшие на своем веку, и автомобили, явно принадлежащие служащим штаба, более яркие, но по большей части далеко не новые. Рядом с красной двухместной машинкой высился одинокий зеленый «Хамви», громадный, невероятно угрожающего вида, и Ричеру стало интересно, не Сьюзан ли принадлежит маленький красный автомобиль. Такое вполне могло быть. По крайней мере, судя по тому, как она разговаривала по телефону.

Джек поднялся по короткой каменной лестнице к входной двери, размышляя о том, что ни лестница, ни дверь совсем не изменились после того, как он уволился из армии, разве что их покрасили. Причем, скорее всего, не один раз. Армия имела в своем распоряжении огромное количество краски и с огромным удовольствием и щедро ее использовала. Внутри все выглядело примерно так же, как прежде. Каменная лестница справа вела на второй этаж, а слева находилась вахта. От вестибюля отходил узкий коридор, который тянулся по всей длине здания, с кабинетами по обеим сторонам. Двери кабинетов наполовину были сделаны из ребристого стекла. В коридоре горел свет, потому что зимой в здании всегда царил полумрак.

За столом дежурного офицера сидела чернокожая женщина в такой же «пижаме», как у часового на воротах, но с сержантскими знаками различия на бейджике посередине груди. Ричер подумал, что это похоже на центр мишени. Вверх, выше, выше – огонь! Ему больше нравилась прежняя камуфляжная форма. Женщина не слишком обрадовалась, увидев посетителя. Более того, она ужасно нервничала.

– Джек Ричер к майору Тернер, – сказал мужчина.

Сержант начала что-то говорить, однако потом вдруг замолкла на полуслове, как будто собиралась сказать ему очень многое, но в конце концов сумела лишь выдавить из себя:

– Пройдите в ее кабинет. Вы знаете, где он находится?

Ричер кивнул. Когда-то это был его кабинет, и он отлично знал, где его искать.

– Спасибо, сержант, – кивнул он женщине.

Джек подошел к лестнице, отметив, что здесь ничего не изменилось – те же металлические перила и такие же истертые каменные ступени. Он тысячу раз по ним поднимался. Лестница делала один поворот и заканчивалась на площадке ровно над вестибюлем в конце длинного коридора второго этажа. Здесь тоже горели все лампочки. И линолеум на полу был прежним, и на дверях было такое же ребристое стекло, как и на первом этаже…

Его кабинет был третьим слева. Нет, теперь это кабинет Сьюзан Тернер.

Ричер проверил, аккуратно ли заправлена в брюки рубашка, и пригладил рукой волосы. Он не имел ни малейшего представления, что ему скажет Тернер. Ему понравился ее голос, когда он разговаривал с ней по телефону. Не более того. Но он почувствовал, что этот голос принадлежит очень интересному человеку, и хотел с нею познакомиться. Все очень просто. Джек сделал два шага и остановился. Она наверняка подумает, что он не в своем уме.

Но волков бояться, в лес не ходить. Мужчина пожал плечами и пошел дальше. Третья дверь слева. Такая же, как и при нем, только ее покрасили. Внизу деревянная, верхняя половина из ребристого стекла, которое делило тусклую картину внутри на искривленные вертикальные полосы. На стене, рядом с ручкой, Ричер обнаружил обычную офисную табличку: «Майор С.Р. Тернер, командир подразделения». А вот это уже что-то новенькое! Во времена Джека его фамилия, выведенная по трафарету, была написана прямо на дереве, под стеклом и занимала еще меньше места: «Майор Ричер, КП».

Он услышал едва различимый голос, доносившийся изнутри, и решил, что его приглашают войти. Сделав глубокий вдох, посетитель открыл дверь в кабинет. Он ожидал увидеть там какие-нибудь изменения, но их оказалось совсем немного. На полу все тот же линолеум, отполированный за годы до блеска и потерявший свой первоначальный цвет. Тот же письменный стол, стальной, точно боевой корабль, с облезлой краской и сияющий металлическим блеском, с вмятиной, оставшейся после того, как Ричер приложил к нему головой одного типа, в самом конце своей карьеры командира. Те же стулья, за столом и перед ним, практичные, сделанные в середине века, за которые дадут приличные деньги в какой-нибудь пижонской лавке Нью-Йорка или Сан-Франциско. Старые картотечные шкафы и люстра, тоже из тех времен, когда здесь служил Джек, – круглая чаша из белого стекла, висящая на трех тонких цепочках.

Отличия были почти предсказуемы течением времени. На столе место прежнего дискового телефона, черного и громоздкого, заняла консоль с тремя аппаратами. Кроме того, вместо ящиков для входящих и исходящих бумаг, вечно переполненных, стояли два компьютера, стационарный и лэптоп. На стене висела новая современная карта, и весь кабинет был залит мертвенным зеленым светом энергосберегающих лампочек. Значит, прогресс добрался и до военного ведомства.

Только две вещи в кабинете оказались для Ричера неожиданными и непредсказуемыми.

За столом сидел не майор, а подполковник. И он не был женщиной.

Глава 03

Мужчина за столом был в такой же «пижаме», как и все остальные, но на нем она выглядела еще хуже, чем на них. Вроде костюма для вечеринки на Хэллоуин. И не в том дело, что его физическая форма вызывала сомнения, просто он был невероятно серьезным и важным, а еще – словно бы пристегнутым к письменному столу. У Ричера создалось впечатление, что, если б этому типу предложили выбрать оружие, он остановился бы на механическом карандаше, а не на винтовке «М16». Дополняли картину седые волосы, зачесанные как у школьника, и очки в металлической оправе. Знаки различия подтверждали, что он действительно является подполковником армии США, и сообщали, что зовут его Морган.

– Прошу прощения, подполковник, я ищу майора Тернер, – сказал Джек.

– Садитесь, мистер Ричер, – предложил ему тип по имени Морган.

Начальственный вид являлся редким и ценным даром, и в армии ему придавали огромное значение. У Моргана этого вида было даже в избытке, и в его голосе звучали металлические нотки, совсем как в волосах и оправе очков. Никакого дерьма, угроз или воплей – лишь холодная уверенность, что любой разумный человек станет делать ровно то, что он прикажет, просто потому, что никакой другой альтернативы нет.

Джек сел на стул для посетителей, стоявший ближе к окну. У него были ножки из гнутых металлических трубок, и он слегка спружинил под его весом. Ричер помнил это ощущение, потому что не один раз сидел на этом стуле по самым разным причинам.

– Прошу вас объяснить, по какому поводу вы сюда приехали, – сказал Морган.

В этот момент Джек подумал, что сейчас услышит сообщение о смерти Сьюзан Тернер. Возможно, в Афганистане. Или что она погибла в автомобильной катастрофе.

– Где майор Тернер? – спросил он.

– Ее здесь нет, – ответил подполковник.

– И где же она?

– Возможно, мы со временем до этого доберемся. Но сначала я хочу понять, каков ваш интерес.

– К чему?

– К майору Тернер.

– Майор Тернер меня совершенно не интересует.

– Однако у ворот вы назвали ее имя.

– У меня к ней личное дело.

– В каком смысле?

– Я разговаривал с нею по телефону, – пояснил Ричер. – И она показалась мне интересным человеком, вот я и подумал, что стоит заехать и пригласить ее на обед. Боевой устав не запрещает ей ответить мне «да».

– Или «нет». Такое ведь тоже возможно.

– Разумеется.

– О чем вы разговаривали по телефону? – спросил Морган.

– Да так, о том, о сем…

– Поконкретнее.

– Это был частный разговор, подполковник, а я вас не знаю.

– Я являюсь командиром специального Сто десятого подразделения.

– Это не майор Тернер?

– Больше нет.

– Мне казалось, что это должность майора, а не подполковника.

– Я занимаю данное место временно. Поскольку я специалист по кризисным ситуациям, меня послали сюда расчистить завал, который здесь образовался.

– А здесь образовался завал? Вы это хотите мне сказать?

Морган проигнорировал этот вопрос.

– Вы договаривались с майором Тернер о встрече? – спросил он вместо ответа.

– Не совсем.

– Она попросила вас приехать?

– Не совсем, – повторил Ричер.

– Да или нет?

– Ни то ни другое. Полагаю, это было в некотором смысле наше общее желание, неопределенное. Если я окажусь случайно в здешних местах. Что-то вроде того.

– Однако вы здесь оказались. Почему?

– А почему нет? Я же должен где-то находиться.

Мик Фаррен

– Иными словами, вы проделали весь путь от Южной Дакоты сюда исключительно из-за неопределенного желания?

– Мне понравился ее голос, – сказал Джек. – Какие проблемы?

Джим Моррисон после смерти

– Я правильно понимаю, что вы безработный?

– В настоящее время – да.

– С каких пор?

Эту книгу я посвящаю Феликсу Денису, капитану «Эспаньолы», который столько раз спешил мне на помощь – и всегда приходил вовремя.
– С того момента, как уволился из армии.

– Это настоящий позор.

Люди вообще непоследовательны, только мёртвые твёрдо придерживаются своих позиции. Олдос Хаксли
– Где майор Тернер? – снова спросил Ричер.



– Данный разговор не имеет никакого отношения к майору Тернер, – заявил Морган.

– А к чему имеет?


Крейг Расселл


– К вам.


Мастер карнавала


– Ко мне?

– И не имеет ни малейшей связи с майором Тернер. Однако, возможно, вы ее заинтересовали, потому что она достала ваше личное дело, а на нем имеется флажок, который должен был сработать, когда майор Тернер взяла в архиве ваши документы. Это сэкономило бы нам время. Однако сигнал включился, только когда она вернула ваши бумаги на место. Впрочем, лучше поздно, чем никогда. Потому что вы здесь.

Посвящается Хольгеру и Лотте
– Я не понимаю, о чем вы.

~~~

– Вы знали человека по имени Хуан Родригес?

Ежегодный карнавал в Кёльне проводится в соответствии с традицией, берущей свое начало со времен основания города римлянами. Возможно, история его происхождения связана с языческим прошлым кельтов, живших на этой территории до прихода германских племен и римских завоевателей.

– Нет. А кто это?

– В определенный момент времени им интересовалось Сто десятое подразделение. Теперь он мертв. Вам известна женщина, которую зовут Кэндис Дейтон?

Во время карнавала[1]строгий немецкий порядок уступает место веселому хаосу и безудержной свободе в проявлении чувств, без оглядки на всякого рода предрассудки и условности, за которым, однако, следует воздержание Великого поста. Это дни, недели, месяцы, когда мир встает с ног на голову, когда каждый может на несколько часов принять какой-то другой образ.

– Нет. Она тоже умерла?

Функции церемониймейстера карнавала выполняет Его Величество Сумасбродство. У Принца Карнавала имеется свой телохранитель.

– Мисс Дейтон, к счастью, жива. Впрочем, как выяснилось, она не так чтобы очень счастлива. Вы уверены, что не помните ее?

– Что происходит?

Немецкое слово Karneval происходит от латинского Came Vale, что означает «прощай, мясо».

– У вас очень серьезные проблемы, Ричер.


Пролог


– Из-за чего?

ГЛАВА 1.



– Министр армии получил медицинское заключение о том, что мистер Родригес умер потому, что его избили шестнадцать лет назад. Учитывая, что на подобные случаи не распространяется закон о давности, технически данное дело считается убийством.

Что ни говори, народ вечно заморачивается на смерть.


«Бабий» четверг в канун Великого поста. Кёльн. Январь 1999 года


– Вы хотите сказать, что это сделал один из моих подчиненных? Шестнадцать лет назад?



Эйми Макферсон стояла у себя на веранде и злобно оглядывала Небеса. Наверное, в двухмиллионный раз после того, как она умерла, её ярость на Господа Бога – как он с ней поступил, как он её предал – вновь достигла критической точки. Да как Он смеет, если только Он вообще существует, так с ней обходиться?! Низкий, бесчестный и вероломный! Она так хорошо потрудилась во славу Его, она сделала столько всего. Она избегала соблазнов и искушений, не потворствовала своим слабостям, жила в воздержании и усмиряла плоть. Она стольким пожертвовала, и все – ради Него, с её точки зрения, Он её предал – бесстыдно и подло. Вся её жизнь строилась на беззаветной вере в то, что она полагала единственной и абсолютной истиной. После смерти ей были обещаны райские куши. Он ей обещал. А потом изменил своему слову. Когда Эйми Макферсон оказалась в Мире Ином, она обнаружила, что никто её тут не встречает, не раскрывает божественные объятия – что если ей нужен Небесный Рай, она должна создавать его самостоятельно. Бог не явился к ней во всей славе своей, даже не заглянул на чашку чаю, и она начала сомневаться, а есть ли Он вообще.

– Нет, я хочу сказать совсем не это.

Все, наверное, посходили с ума! Куда ни брось взгляд, везде царит массовое помешательство. Продираясь сквозь обезумевшую толпу, она постоянно озиралась, безуспешно пытаясь увидеть тех, кто еще оставался в здравом уме, и найти среди них защиту. Оглушительный грохот музыки наполнял ночь какой-то лихорадочной, жутковатой веселостью. Толпа становилась все плотнее. Новые лица, но тоже явно свихнувшихся субъектов. Она протискивалась сквозь них, стараясь оказаться как можно дальше от шпилей кафедрального собора, доминирующих над ночным городом, охваченным карнавальным безумием, как можно дальше от клоуна.

– Хорошо. И от чего же несчастлива мисс Дейтон?

Но даже если Он есть, Он, видимо, убеждён, что этот нематериальный набор «Сделай сам» – вполне достаточная награда за жизнь, целиком отданную любви и беззаветной преданности, жизнь, исполненную религиозного рвения, истовых молитв, восхвалений и униженного смирения. Он выдал ей чистый кусок небесного пространства, а уж заполнять его надо было самой. После всех обещаний и чаяний Небеса, которые она получила или восприняла, возникли исключительно из её собственного воображения, без всякой помощи и поддержки с Его стороны. Он даже не позаботился выдать ей руководство по сборке и эксплуатации.

Она бросилась вниз по ступенькам и споткнулась, однако, не задерживаясь, продолжила свой бег — мимо вокзала, через площадь, дальше и дальше. А вокруг все те же кричащие и ухмыляющиеся лики потерявших голову.

– Данный вопрос меня не касается. О мисс Дейтон с вами будут говорить другие.

Ее вынесло на ряженых, сгруппировавшихся возле стойки, где продавали жареную колбасу с пряным соусом и пиво. Персонаж, изображавший бывшего канцлера Германии Гельмута Коля, облаченный в подгузник, набитый немецкими марками, смеялся и перешучивался с тремя «Элвисами Пресли». Средневековый рыцарь пытался подкрепиться гамбургером, для чего каждый раз поднимал забрало, постоянно соскальзывавшее вниз. Были тут и «динозавр», и «ковбой», и «Людовик XIV». Клоуна не было.

Эйми Макферсон стояла у себя на веранде и злобно оглядывала Небеса. Всё это – только её творение. Целиком и полностью. Вообще-то, наверное, это должно быть приятно, хотя бы по той причине, что творец должен гордиться споим творением. Называется: удовлетворение от выполненной работы. Однако гордость своим творением, равно как и удовлетворение от выполненной работы, меркли перед предательством Бога. Образ этих Небес она вырвала чуть ли не с мясом, ценой немалых душевных усилий, из самых глубин своего воображения, и воплотить этот образ вовне тоже стоило сил немалых. Там, на Земле, с той минуты, когда она, укрепившись в вере, твёрдо решила посвятить всю себя Господу Богу, воображение стало ей вроде как и ни к чему, во всяком случае, в нём не было надобности, и вот теперь оказалось, что оно захирело и атрофировалось. Создавать Небеса с нуля – работа трудная и неприятная, тем более что Эйми не думала, что ей вообще придётся работать. Ведь ей обещали покой, утешение и негу. Небеса должны были быть готовы к её появлению – новенькие, дочиста вымытые Небеса, накрахмаленные и взбитые – что-то вроде некоего метафизического пятизвёздочного отеля, где за стойкой регистрации её встретит святой Пётр, ангелы – коридорные проводят её в номер, а там, в номере, её будут ждать домашние зверюшки, всё, что были у неё на Земле: они будут смотреть умными преданными глазами и вилять хвостами, а на подушке будут лежать мятные леденцы – в знак того, что ей здесь рады.

– Тогда пусть поспешат. Я не собираюсь тут надолго задерживаться. Во всяком случае, если здесь нет майора Тернер. Больше ничего по-настоящему интересного в этих краях я не видел.

Она оглянулась, бросив взгляд на тех, кто оказался у нее за спиной. Клоуна не видно. Один из «Элвисов» у стойки обратил на нее внимание и двинулся навстречу, широко разведя руки. Он обнял ее за талию, шепча какую-то непристойность, однако, получив от нее весьма энергичный отпор, налетел на «динозавра».

– Вы очень даже здесь задержитесь, – заявил Морган. – И нам с вами предстоит длинный и исключительно увлекательный разговор.

— Вы все спятили! — закричала она. — Все до единого!

Даже общая концепция оформления – и та далась ей с большим трудом. Поначалу она взяла за основу работы художника Максфилда Перриша, вкупе с диснеевской «Фантазией». Такое заимствование при её поразительно никудышной памяти вылилось в буйство ненатуральных и резких мультяшных цветов: озеро цвета винного индиго, ослепительный ультрамарин безоблачного неба, тёмно-зелёные кипарисы и сосны на мысе на том берегу. Горы цвета сливочного мороженого вдалеке и ненатурально фиолетовая трава, утыканная ромашками идеально правильной формы – выдержанные в рисованном стиле диснеевской школы, – смотрелись совершенно неправдоподобно, не говоря уж обо всём остальном. Эйми пришлось признать, что выступы мрамора в золотых прожилках напоминают какое-то странное, малосъедобное блюдо из тёртого сыра. И это – её недоделка, её недочёт. Похоже, ей просто было не дано создавать минералы и камни более-менее аутентичного вида. Ведь есть же люди, которые просто физически не в состоянии нарисовать руку. Вот как раз такой случай. Воспоминания же о Максфилде Перрише вылились в небольшой неоклассический храм на краю скалистого мыса, что вдавался в озеро ярдах в двухстах оттого места; где Эйми сейчас стояла. Перриш также вдохновил её на создание полудюжины юных девственниц в прозрачных струящихся одеяниях. Девы – такие беспечные юные феи – кружились, взявшись за руки, в нескончаемом хороводе с базовой хореографией в интерпретативной традиции Айседоры Дункан. Дисней, с другой стороны, явно ещё сказался в кроликах, и оленятах, и беззаботных весёлых птичках, что порхали в безоблачном небе и выпевали сладенькие мелодии сентиментальных попсовых песенок тридцатых, сороковых и пятидесятых годов, пока Эйми стояла па веранде и озирала своё Творение.

– О чем?

Те засмеялись. Она рванулась вперед, забираясь все дальше в незнакомую часть города. Людей здесь было меньше. Казалось, что сужавшиеся улицы сами подсказывали путь. Наконец она оказалась одна на узкой, мощенной булыжником мостовой, зажатой между высокими четырехэтажными домами с темными окнами. Забившись в тень, она попыталась отдышаться. Из центра города, оставшегося позади, по-прежнему доносилась громкая и надсадно задорная музыка, сквозь нее прорывались хриплые возгласы, видимо, совсем потерявших рассудок людей. Она прислушалась, стараясь разобрать сквозь эту какофонию шаги преследователя. Ничего! Она притаилась в тени, чувствуя, что прочность массивного каменного строения у нее за спиной придает ей уверенности.

– Улики указывают на то, что именно вы избили мистера Родригеса шестнадцать лет назад.

Как будто почувствовав, нет, разумеется, не о чём она думает, а так – общее настроение, одна птичка спустилась и зависла дюймах в восемнадцати над её головой, приветливо улыбаясь и чирикая разрозненные фрагменты из «Over the Rainbow». Эйми вдруг разъярилась и замахала руками, отгоняя не в меру общительную пичугу:

Клоуна все так же не было видно. Наконец-то он остался в ночных детских кошмарах! Ей удалось!

– Чушь собачья!

– Кыш отсюда, ты, глупая тварь! Пошла к чёрту!

– Вам будет предоставлен адвокат. И, если данное обвинение является чушью собачьей, он нам так и скажет.

Она понятия не имела, где очутилась: все кругом казалось таким уныло однообразным. Но надо было двигаться отсюда — подальше от безумного грохота и мрачных черных шпилей. Сердце продолжало бешено колотиться, но дыхание стало ровнее. Она тронулась вперед, то и дело дотрагиваясь до стены. Звуки музыки и хриплые крики затихали. Неожиданно распахнулась одна из дверей. Темноту прорезало лучом желтоватого света. Она отпрянула к стене и замерла, слившись с тенью. На улицу с шиканьем и улюлюканьем вывалилась группка «неандертальцев», с ящиком пива и танцовщицей фламенко в придачу. Вся компания бодро тронулась туда, где неистово бесновались им подобные. Она почувствовала, как к глазам подступают слезы, и уже не могла более сдерживать рыданий. Неужели от них нигде не будет спасения?!

Птичка ловко увернулась от руки Эйми, однако же не улетела. Поднялась ещё дюймов на шесть и снова зависла в воздухе, насвистывая припев из «Swinging on a Star». На этот раз Эйми в буквальном смысле набросилась на неё с кулаками и, как ни странно, попала. Удар застал птичку врасплох. Её отбросило назад, а над головой завертелись – уж совершенно в мультяшном стиле – мелкие звёздочки, солнышки и планеты. Эйми невесело усмехнулась:

– Когда я сказал «чушь собачья», я имел в виду, что нам с вами не предстоит никакого разговора, ни длинного, ни короткого. И адвоката не будет. Я – гражданское лицо, а вы – настоящая задница в пижаме.

– Будешь знать, как ко мне приставать, летучий грызун.

Улица вывела ее к мощенной булыжником площади, над которой величественно возвышался построенный в романском стиле собор. Городские кварталы подступили к самым его стенам, и теперь, зажатый со всех сторон жилыми домами, он напоминал епископа, осаждаемого нищими, просящими подаяние. К собору примыкали приходские служебные постройки. На другой стороне крошечной площади находился бар-ресторан. Она решила, что туда не пойдет, а попросит убежища в приходском доме. Направляясь к нему, она взглянула на темную витрину мясной лавки и вздрогнула, увидев свое отражение — маленькую, хрупкую, испуганную фею со сломанными крыльями, затерявшуюся среди приклеенных звезд со скидками на говядину и свинину.

– Значит, вы отказываетесь от добровольного сотрудничества?

Птичка встряхнулась и потеряла при этом три пёрышка, которые, медленно кружась в воздухе, опустились на веранду. Потом взглянула на Эйми с немым укором и улетела прочь. Эйми со злобой смотрела ей вслед.

– Совершенно верно.

На холодном ночном небе темный силуэт собора смотрелся строго и сурово. Она повернула массивную железную ручку и надавила на дверь плечом, но та не поддалась. Тогда она направилась к приходским строениям.

– Надо вас всех стереть на фиг и начать все по новой.

– В таком случае задам вам вопрос: вы знакомы с десятым разделом Кодекса законов США?

Он покинул место, где прятался, и вышел из-за угла. При тусклом уличном освещении его лицо казалось бледно-голубым, а широкая нарисованная улыбка — зловеще темно-красной. Над лысой головой неестественно торчали два нелепых пучка зеленых волос. Она попыталась закричать, но не издала ни звука. Она смотрела ему прямо в глаза: холодные, мертвые и безжалостные. Их парализующее воздействие странным образом подчеркивалось гротескно нарочитыми дугами нарисованных бровей. Она не могла ни пошевелиться, ни выдавить ни единого звука. У нее словно отнялись ноги, и не было сил бежать. Рука клоуна в ярко-синей матерчатой перчатке схватила ее за горло, прижала к стене и потянула вверх, заставив подняться на цыпочки. Их фигуры практически слились с темной стеной. Одним движением свободной руки он выхватил из огромного накладного кармана своего мешковатого костюма галстук и накинул петлей ей на шею.

В такие минуты сомнений, тягостных раздумий, тревог и уныния Эйми корила и даже ругала себя зато, что состряпала эти дурацкие Небеса, напоминающие корявенький и неумелый мультик с плохой прорисовкой на чёрном бархате, под саундтрек из «Белоснежки и семи гномов», только с примесью расслабляющих нью-эйджевых наигрышей. В такие минуты было несложно поверить, что даже её собственные творения – включая миленьких певчих птичек – если пока ещё и не обернулись против неё, то уже втайне смеются над её дерзкими, честолюбивыми устремлениями. К счастью, когда обнаружилось, что прозак и валиум здесь возникают буквально из воздуха, стоит только про них подумать, у Эйми появилась возможность контролировать длительность и частоту этих приступов меланхолии; теперь и само сотворение Небес и созерцание, так сказать, законченного продукта уже не вгоняли её в депрессию.

– До определенной степени.

Теперь она сопротивлялась. Галстук обжигал кожу, сжимал горло и не давал дышать. Пылающие легкие разрывались без воздуха. В глазах помутилось, и мир вокруг окрасился в черный цвет. Он затянул петлю еще сильнее, и она могла только отрешенно смотреть ему в лицо.

Нелепое лицо клоуна.

– Тогда вы, наверное, знаете, что, когда человек в вашем звании увольняется из армии, он не становится гражданским лицом. По крайней мере, не сразу и не полностью. Он переходит в разряд резервистов: не служит непосредственно, но может быть призван в любой момент.

Сначала она ещё верила, что Бог придёт к ней, чтобы поздравить, когда она завершит работу над сотворением Небес – к обоюдному удовлетворению: и Его и Её. Но эта вера уже очень скоро зачахла и тихо почила в бозе, когда Господь Бог так и не соизволил явиться к ей во всей своей славе, а ведь она так ждала, так ждала. Когда не случилось ни лучезарной радуги, ни столпа огня, ни даже какого-нибудь завалящего голубя, её отношение в корне изменилось и решимость окрепла. Если Бог так бесчестно её оставил, она Его тоже отвергнет. Она ему не нужна, значит, и Он ей не нужен. Она будет и дальше творить свои Небеса, все больше распространяя их в пространстве, и они будут открыты для всех, кто придёт. Это будут настоящие Небеса, как раз такие, к каким стремится всякая праведная христианская душа – именно то, чего означенная душа ждёт и что ей действительно необходимо после травмы смерти и её непосредственных последствий, – до последнего золотого луча, струящегося водопада и верного колли. С той только разницей, что вместо Бога здесь будет она сама. Эйми Макферсон. Она станет сосредоточием совокупных восхвалений и благоговейного обожания; она станет счастливым реципиентом хвалебных гимнов и славословий. Она, разумеется, понимала, что для этого надо будет кое-что подкорректировать, и особенно в сознании мужиков, чтобы они её приняли в качестве легитимного божества. С другой стороны, она может сразу рассчитывать на беззаветную преданность всех феминисток, утверждающих, что Бог был женщиной. Она отдавала себе отчёт, что найдутся и совершенно упёртые фундаменталисты, которые даже в смерти не примут свершившийся факт и не признают законной её божественность. Но для таких, самых упрямых, всегда есть Голгофа и Преисподняя.

– Сколько лет? – спросил Ричер.


Часть первая



Первая запись в дневнике клоуна


– У вас был доступ к секретной информации.



При жизни сама эта мысль – обыграть Бога в его игре – была бы предельным богохульством. Здесь, в жизни загробной, они с Богом вроде как на равных, во всяком случае, такое складывалось ощущение, а концепция богохульства предполагает значительную дистанцию между хулящим и хулимым. В конце концов, богохульство – это смертный грех, а Эйми, поскольку она умерла, к смертным уже не относится. Разумеется, если Господь всё же заметит её старания и начнёт возражать, она будет счастлива пасть перед Ним на колени. Если Он ей назначит гореть в вечном пламени или придумает какую-то особую кару за её дерзость и самонадеянность, значит, так тому и быть. Во всяком случае, она хоть будет знать, что Он обратил на неё внимание. Её планы не были столь грандиозными поначалу. Она решила, что её Небеса будут скромным, но при этом привилегированным местом, что-то вроде закрытого райского клуба, для неё и для парочки-другой миллионов верующих, которым захочется здесь поселиться. К несчастью, Эйми Макферсон страдала манией величия в тяжёлой форме и пребывала а полной уверенности и собственной непогрешимости – в этом она была схожа с упёртыми проповедниками-евангелистами – и никогда не умела вовремя остановиться. Идея о собственных Небесах прирастала и множилась, пока не пришла к логическому завершению: Эйми решила, что загробная жизнь устроена в корне неправильно и нужна Священная Миссия, может быть, даже Крестовый Поход, чтобы в принудительном порядке реконструировать Мир Иной, согласно её представлениям о правильных Небесах. Только тогда вновь умершие могут быть уверены, что библейские обещания и предсказания – не пустой звук, что все обязательства и соглашения будут выполнены, пусть даже для этого ей придётся занять место отсутствующего Всевышнего. К несчастью, её более чем скромные творческие способности совершенно не подходили под столь масштабный замысел. Какое-то время, когда они с Сэмпл составляли единое существо – хоть постоянно ссорились, но все равно кое-как уживались в одной мнимой плоти, – у них получалось работать вместе. Эйми размечала пространство; Сэмпл дорабатывала детали. Однако Сэмпл быстро вошла во вкус и начала давать выход своей извращённой чувственности, упрямой гордыне и извращённой, опять же, тяге ко всему нездоровому, мерзкому и тошнотворному. Небеса Эйми начали покрываться отдельными зонами искажений, пятнами иррационального, причём среди них было немало таких, о которых и говорить-то противно, не то что на это смотреть, и их разделение – двух сестёр, Эйми и Сэмпл, – сделалось неизбежным.

– Я не забыл.


Время: 11 часов 11 минут, 11 ноября




– Вы помните, какие бумаги подписали, чтобы его получить?

Они разделились. Благодаря уникальному, ими же и придуманному бинарному расщеплению, они разорвали своё единство – и вместо одной стало две. Потеряв половину своего существа, Эйми нашла утешение в своей одержимости: переделать свой личный Рай во всеобщие Небеса, или во Все Небеса, как она называла это про себя. Без этих Всенебес она так и останется такой же, как все, – ещё одной бывшей смертной в придуманном мире, состряпанном из иллюзий и воображаемых удовольствий. Если ей не удастся склонить остальных к своей точке зрения, тогда чем она отличается от того идиота, кто объявил себя Моисеем, устроил этот свой квазисинемаскоп с широкоэкранными постановками на библейские темы и проводит свою вечность в праведном гневе, карая грешников собственного изготовления, снова и снова, и мир без конца, навсегда, аминь. Хотя Эйми никогда не призналась бы в этом даже себе самой, удаление сестры-половины из исходной шизоидной личности помогло ей избавиться от значительной части внутренних ограничении, что сдерживали её раньше. Эйми вдруг обнаружила, что после ухода Сэмпл её собственный маниакальный энтузиазм и одержимость сделались ещё более маниакальными и безоглядными, то есть практически неудержимыми. Но и депрессии стали более тяжкими и затяжными. Расставшись со своей явно опасной тёмной половиной, Эйми сама стала опаснее и темнее.

– Смутно, – признался Джек.

После раскола сестры почти не общались друг с другом, хотя постоянно друг друга чувствовали – эта эмпатия была такой сильной, что подчас становилось жутко. Сэмпл проводила всё время в сомнительных развлечениях в своём личном пространстве, которое создала, отделившись от Эйми. Эйми ни разу не была у сестры, но она хорошо представляла себе, на что это похоже: на Ад, как он видится Сэмпл. На самом деле все это как нельзя лучше согласовывалось с планами Эйми. Её Небеса, и для равновесия – равнопротивоположный Ад, созданный Сэмпл; такая вот ньютоновская теология. Впрочем, это отнюдь не значило, что она собиралась наведаться в гости к сестре.

СЕЙЧАС ОДИННАДЦАТЬ ЧАСОВ ОДИННАДЦАТЬ МИНУТ ОДИННАДЦАТОГО ДНЯ ОДИННАДЦАТОГО МЕСЯЦА. Я ПРОСНУЛСЯ, я снова КЛОУН, и ЕСЛИ ИМ НУЖЕН ХАОС, ОНИ ЕГО ПОЛУЧАТ. Я то, что есть; коровы пожирают только траву; коала едят только эвкалиптовые листья; панды потребляют только бамбук коровы пожирают только траву коала едят только эвкалиптовые листья панды потребляют только бамбук Я же ем только людей; я то, что я есть; я ем лишь то, что ем; я ем исключительно людей, я вклеил в дневник несколько фотографий, чтобы помнить, как все-таки восхитительно выглядит хорошая вырезка, как эта плоть готовится и поедается; размышления о плоти, коих так много, если только подумать об откусывании, поедании и убийстве плоти; я снова клоун, проснулся снова; так странно снова проснуться после долгого сна; да, я убил эту суку и потом съел ее; хотя и не трахал никогда не играй со своей пищей они хотят чтобы их трахали но не хотят чтобы ели просто убей и съешь эту суку; они все суки, суки, суки; если я проснулся, значит КАРНАВАЛ совсем скоро; скоро КАРНАВАЛЬНЫЙ СКЛЕП плотоядного хищника, алчущего кровавой бойни; ЕСЛИ ИМ НУЖЕН ХАОС, Я ДАМ ИМ ХАОС, я КАРНАВАЛЬНЫЙ КЛОУН, но никто не смеется, все боятся, когда я рисую на лице широкую кусающую улыбку, они видят улыбку, чудесную широкую улыбку клоуна; зубы и улыбка их сжигает, и они беспомощно ждут, когда их съедят; никто не смеется над КЛОУНОМ; я слежу за ними, затем нахожу место, куда их прячу от них самих; потом выскакиваю, и они меня видят и кричат от ужаса, но уже не смеются; я душу их, и режу, и съедаю, и становлюсь все сильнее и сильнее, и чем сильнее я становлюсь, тем дольше я не сплю; я буду убивать снова и снова и буду носить маску клоуна, а когда они увидят лицо клоуна, они не смогут убежать; будут трепетать от страха, пока не лишаться сил, потому что улыбка клоуна всемогуща, а они ничто; ОНИ СТАНОВЯТСЯ МОЕЙ ЕДОЙ; я не знаю, сколько мне лет; я стар, старше, чем себя ощущаю, я живу только один день в год или в столетие, я живу и ем уже очень давно, но в промежутках я сплю слишком долго; я помню только последний случай; последняя карнавальная трапеза приближается, она уже рядом, я чувствую ее запах; это как чувствовать запах готовящейся где-то пищи, этот запах доносится ветром, и ты чувствуешь его какую-то долю секунды, а потом он исчезает, но твой аппетит уже разыгрался; так же и я чувствую, что КАРНАВАЛ уже близко, а я спал так долго, но теперь проснулся, и я единственный клоун и ни с кем не должен делиться; Я БУДУ БОДРСТВОВАТЬ ВЕЧНО, И КАРНАВАЛ БУДЕТ КАЖДЫЙ ДЕНЬ, и я всегда буду клоуном и всегда буду чувствовать себя настоящим, а не таким, каким вижу себя; я спал слишком долго, слишком глубоко и далеко от мира, но сейчас я проснулся, мои мысли прояснились, и теперь я держу в руках все нити; пришло мое время, и другой ничего больше не изменит, другой пытается не признавать меня, сделать вид, что меня не существует, и иногда мне кажется, что я действительно не существую, но я существую; и у меня есть зубы почему другие считают мое поведение таким отвратительным и меня самого отвратительным; я клоун, я сделан из железной плоти, и я питаюсь плотью; у меня есть зубы, и язык, и живот; я ведь умру, если не буду есть; все должны есть, чтобы выжить, а некоторые могут есть только определенную пищу; коровы едят только траву, коала только эвкалиптовые листья, а панды едят только бамбук; а я же ем только людей, вот и все; если бы я не ел плоть других, я ослабел бы и умер; я КЛОУН, и я должен быть сильным;

Он помнил только несколько человек в комнате, солидных и невероятно серьезных. Юристов, нотариусов, печати, пломбы и ручки.

Разделение и последующий разъезд также не помешали Сэмпл продолжать издеваться над Эйми, но теперь – издалека. Издевательства были изобретательные и явно продуманные заранее. Сестрица прикалывалась над Эйми с завидной регулярностью. Такие «невинные» шалости вроде зловещего чёрного вертолёта, что грохотал в лучезарно лазурном небе Эйми, разгоняя пушистые облака своим буйным пропеллером, или стаи, опять же, зловещих и хищных птиц: рассевшись на кипарисах, они смотрели на Эйми своими холодными злыми глазами в стиле Альфреда Хичкока[1], а потом вдруг снимались все разом и улетали на ту сторону заката. Сэмпл также взяла в привычку периодически умыкать с Небес херувимчика или ангела – для своих грязных забав. И хотя Эйми, понятное дело, этого не одобряла, её не особо расстраивали вышеозначенные похищения. В конце концов, ангелов всегда можно заменить.

скоро настанет время рисовать МАСКУ КЛОУНА, я ввергну их в хаос, я так долго спал,

– Там, естественно, имелось множество условий, напечатанных мелким шрифтом. Если государство согласилось на то, чтобы вы узнали его тайны, оно хотело получить контроль над вами. До, во время и после.

и я голоден

– Как долго после?

Однако в данный конкретный момент у Эйми были заботы и поважнее, чем Сэмпл с её развлекалочками. Её грандиозные планы как-то очень уж не спешили воплощаться в жизнь, и Эйми пришлось признать, что ей просто-напросто не хватает воображения, чтобы вызвать к реальности должным образом бесконечный Небесный Свод. Ей нужен помощник. Микеланджело, который распишет её Сикстинскую капеллу. Ей нужен мечтатель и выдумщик, который проникнется её идеей и воплотит её видения, он поможет ей сотворить Небеса такими, какими им следует быть. Какое-то время она подумывала, не переговорить ли с подложным Моисеем: масштабы его постановок, достаточно сложных в техническом исполнении, явно указывали на присутствие некоей доли таланта. И если, опять же, судить по его спектаклям, он был законченным психом. Но Эйми знала: даже при том, что в её распоряжении – целая вечность, она всё равно не сумеет навязать свою волю этому Моисею, Его безумие было слишком упёртым. На самом деле ей нужен художник, живописец или поэт, умерший совсем недавно и ещё не успевший здесь освоиться – при полном отсутствии предвзятого мнения и открытый для предложений. Иными словами, ей нужна личность творческая и при этом легко поддающаяся постороннему влиянию.


Глава первая


– Бо́льшая часть информации остается секретной шестьдесят лет.

Как это часто бывало в последнее время, мысли Эйми сами собой обратились к Сэмпл. Эйми знала, что если она хочет заполучить такого вот творческого подрядчика, без помощи Сэмпл ей не обойтись. Сперва художника надо найти. Он должен пребывать в растерянности и неведении, и надо успеть воспользоваться этой растерянностью и неведением – надо взять его тёпленьким, пока у него не появятся самостоятельные предпочтения и склонности. Эйми понимала, что ей самой с этой задачей не справиться. Тут нужны хитрость и неисчерпаемое, соблазнительное обаяние – то есть то, чего не было у самой Эйми, но зато было в избытке у Сэмпл. Именно Сэмпл придётся найти для неё художника или поэта и заманить его на Небеса, а убедить Сэмпл взяться за это дело будет очень непросто, если Эйми не сможет придумать, как воззвать к её врождённой порочности и извращённости.


14-16 января


– Это же смешно!



– Не беспокойтесь; в условиях, написанных мелким шрифтом, не говорится, что вы будете оставаться резервистом в течение шестидесяти лет.

Эйми повернулась спиной к своим никудышным, прямо сказать, Небесам и пошла в дом. Перед мысленным взором маячил непрошеный образ. Молодой человек с тёмными кудрями и чувственным ртом неспешно шагал по какой-то пыльной дороге, засунув большие пальцы обеих рук за ремень нарциссистских кожаных штанов в обтяжку; он шёл себе по дороге, взбивая пыль каблуками поношенных армейских ботинок, и лениво покуривал сигарету. Это явно не могло иметь ничего общего с замыслом Эйми, и она поспешила обрушить на бессмысленное видение громы и молнии, пока оно не укрепилось у неё в голове. Молодой человек пошатнулся, словно и вправду громом поражённый, и спешно покинул её сознание. Шуточка вполне в духе Сэмпл, надо будет её расспросить относительно этого непрошеного вторжения; но в глубине души Эйми знала, что сестра тут ни при чём. Этот странный молодой человек был сам по себе. Оставалось только надеяться, что его появление не предвещает дальнейших осложнений.

– Хорошо.

* * *