— Фабель… позвольте познакомить вас с господином Вагнером из БКА, — представил незнакомца ван Хайден. Фабель обменялся рукопожатием с федеральным агентом. Аббревиатура БКА означала Bundeskriminalamt — Федеральное ведомство по уголовным делам. Занималось оно координацией следственных действий криминальной полиции на уровне всей страны и отдельных земель. Фабелю несколько раз приходилось работать с его сотрудниками при проведении совместных расследований, но никогда не доводилось встречаться с Вагнером. Не исключено, что на этот раз ван Хайден пригласил его не для того, чтобы еще раз попытаться уговорить остаться. Однако надежды Фабеля развеялись при первых же словах ван Хайдена.

— Я не буду ходить вокруг да около, Фабель. — Ван Хайден жестом предложил ему сесть. — Вы знаете о моем отношении к вашему решению уйти из полиции Гамбурга. Я бы согласился даже на то, чтобы вы перешли в другой отдел, лишь бы остались в нашей системе.

— Я очень ценю это, господин начальник. Но я уже принял решение. — Фабель не пытался скрыть своего недовольства. — И, со всем уважением, должен заметить, мы уже это обсуждали…

— Я пригласил вас не для того, чтобы повторяться, — резко отреагировал ван Хайден. — Мы с герром Вагнером хотим обсудить с вами нечто другое.

— Поймите меня правильно, — вмешался Вагнер, — я не разделяю мнения герра ван Хайдена, что альтернативой вашему решению уйти из полиции Гамбурга может быть перевод в другое подразделение. Я знаю, что в последние годы вам удалось успешно завершить расследование четырех дел по серийным убийствам.

— Ну, это зависит от того, что вы понимаете под словом «успешно», — заметил Фабель. — Я потерял одного сотрудника, а другой получил такую душевную травму, что до сих пор находится на излечении.

— Кстати, как дела у фрау Клее? — поинтересовался ван Хайден.

— Мария — сильная женщина, — ответил Фабель. — Очень стойкая. Думаю, что во многих отношениях именно это ее главная проблема. Она старалась пережить случившееся, еще больше погрузившись в работу. Не дала себе времени оправиться от полученных физических и психологических ран. Вот почему она в конце концов сорвалась.

— Фрау Клее серьезно ранили при задержании преступника по тому делу, тогда герр Фабель потерял своего сотрудника, — посчитал необходимым дать Вагнеру нужные пояснения ван Хайден.

— И тогда погиб еще один патрульный полицейский, — добавил Фабель.

— Да… — нахмурился Вагнер, — дело Витренко. Поверьте, я прекрасно осведомлен о выходках нашего украинского друга. Василь Витренко возглавляет список самых опасных преступников.

— Ко всему прочему Мария оказалась… — Фабель замялся, подыскивая подходящее слово, — вовлечена в отношения — правда, сама того не подозревая, — с убийцей по другому делу. Боюсь, что все это, вместе взятое, оказалось для нее слишком сильным ударом.

— Фабель, — заметил ван Хайден, — дело не просто в потере уверенности и посттравматическом стрессе. У фрау Клее сильнейшее нервное расстройство. Мы все знаем, что она должна была по праву занять освобождаемое вами место. Мне очень неприятно это говорить, но я сильно сомневаюсь в том, что она сможет продолжить работу в отделе по раскрытию убийств.

— Надеюсь, что к моему мнению тоже прислушаются, — заметил Фабель.

— Это вряд ли, обер-комиссар, — возразил ван Хайден. — К тому времени как фрау Клее сможет вернуться на работу, вас уже давно не будет в полиции. Но это ваш выбор, Фабель. Не мой. В любом случае я не сомневаюсь, что мы сможем подобрать фрау Клее хорошее место в другом подразделении полиции Гамбурга.

Фабель промолчал, и Вагнер нарушил неловкую паузу:

— Так или иначе, герр Фабель, как я уже сказал, у вас есть природный дар раскрывать сложные убийства. А последнее дело… просто высший пилотаж, по-другому и не скажешь! Ваши заслуги известны далеко за пределами Гамбурга. Как бы вы к этому ни относились, но ваше имя пользуется огромным уважением в полицейских кругах по всей Германии и вы считаетесь самым опытным и успешным следователем, раскрывшим наиболее сложные, в том числе и серийные, убийства.

— Я определенно не считаю, что обладаю какими-то особыми качествами, — ответил Фабель. — Скорее нам просто не повезло в том, что четыре серийных убийцы проявили себя именно в нашем округе. Плюс к тому на моей стороне была замечательная команда и немного удачи.

— Мы все отлично знаем, что удача здесь точно ни при чем, Фабель, — возразил ван Хайден.

— Послушайте, герр Фабель, — вмешался Вагнер, — в разных частях Германии время от времени совершаются убийства, в силу тех или иных причин выходящие за рамки обычных.

— Другими словами, серийные убийства.

— Нет… вернее, да, но не только. Многое меняется. Теперь все чаще мы стали иметь дело с очень сложными преступлениями. Я имею в виду не просто убийства, а нечто большее, что за ними стоит… убийства политические, за которыми стоит организованная преступность и профессиональные киллеры. Мы стали сталкиваться с делами, выходящими по своей значимости за рамки отдельных земель страны и юрисдикции какого-то одного правоохранительного органа. Это, например, когда наемный убийца из Бремена получает заказ от гангстера из Лейпцига или же маньяк разъезжает на машине по всей Германии, совершая убийства. Нередко дело оказывается настолько запутанным или необычным, что раскрыть его силами местных полицейских просто не представляется возможным в силу отсутствия у них необходимого опыта или соответствующих ресурсов.

— И какое отношение все это имеет ко мне?

— Как вам известно, в случаях, когда следствие выходит на федеральный уровень, его обычно возглавляет государственный прокурор той земли, где произошло первое убийство, а БКА координирует работу всех правоохранительных органов, задействованных в расследовании. Но наш мир намного сложнее. И дело совсем не в том, что бизнес приобретает глобальный характер. Интернет предоставляет огромное поле деятельности для преступников, вовлеченных в индустрию секса, а организованная преступность выходит за рамки национальных и тем более земельных границ.

— БКА собирается создать новую структуру для расследования именно таких преступлений, — продолжил ван Хайден. — Своего рода «суперотдел» по раскрытию убийств. И вам предлагается возглавить его.

— Головной офис будет располагаться здесь, в штаб-квартире полиции Гамбурга, — пояснил Вагнер, — и вы по-прежнему будете заниматься делами, связанными убийствами в Гамбурге, как и последние пятнадцать лет. Вам будут приданы новые штатные единицы, полномочия и средства обеспечения, предназначенные для оперативного задействования в случае необходимости.

— Это очень лестное предложение, но…

Ван Хайден не дал ему договорить.

— Дело не в лестном предложении. И не в вас лично. Расчет на то, что это позволит полиции Гамбурга завоевать европейское и даже мировое признание как наиболее эффективной и авторитетной организации из тех, что занимаются раскрытиями убийств, подобно тому как Институт судебной медицины в Эппендорфе является мировым экспертным лидером в своей области.

— Но разве этот отдел не будет структурным подразделением БКА?

— Вы сохраните за собой свой пост в полиции Гамбурга, — пояснил Вагнер, — но будете подчиняться БКА. Естественно, повышение ответственности означает и повышение должностных окладов. Мы могли бы, если вас это больше устроит, оставить все как есть, но использовать вас в качестве консультанта при расследовании преступлений в других частях Германии.

Фабель немного помолчал, обдумывая предложение.

— Это все очень интересно и крайне лестно для любого амбициозного полицейского. Но не для меня. Я хочу оказаться подальше от всего, от чего веет смертью, а вы предлагаете целиком погрязнуть в этом. Мне очень жаль, господа. — Фабель поднялся. — Я уже принял решение.

— Такие предложения делаются раз в жизни, — не сдавался Вагнер.

— Послушайте, герр Вагнер, я действительно очень польщен, но заниматься этим больше не хочу. — Фабель помолчал и продолжил: — Я не вижу смысла в своей деятельности. Когда я только пришел в полицию, все было очень просто. Свое место в мире я осознавал как находящееся между обычными гражданами и теми, кто хотел причинить им зло.

— Это отличное определение того, что значит быть полицейским, — заметил ван Хайден. — И сегодня оно так же верно, как и в тот день, когда вы пришли в полицию.

— Может, и так, — вздохнув, согласился Фабель. — Но за эти годы… все очень запуталось, стало каким-то абстрактным, если можно так выразиться. Те, за кем я охотился, преступления, совершенными ими… Я никогда не хотел связывать свою жизнь с этой темной стороной…

Последовала пауза, прерванная Вагнером:

— Я уже говорил, что хорошо знаю о том, что представляет собой Василь Витренко… и знаю, что между вами осталось… э-э… незаконченное дело. И, говоря о Витренко, я не лукавил. Вместе со своим новым партнером Молоковым он фактически монополизировал нелегальный бизнес по контрабанде живого товара. Они переправляют в Европу женщин и детей из Восточной Европы и Азии и продают в сексуальное и иное рабство. Германия рассматривается ими не только как свой основной рынок сбыта, но и как проходной двор в другие европейские страны. Мы создали межведомственную оперативную группу, поручив ей найти Витренко и пресечь его преступную деятельность. Если вы согласитесь на наше предложение, то вам прежде всего придется оказать самое активное содействие в его поимке.

— Почему это все считают, что знают, чем меня зацепить? Многое ли вам известно о том, при каких обстоятельствах Мария получила удар ножом? — Фабель изо всех сил старался держать себя в руках и не дать выхода закипавшему гневу. — Это все — реальная жизнь, а не примитивный голливудский боевик. Я не горю желанием отомстить и не ищу возможности эффектно завершить карьеру. Витренко не моя проблема! Теперь не моя!

— Это не наши методы, — нахмурившись, отозвался Вагнер, решивший, как показалось Фабелю, упредить явно негативную реакцию со стороны представителя БКА. — Меня не интересуют личные счеты. Я полагал, что, как профессионал, вы сами захотите завершить дело, которому отдали столько сил. И мы уверены в том, что вы способны внести действительно весомый вклад в общее дело. Никому еще не удавалось так близко подобраться к поимке Витренко, как вам с фрау Клее. Ваша способность проникать в суть дела может оказаться просто бесценной. И могу вам сказать, что сейчас наши возможности подобраться к Витренко особенно велики по сравнению с тем временем, когда вы с ним впервые столкнулись. Теперь у нас есть свой источник в организации Витренко — Молотова, и мы собрали очень солидное досье на него. Благодаря помощи наших коллег в украинской полиции нам удалось пролить свет на многие — в прошлом неизвестные — стороны его деятельности. В настоящее время он вынужден постоянно менять свое местонахождение и скрываться.

Фабель выдержал взгляд Вагнера, но не мог не задуматься о содержании этого досье. Для него Витренко давно перестал быть человеческим существом и превратился в своего рода призрак.

— За это досье многим людям пришлось заплатить своей жизнью, герр Фабель. Немало сведений поступило от украинских коллег, проводивших спецоперации, и от наших конфиденциальных источников. Мы считаем, что Витренко осведомлен о существовании досье и не остановится ни перед чем, чтобы добыть его.

— Зачем? Это только подтвердит то, что, по его мнению, нам уже известно, — заметил Фабель вопреки своему нежеланию ввязываться в обсуждение.

— Витренко буквально помешан на преданности. Существует два варианта досье на него. Официальный и рабочий. Причина заключается в том, что есть определенные границы. В их рамках мы можем делиться информацией с нашими украинскими коллегами, и я понимаю, что им не нравятся подобные ограничения. Однако нельзя забывать то, что в аппарате украинских правоохранительных органов существует значительная коррупция, и сами украинцы не знают, сколько кротов Витренко внедрилось в их ряды. Вот почему сотрудники оперативной группы имеют доступ только к рабочему досье. Оно включает в себя необходимые сведения, но не раскрывает их источники, упоминаемые в официальном досье. Но если Витренко удастся получить доступ хотя бы к рабочему досье, то он сможет вычислить скрытого информатора в своей организации.

— Но разве они существуют? Люди Витренко фанатично ему преданы.

— Это так. Но после объединения с Молоковым в его системе безопасности образовались бреши. Молоков и не пытается рядиться в благородство. Как и Витренко, он раньше служил в органах безопасности, в его случае — российских, а не украинских, но, в сущности, он обычный гангстер без всяких затей. И его людей объединяет не идеология, а лишь алчность и насилие. — Вагнер помолчал, как бы выжидая, что Фабель задаст какой-нибудь вопрос.

— Как я уже говорил, Василь Витренко, его деятельность, партнеры… теперь это уже не моя проблема, — заметил Фабель.

Ван Хайден и Вагнер обменялись удрученными взглядами.

— Может, вы хотя бы немного подумаете? — спросил ван Хайден. — Я готов попридержать ваше место вакантным в течение трех месяцев. Обер-комиссар Мейер дал согласие возглавить отдел на этот период. После чего я должен буду заполнить вакансию.

— Вы можете ее заполнить прямо сейчас, герр ван Хейден. Я уже принял решение.

— Послушайте, — предпринял последнюю попытку Вагнер, — я принимаю ваши доводы, но сделайте одолжение и взгляните на это. — Он протянул Фабелю толстую папку. — Просто выскажите свое мнение. Я понимаю, что вы не хотите брать на себя обязательства, но если ознакомитесь с этим, то очень меня обяжете. Нам интересны ваши соображения.

— Что это? — Фабель взял файл, с нескрываемым подозрением рассматривая его.

— Это из полицейского управления земли Северный Рейн-Вестфалия… Кёльнский комиссар криминальной полиции Шольц спрашивает, не могли бы вы помочь ему с этим делом, но теперь, как я понимаю, это не обсуждается.

— Понятно, — цинично усмехнулся Фабель. — Вы подсовываете наживку и смотрите, не заглотну ли я ее.

— Я не стану делать вид, что не огорчусь, если это дело не заинтересует вас настолько, чтобы вам захотелось направиться в Кёльн и оказать запрашиваемую помощь. Но я уважаю ваше решение. Тем не менее я знаю, что герр Шольц был бы очень рад услышать ваше мнение и воспользоваться вашими советами, господин обер-комиссар Фабель.

— Ладно… — Фабель поднялся, прихватив с собой папку. — Я посмотрю. Но, как уже говорил, это все, что я могу обещать.

Ван Хайден проводил Фабеля до двери и пожал на прощание руку.

— Нам будет вас не хватать, — вздохнул он. — Должен признаться, что не представляю вас в роли торговца компьютерами.

Фабель улыбнулся:

— Программное обеспечение для сферы образования, господин начальник криминальной полиции, для университетов по всему миру.

— Так или иначе, все равно это не для вас. Вы полицейский, Йен. Нравится вам это или нет.


Вторая запись в дневнике клоуна



Дата не проставлена




Сегодня я ходил в свой храм, сегодня капище на костях. Я смотрел на них, как смотрю всегда, но они не знали, что это был я. Они не видели, что я был клоуном, потому что они не могли видеть лицо клоуна и улыбку клоуна. Я следил за ними, они людоеды, они питаются плотью и кровью, они чувствуют плоть своим языком и пьют кровь из кубков, они пожирают своего Бога, и кто они такие, чтобы судить меня, когда сами пожирают своего Бога, обращая хлеб в его тело и вино в его кровь. Они действительно хотят есть друг друга. ОНИ ВСЕ ДИКИЕ ЖИВОТНЫЕ, ПРОСТО ДИКИЕ ЖИВОТНЫЕ. Они питаются плотью, они постоянно на нее смотрят, произносят грязные слова; грязные картины, грязные фильмы по Интернету. Дикие животные без души, без разума, без любви; они барахтаются в ней. Интернет — это плоть из склепа без вкуса и мяса. Они осмеливаются называть меня безумным. Они сами безумны, они все толстые извращенцы, разглядывающие молоденьких девочек и даже детей, женщины, делающие всякие там вещи, они следят за грязными проститутками, продающими себя как мясо; грязные, дешевые суки. Я их высшая справедливость, моя клоунская улыбка выжигает им глаза; если им нужен хаос, я дам им хаос, этим лицемерам. Они все дикие животные, и все эти ритуалы придуманы, чтобы показать, что это не так, но они все животные и пожирают своего Бога. Я находился в капище на костях, и они не знали, что я, клоун, наблюдал за священником, рассказывавшим басни о происхождении причастия. Плоть стала хлебом, кровь стала вином, хлеб стал плотью, вино стало кровью, оправдывающей причастие. Глупость, все бессмысленно, им всем нужно только свалить друг друга и съесть; так близко, что трудно ждать, я чувствую это, я чувствую этот вкус во рту, я чувствую силу в своем теле, все случится очень скоро; КАРНАВАЛ — ПИР ПЛОТИ, хаос и удовольствие всего, что мне запрещали. Я скоро все попробую. Я ПОМНЮ ПОСЛЕДНИЙ РАЗ. Испуганная глупая сука, умолявшая и умолявшая, обмочившаяся со страха. Я задушил ее галстуком, и ее глупое лицо почернело; она обмочилась, я снял с нее мокрые трусы, перевернул ее на спину и, вырезав кусок мяса, забрал его домой, снял кожу и приготовил ее в масле; съев ее, почувствовал себя счастливым от радости экстаза; на свете нет ничего вкуснее, это наполняет мой рот, наполняет мой живот, наполняет мою душу. Я ТАК ГОЛОДЕН. Когда я вышел из капища на костях, я увидел там девушку, и она отлично подходила для разделки, но время еще не пришло. Я проснулся, я клоун, но время еще не пришло. Я устрою себе трапезу на КАРНАВАЛЕ. Спрячу этот дневник там, где его никому не найти. Я буду есть и есть и с каждым разом становится сильнее. Я так голоден, но ЖДАТЬ ОСТАЛОСЬ НЕДОЛГО.


Глава вторая



17-19 января





1




Тарас Бусленко расслаблялся в одной из бань киевского района Лукьяновка. Кроме него в огромной парилке, выложенной кафельной плиткой, находился только один посетитель — толстый коммерсант с нависавшим над опоясавшим его полотенцем брюшком. Бусленко опустил взгляд на свой живот, и его охватил ужас, как только он представил, что с годами у него тоже нарастет такой вот жирок и он утратит свою, столь отменную сегодня, спортивную форму. Он просто не мог вообразить себя со старым обрюзгшим телом. Сейчас оно было литым и тренированным. Настоящее оружие. Он провел рукой по шрамам. Последний из них появился на плече: перехваченный швами и загнутый вокруг сплетения мышц. Самым заметным был рубец, оставшийся на животе слева после операции по извлечению пули. Он хмыкнул. Неудивительно, что он не мог представить свое тело состарившимся: шансов дожить до старости у него было не много.

Парилка находилась в подвальном помещении и была оформлена в турецком стиле — стены и пол блистали разноцветной плиткой. Да и все здесь явно напоминало хамом[4]. Приветом с Украины можно было бы считать лишь большое панно, обрамленное кафелем, изображающее мужчину, сидящего под деревом, на ветвях которого было развешено его оружие. Мужчина, покуривая трубку, играл на бандуре. Это был фольклорный персонаж, казак Мамай — легендарный и, не исключено, мифический защитник украинского народа. Патриот с большой буквы.

Не в меру располневший бизнесмен устало вздохнул, с трудом поднялся и вышел. Как бы на смену ему через несколько минут появились грузный мужчина средних лет и двое помоложе, такие же подтянутые и тренированные, как и сам Бусленко. Телохранители застыли у входа, а тот, что постарше, устроился рядом с Бусленко.

— Ты упустил его, — заметил Александр Маларек, глядя куда-то в сторону.

— Если он вообще там был, господин замминистра внутренних дел.

— Он был там, и ты это прекрасно знаешь.

— Да, я в этом уверен. Но кто-то нас предал. Кто-то из наших меня засветил, благодаря чему Витренко успел подготовить пути отхода.

— Да, это так, — подтвердил замминистра Маларек, по-прежнему отвернувшись. — Кротом оказался майор Самолюк.

— Командир штурмовой группы? — Петр Самолюк возглавлял спецподразделение «Сокол» уже почти пятнадцать лет. Бусленко всегда считал его надежным товарищем. — Вот черт! Его уже допросили? Между прочим, это дает нам неплохой шанс.

— Ничего подобного. Это абсолютно тупиковый вариант. Мы обнаружили его труп сегодня утром. Его пытали и перед смертью кастрировали. Они засунули ему гениталии в рот.

— Интересно, что он рассказал?

— Мы этого не узнаем. Но если бы он был одним из членов организации Витренко, то с ним бы так не поступили. В среде Витренко предателей нет. Они считают себя не преступниками, а военной структурой, беззаветно ему преданной. Думаю, что Самолюк просто польстился на крупную взятку. Возможно, его обуяла жадность и за молчание он попросил доплатить.

— Вряд ли. — Бусленко говорил, повернувшись к Малареку, продолжавшему смотреть прямо перед собой. — Никто не посмеет шантажировать Витренко.

— Он в Германии, — продолжил Маларек, будто не слыша Бусленко. Мучительная смерть Самолюка его явно не интересовала. — Наши источники сообщают, что он обосновался в Кёльне.

— Я не знал, что у нас есть источники в его организации, — удивился Бусленко.

— У нас их нет. Во всяком случае, никто не связан с нами напрямую. У нас есть информаторы из окружения Молокова. Подобраться ближе пока не удается. — Маларек вытер потное лицо ладонью. — Витренко торгует нашими людьми как мясом, майор Бусленко. Предатель самого низкого пошиба. То есть он ни во что не ставит Украину и унижает ее. Сейчас он базируется то в Гамбурге, то в Кёльне, но регулярно наведывается и на родину. По имеющимся сведениям, он сделал себе пластическую операцию и полностью изменил свою внешность. По мнению источников, фотографии, имеющиеся у нас, теперь абсолютно бесполезны.

— А мы знаем, когда он собирается навестить нас в очередной раз? Мы могли бы…

На это раз Маларек повернулся к Бусленко.

— Вряд ли на это следует рассчитывать. Василь Витренко передвигается как призрак. У него столько связей и осведомителей, что даже если он действительно приедет, то буквально растворится в воздухе еще до того, как мы об этом узнаем. И вот здесь нужен ты, майор. Преступления Василя Витренко позорят Украину. Мы не можем претендовать на уважительное отношение других стран к нашей молодой демократии, пока наше государство считают рассадником мафии. Витренко надо остановить. Навсегда. Достаточно ли ясно я выразился?

— Вы хотите, чтобы я направился в Германию без ведома и согласия немецких властей? Но это же означает нарушение наших и их законов! И у нас, и у них.

— Об этом как раз не беспокойся. Я хочу, чтобы ты взял с собой спецназовцев из группы «Скорпион». И не строй иллюзий — это миссия по выявлению преступника и его ликвидации. Я не хочу, чтобы ты привозил Витренко для проведения над ним суда. Я хочу, чтобы ты его закопал там же. Надеюсь, ты меня правильно понял?

— Более чем. И разумеется, если нас задержат, вы будете отрицать любую свою причастность к этому делу и оставите нас гнить в немецкой тюрьме?

Маларек улыбнулся:

— Как водится, мы никогда не встречались. И вот еще что… Я хочу, чтобы это было сделано быстро. Чем больше времени займет подготовка, тем вероятнее то, что Витренко обо всем узнает. К сожалению, в МВД на него работает больше народу, чем мы можем даже представить.

— Ну и когда мы выступаем?

— Я хочу, чтобы вы подготовились максимум за неделю. Понимаю, что времени подобрать и подготовить людей у тебя практически не остается, но и у Витренко не будет возможности сорвать операцию. Ты за это берешься?

— Я знаю человека, способного оказать помощь в скрытном подборе людей. Группа будет сформирована не только из бойцов «Скорпиона». Мне нужны специалисты разного профиля.

— Это твое дело. — Маларек пожал плечами. — Я просто хочу знать, можешь ли ты это сделать.

— Я могу это сделать.

После ухода замминистра и его телохранителей Бусленко еще какое-то время оставался в парилке один, разглядывая казака Мамая, намалеванного на противоположной стене. Тот отвечал столь же меланхоличным взглядом, и ничто в его облике не говорило о том, сколь тяжело бремя народного заступника.


2




— Для тебя это непростое решение, Йен. Я хочу, чтобы ты знал, как я это ценю. — Роланд Барц сделал пробный глоток, подержал вино во рту и кивнул официанту. Тот, получив одобрение, наполнил бокалы. — Я понимаю, что выход в отставку с поста руководителя убойного отдела нечто большее, чем просто смена работы… Я жду уже очень давно, Йен. Я согласился не беспокоить тебя, пока ты не завершишь очередное дело, но мне действительно нужен человек, способный заняться делами в зарубежных фирмах.

— Я знаю. И задержка меня тоже огорчает. Но, как я уже говорил, мне надо доработать положенные после подачи заявления дни, и я не останусь там ни надень позже. Больше тебе не придется ждать. — Фабель выдавил усталую улыбку.

— С тобой все в порядке? — Барц нахмурился, демонстрируя излишнюю, по мнению Фабеля, обеспокоенность. Они были ровесниками, росли в Норддайхе, что в Восточной Фризляндии, и вместе ходили в школу. Тогда Барц был нескладным долговязым парнем с прыщавым лицом. Теперь его кожа была гладкой и загорелой даже зимой, а неуклюжесть сменилась изяществом манер жителя мегаполиса. Сначала Фабель смотрел на Барца словно из их общей юности, узнавая в нем знакомые черты друга детства, но скоро понял, что за эти годы Роланд Барц сильно изменился. Фабель, в общем, не был удивлен, когда одноклассник, ставший мультимиллионером, после случайной встречи неожиданно предложил перейти к нему на работу, оставив карьеру полицейского в прошлом. Но только сейчас Фабель начал осознавать, в какого богатого и преуспевающего бизнесмена превратился его школьный друг. Ему приходилось заново узнавать его уже как делового человека, но тот нескладный юноша из прошлого ему нравился больше.

— Все нормально, — ответил Фабель не очень убедительно. — Просто тяжелый день.

— Правда?

Фабель коротко рассказал ему о своей встрече с Георгом Айхингером, не вдаваясь в детали, еще не известные журналистам.

— Боже мой… — изумленно протянул Барц. — Я бы ни за что не смог этим заниматься. Ни за что! Что же, теперь это в прошлом и для тебя. Но, если честно, иногда мне кажется, что ты сам так не считаешь.

— Считаю, Роланд, правда! Знаешь, там со мной был один молодой оперативник из МЕК. Он едва сдерживался, чтобы не нажать на курок. А запах тестостерона и оружейного масла почти витал в воздухе. — Фабель покачал головой. — Дело не в том, что я его осуждаю. Он просто продукт своего времени, типичный пример того, во что превратилась полиция. Мне там больше не место.

Ресторан находился в Эфельгонне, и сквозь широкие панорамные окна открывался великолепный вид на Эльбу. Фабель молчал, глядя на огромный контейнеровоз, тихо и грациозно скользивший по воде. Он бывал в этом ресторане с Сюзанной, когда они хотели по-особенному отметить что-нибудь. Цены здесь были такими, что посещение ресторана превращалось в своего рода событие, но это явно не нарушало представления Барца о представительских расходах. Собственно, именно здесь Фабель и встретился первый раз с Барцем и под впечатлением от этого события окончательно решил уйти из полиции.

— Пришло время стать кем-то другим, — наконец произнес Фабель.

— Должен сказать, Йен, — заметил Барц, — что ты все равно не производишь впечатление человека, уверенного в этом на сто процентов.

— Разве? Извини, я слишком долго был полицейским. Пока только привыкаю к мысли, что все это окажется в прошлом. Для меня это серьезный шаг, но я к нему готов.

— Надеюсь, Йен. Но я предлагаю тебе отнюдь не синекуру. Понятно, что здесь не будет таких стрессов и переживаний, как при расследовании убийств, но, уверяю тебя, нагрузка меньше не станет… она просто будет другого характера. Для этой работы требуется человек с твоими данными и, самое главное, с твоим знанием людей. Я просто переживаю, что ты еще сомневаешься.

— Я не сомневаюсь, — заверил Фабель, скрывая за улыбкой свою неуверенность.

— И в этой работе есть еще один плюс, о нем мы пока не говорили, хотя он и очень важен.

— Что ты имеешь в виду?

— Каков, по-твоему, социальный статус директора по экспорту и продажам программного обеспечения? Например, ты представляешь, как воспринимается эта должность, когда ты знакомишься с кем-то на вечеринке, свадьбе или в баре и тебя спрашивают, чем ты занимаешься?

Фабель недоуменно пожал плечами. Барц выдержал паузу и глотнул вина.

— Это ни о чем не говорит. Занимаемый тобою пост не характеризует тебя как личность. И никому до тебя нет никакого дела. Но когда ты говоришь, что являешься полицейским, то у людей тут же складывается о тебе вполне определенное мнение. При слове «полицейский» сразу возникает стереотипное и предвзятое представление о человеке этой профессии. То есть речь уже идет не о том, чем ты занимаешься, а о том, кто ты есть в этой жизни. Я даю тебе шанс уйти от этого, Йен. Предоставляю возможность стать самим собой.

В этот момент подошел официант с горячими блюдами.

— Ага… — довольно улыбнулся Барц. — Теперь, когда нас снабдили всем необходимым, можем поговорить о твоем будущем, а не о прошлом… Еда и бизнес, Йен. Они неразделимы. Нам кажется, что раз мы живем так, как живем, то далеко ушли от своих предков. Но в совместной трапезе есть что-то особенное и сближающее, правда? — Фабель улыбнулся. Он не помнил, чтобы в детстве Барц был таким красноречивым. — Только подумай, сколько за века было заключено союзов и сделок, сколько достигнуто и скреплено договоренностей за обеденным столом. Тебе придется к этому привыкать, Йен. Большинство твоих переговоров будет проходить именно в такой обстановке.

Ужин они завершили за обсуждением ждущих его перемен. Фабелю было трудно представить себя в жизни, заполненной путешествиями и встречами, переговорами и развлечениями. Но тем не менее Фабель никак не мог забыть отчаянный монолог Георга Айхингера о тщетности всей этой суеты.


3




Он приказал себе не думать об этом. Пусть эта мысль отлежится.

Домой Фабель вернулся достаточно рано. Барц хотел было посидеть в баре, но Фабель объяснил, что встал рано утром, а ему еще предстоит писать отчет о случившемся с Георгом Айхингером. Барц только и сказал со вздохом: «Ну, раз надо, так надо…» — но не преминул еще раз подчеркнуть, с каким нетерпением ждет его перехода в свою компанию на пост директора по экспортным поставкам.

Сюзанна пришла к Фабелю домой после работы. В этот день они еще не виделись: она не появлялась в управлении полиции, поскольку провела весь день в отделении психиатрии Института судебной медицины в Эппендорфе. Он разлил по бокалам вино и в ожидании, когда она выйдет из душа, подошел к высокому окну и бросил взгляд на парк и темную гладь поблескивавшего за ним внутригородского озера Альстер. Он любил свою квартиру, оказавшись в ней благодаря редкому сочетанию неурядиц в личной жизни и благоприятной ситуации на рынке недвижимости. Его брак только что распался, а цены на квартиры в Гамбурге упали до рекордно низкого уровня. Однако для комиссара они все равно были высоковаты. Тем не менее эта студия того стоила. Вообще-то она и была рассчитана для комфортной жизни одного человека. Его личное и ни с кем не делимое пространство. Но теперь с перспективой перехода на новую работу наметились и перемены в личной жизни: он и Сюзанна договорились продать свои квартиры и купить новую, чтобы жить вместе. И все же в последнее время решение радикально изменить свою жизнь, не вызвавшее сомнений в прошлом, почему-то уже не казалось таким окончательным и бесповоротным.

Фабель наблюдал за огнями машин, двигавшихся по Шёне Аусзихт вдоль противоположного берега озера, и думал о только что закончившемся ужине с Барцем, о своем будущем, о папке, лежавшей на журнальном столике, но все равно как бы заполнившей комнату своим содержанием. Он понимал, что если откроет ее, то снова окажется втянутым в расследование и все начнется сначала. Нельзя к ней подходить. Пусть себе лежит.

Вошла Сюзанна в махровом белом халате, и Фабель, накрыв папку газетой «Гамбургер моргенпост», обернулся, улыбнувшись. Сюзанна была действительно очень красива и сексуальна, да и умна к тому же. Длинные волосы ниспадали на плечи блестящими черными локонами. Она села на диван и пригубила поданный им бокал с вином.

— Устала? — спросил он, присаживаясь рядом.

— Нет. Не особенно, — ответила она с легкой улыбкой.

— Проголодалась?

— О да! — подтвердила она и притянула его к себе. Полы халата распахнулись.


4




Тимо нашел книгу в мусорном контейнере возле здания университета, за ремонтирующимся домом. Это был старый потрепанный учебник с заляпанной мусором обложкой, очень похожий на когда-то имевшийся у него самого до того, как он продал его вместе со многими другими реликтами студенческой жизни. Правда, сначала прочитал — в то время он еще изучал философию в Гамбургском университете. Это был трактат Эмиля Дюркгейма «Каноны социологического метода» о социальных системах, о необходимости институтов для управления обществом. Дюркгейм считался основоположником социологии, но Тимо с усмешкой подумал о том, что в данном случае гораздо уместнее была бы его последняя работа «Обыденность преступления», недавно проанонсированная в печати.

Тимо, дрожа в легкой не по сезону куртке, облокотился на стену и принялся разглядывать магазин напротив. Становилось темно, и в нем зажгли свет, придавший витринам несомненную привлекательность. Тимо не хотелось прерывать чтение, но темнота сгущалась слишком быстро. Он вздохнул. Книга была частью его прошлого, так неожиданно и непрошенно вторгшегося в настоящее. Ее вид отозвался в нем болью, напомнив о былых мечтах, когда разум его отличался пытливостью и остротой. Все осталось в прошлом. И будто специально, чтобы вернуть его к реальности, ноющая боль в животе усилилась, а по телу пробежали судороги, вызванные не только холодом. Он закрыл книгу: у него не было желания брать ее с собой, но и оставлять здесь тоже не годилось. Он не мог вот так просто расстаться с прошлым.

Макс Вебер, Фердинанд Тоннис и Эмиль Дюркгейм были его любимыми авторами. «Государственная монополия на физическую силу» Макса Вебера была темой его дипломной работы. Во всяком случае, когда он начал ее писать.

В магазине толпилось слишком много покупателей. Придется подождать. Холод был таким пронизывающим, что пробирал до костей. Вебер считал, что право прибегать к физической силе имеют только государственные органы, полиция и армия, иначе воцарится анархия и государство окажется неуправляемым. В своей работе Тимо собрался сакцентировать внимание на том, что такая монополия может вызвать разрушительные процессы, как это, собственно, случилось при нацизме.

Из магазина вышел покупатель в деловом костюме, говоривший по мобильнику, а за ним — пожилая пара. Боль и спазмы в животе Тимо усилились. Он сунул руку в карман куртки и сжал пальцы вокруг леденящей стали рукоятки.

Тимо намеревался подкрепить свой тезис примером Америки, где Конституция разрешала гражданам владение огнестрельным оружием и ношение его, лишая, таким образом, государство монополии на его использование. И все же США не только не развалились как государство, но даже процветают.

Он снова бросил взгляд через улицу. Подъехала машина, и к магазину засеменила женщина. Вскоре она снова появилась в дверях с пакетом в руках, села в машину и уехала. Тимо почувствовал укол чего-то, что не было связано с его недомоганием. Это была скорбь и траур по себе в прошлом: по дисциплинированному и прилежному студенту философии с ясными глазами. Тому, кем он был прежде, до наркотиков.

Тимо вышел из тени и, сгибаясь под порывами холодного ветра, направился к магазину, крепко сжимая в ладони рукоятку пистолета.


5




Покончив с любовными утехами, Фабель и Сюзанна перешли в гостиную и устроились перед окном. Какое-то время они сидели, глядя на темные воды Альстера и играющие на его поверхности блики. Затем Сюзанна склонила голову ему на плечо, он же постарался не подавать вида, что по какой-то непонятной причине ему это неприятно. Это его удивило. Он ощутил раздражение и беспокойство и на мгновение почувствовал непреодолимое желание броситься к машине и уехать, не важно куда, только бы из Гамбурга и вообще из Германии. Такое с ним уже случалось и раньше, но он всегда сваливал это на нервные перегрузки на работе и желание оказаться подальше от всего этого ужаса и напряжения. Но разве сейчас все не было иначе? Ему осталось доработать всего несколько недель, и он станет совершенно свободным. Тогда откуда это чувство паники? Почему он все время думает не о новой, прекрасной жизни, в которой не будет места убийствам, а о той папке, что лежит на столике под газетой?

— Как прошла встреча с Роландом? — спросила Сюзанна.

— Было много чего сказано. Барц стал очень разговорчив. Не знаю, умеет ли он так же хорошо слушать, но по болтливости ему нет равных.

— А мне казалось, что он тебе симпатичен. — В словах Сюзанны чувствовалась настороженность. Фабелю приходилось следить за собой при каждом упоминании о будущей работе — ситуация была такова, что любое сомнение в его голосе могло спровоцировать ссору.

— Так и есть. То есть так было в детстве. Но люди меняются. Сейчас Роланд Барц — совсем другой человек. Но с ним все в порядке. Просто он слишком возомнил о себе.

— Он предприниматель, а они все такие, — заметила Сюзанна. — Его фирма не стала бы преуспевающей и он не смог бы предложить тебе такой оклад, если бы его мучили сомнения. В любом случае совсем не обязательно любить того, с кем работаешь.

— Все в порядке, — заверил Фабель. — Честно. И не переживай — я не собираюсь оставаться в полиции Гамбурга. Я сыт этим по горло. — Он сделал большой глоток пино гриджио, откинулся на спинку дивана и закрыл глаза. Он никак не мог выкинуть из головы печальное, растерянное и полное отчаяния лицо Георга Айхингера. Лицо, стоявшее у него перед глазами на протяжении всего ужина с Барцем.

— Что-то не так? — спросила Сюзанна, уловив его вздох.

— Никак не идет из головы Айхингер и весь тот бред, что он нес перед тем, как застрелиться. Он говорил, что понял, проснувшись, что он не настоящий. Что, черт возьми, он имел в виду?

— Деперсонализация. Мы все в какой-то мере ей подвержены. В основном через стресс и переутомление. В случае Айхингера, возможно, все было гораздо серьезнее. Не исключено, что у него развилась диссоциативная фуга.

— Мне казалось, что это происходит, когда люди теряют память. Просыпаются словно в новом городе, с новой личностью или при отсутствии таковой.

— Подобное иногда тоже случается. Сильное нервное потрясение может вызвать нарушение целостности личности. Защитная реакция на отрицательные эмоции проявляется у них в блокировке памяти, вследствие чего такие люди не в состоянии вспомнить, кто они такие. И они начинают осознавать себя как новую личность, пока без биографии.

— Но Айхингер не терял память!

— Да, это так. Но если бы он не покончил с собой, то мог бы выйти в дверь и просто исчезнуть. Не только для окружающих, но и для себя тоже.

— Видит Бог, сколько раз мне хотелось сбежать от себя самого. И когда я стоял перед Айхингером, нажимавшим на курок, был именно такой случай, — горько улыбнулся Фабель.

— Собственно, ты и пытаешься убежать от самого себя в определенном смысле. И это случится, когда ты в последний раз закроешь за собой дверь в своем кабинете и перестанешь быть полицейским.

— Понятно… — протянул Фабель и сделал еще глоток. — И оставить все на попечение брайденбахов.

— Кого?

— Нового поколения, — ответил Фабель, отпивая вино.


6




Стефан остановил машину у круглосуточного магазина при бензоколонке. Он закончил работу всего час назад и чувствовал себя просто отлично: побрился, принял душ, надел новую рубашку и надушился лучшим одеколоном. Он позвонил Лизе и получил приглашение прийти и остаться на ночь. Из магазинов, работавших так поздно, причем всегда имевших хороший ассортимент вин, он знал только этот.

Они встречались уже пару месяцев. Лиза была просто восхитительна. С ней было весело. В меру умная и к тому же хорошенькая. Их связь совсем не обременяла, и Стефану нравилось ее общество, однако в последнее время ему все чаще стало казаться, что Лиза подумывает о переводе их отношений на более серьезный уровень. А этого ему как раз и не хотелось. Во всяком случае, в данный момент. Ведь все и так хорошо, так зачем что-то менять? Хотя иногда он признавал, что в этом есть свой смысл. Однако пока единственное, чему Стефан относился серьезно, была работа. Он старался объяснить Лизе, как для него важно быть полицейским. Через пару месяцев ему предстояло сдавать экзамен на чин комиссара, и подготовка к нему требовала серьезных усилий. Но уж только не сегодня. Сегодня он будет отрываться и вообще оттягиваться. Но сначала надо прикупить винца.

Едва переступив порог магазина, Стефан понял: что-то не так.

Внутри было всего два человека, и оба посмотрели на него, услышав, как звякнул колокольчик на двери. У стойки замер худощавый длинноволосый парень в грязной одежде, за прилавком застыл средних лет турок. Оба мужчины напряженно молчали. Молодой человек резко повернулся, и Стефан увидел в его глазах испуг, а в руках наведенный на него пистолет.

— Спокойно… — стараясь сохранять хладнокровие, прошептал он.

Лихорадочно вспоминая инструкции, он быстро оценил уровень опасности и постарался заметить как можно больше деталей, чтобы выстроить правильную линию поведения. «Вальтер Р8» представлял собой, в сущности, антиквариат. Хотя нет, для Р8 ствол был коротковат. Значит, Р4, принятый на вооружение в полиции Гамбурга сразу после войны. Как бы то ни было, пистолет был старым, и, судя по внешнему виду, за ним не следили. Однако из этого отнюдь не следовало, что ствол находится не в рабочем состоянии.

— Не надо нервничать, — нарочито равнодушно обратился он к парню с затравленным взглядом и грязными волосами, понимая, что тот был более всех испуган создавшейся ситуацией. Стефан вспомнил, как вел себя обер-комиссар Фабель во время инцидента в Йенфельде. — Будем сохранять спокойствие.

Стефан видел, как дрожали у грабителя руки. Вокруг безумных глаз красные круги. Наркоман. Отчаявшийся и напуганный. И Стефан знал, что оружие в руках испуганного человека намного опаснее, чем разозлившегося. Стефан прикинул, каковы шансы на то, что пистолет даст осечку или что наркоман промахнется, если все-таки ему удастся произвести выстрел.

— Стойте на месте! — крикнул наркоман Стефану.

— Я так и делаю, — спокойно заверил его Стефан.

— Ты, — обратился наркоман к турку, — переложи все деньги из кассы в пакет.

Турок и Стефан обменялись взглядами. Он много раз обслуживал Стефана и знал, что тот был полицейским. Турок достал все деньги из кассы и сложил в пакет. Наркоман протянул за ним свободную руку, продолжая держать под прицелом Стефана.

— Хорошо. Теперь — с дороги! Я ухожу. — Юноша попытался придать своему голосу уверенность.

— Я не могу этого позволить… — тихо произнес Стефан.

— Какого черта?! Убирайся с дороги!

— Я не могу этого позволить, — повторил Стефан. — Я полицейский. Мне наплевать на деньги. И я даже не стану препятствовать твоему уходу. Но я не могу допустить, чтобы ты ушел с пистолетом и, таким образом, и далее представлял собою угрозу для общества.

— Ты коп? — Юноша разволновался еще больше. Его буквально трясло. — Чертов легавый? — Он повернулся к турку и направил пистолет на него. — А как насчет этого члена общества? Что, если я пристрелю его прямо сейчас, потому что ты не даешь мне уйти?

Стефан посмотрел на турка. Тот стоял с поднятыми руками, но Стефан видел, что со своим страхом он справляется намного лучше наркомана с оружием.

— Тогда ты лишь укрепишь меня в моем решении: тебя нельзя отпускать. То есть мне придется уложить тебя.

— Каким образом? Ты не вооружен!

— Поверь мне. — Стефан старался говорить спокойно. — Если ты нажмешь на курок, то это будет твоим последним движением. Я специалист по оружию. Я знаю о нем все. Я знаю все о пистолете в твоих руках. Когда и где он был изготовлен. По тому, как его держишь, я вижу, что ты не понимаешь, что делаешь. И я знаю, что ты не сможешь пристрелить нас обоих, потому что я успею свернуть тебе шею. Но пока у тебя остается выбор. Положи пистолет. Выход всегда есть.

— Разве? — Юноша горько усмехнулся. — Наверное, вы имеете в виду восстановление монополии на применение силы?

— Я не понимаю, о чем ты.

— Убирайся с дороги! — Он снова направил пистолет на Стефана. — Зачем тебе это? Почему не даешь мне уйти? В порядке исключения!

— Потому что это моя работа. Отдай мне пистолет. — Стефан сделал шаг вперед. — Давай покончим с этим.

— Ну ладно… — Лицо юноши окаменело.

Стефан изобразил подобие улыбки. Он ошибся. Пистолет был старым и несмазанным, но не дал осечки. И наркоман либо оказался лучшим стрелком, чем предполагал Стефан, либо ему просто повезло. Еще слыша эхо выстрела, Стефан опустил глаза на новенькую рубашку, на отверстие в ней и расплывающееся вокруг пятно крови. Почти классическое попадание. Ноги Стефана подогнулись, и он упал на колени.

— Ну вот почему ты не дал мне уйти? — В голосе юноши звучали истерические нотки, смешанные с ненавистью.

Стефан взглянул на наркомана и открыл рот, чтобы ответить, но почувствовал, что не может дышать.

— Почему?! — жалобно повторил наркоман и снова выстрелил. А потом еще и еще.


7




Фабелю снова приснились мертвые.

Это случалось с ним часто. Он, правда, уже научился просыпаться, при этом слушать, как в ушах громко отдается стук сердца, и чувствовать, как холодный пот становится неотъемлемой частью его мыслительного процесса. Понятное дело, ночные кошмары были естественным побочным продуктом ненужных мыслей и эмоций, хотя он научился подавлять их, когда сталкивался с жестокостью убийц и, главное, со страданиями жертв, сопереживать которым приходилось на каждом месте преступления. Это были истории, написанные кровью, последних ужасных мгновений убийства. Однажды кто-то сказал ему, что мы все умираем в одиночестве: мы можем уходить из жизни в окружении многих людей, но сама смерть происходит как один из самых обособленных и индивидуализированных актов драмы, которой является человеческая жизнь. Фабель так не считал. При осмотре места преступления каждая деталь производила на него сильнейшее впечатление и коварно скрывалась в тайниках памяти, чтобы всплыть на поверхность во время сна. Он никогда не мог смириться с беспощадной несправедливостью того факта, что самые последние и интимные мгновения своей жизни жертве приходилось проводить в обществе своего убийцы. Он помнил, как однажды едва удержался от того, чтобы не разбить в кровь ухмыляющееся лицо подозреваемого в убийстве, хвастливо рассказывавшего о совершенном преступлении и о том, как его жертва умирала от нанесенных им ножевых ран и в отчаянии хватала его за руку, бессознательно пытаясь найти утешение в единственном человеческом существе, оказавшемся рядом. Тот подонок смеялся, описывая это. И в ту же ночь Фабелю во сне явилась убитая женщина.

Теперь же ему приснилось, что он ждал кого-то возле большого зала. Почему-то у него было ощущение, что это происходило в здании ландстага Гамбурга. Он знал, что была какая-то причина, по которой он ждал, и скоро его пустят внутрь. Наконец два безликих служителя распахнули тяжелые двери, и он вошел в огромный банкетный зал. За бесконечно длинным столом сидели множество людей, которые, завидев его, разом поднялись и начали громко приветствовать его. Ему было оставлено самое дальнее место, и, пробираясь туда, он увидел немало знакомых лиц.

Фабеля несколько удивило, что они его тоже узнали: каждый из них был уже мертв, когда ему стало известно об их существовании. Фабель прошел мимо рукоплещущих жертв, чьи убийства он расследовал, и занял место во главе стола. Рядом сидела убитая четыре года назад Урсула Кастнер, часто приходившая к нему во сне. На ее бледных бескровных губах играла улыбка.

— По какому поводу сегодняшнее торжество? — поинтересовался Фабель.

— Это прощальный обед в вашу честь, — ответила она, улыбаясь и стирая салфеткой густую гранатовую ягоду крови, вызревшей в уголке рта. — Вы же покидаете нас, верно? Вот мы и пришли попрощаться.

Фабель кивнул. Он обратил внимание, что место напротив него было свободным, несомненно, его зарезервировали для Ханны Дорн, его недавно убитой подруги студенческих лет. Он снова обратился к Урсуле Кастнер.

— Я сдержал свое обещание, — не без гордости объявил он, — я поймал его.

— Вы поймали его, — повторила она. — Но не другого.

Он заметил, что на пустующее место рядом кто-то сел.

Фабель, даже осознавая то, что он находится в заторможенном состоянии, испытал настоящий шок, увидев, что вместо Ханны Дорн возле него оказалась Мария Клее. Ее улыбка на бескровно осунувшемся лице была едва заметна.

— Что ты здесь делаешь? Тебе здесь не место! — запротестовал он. — Это все…

— Я знаю, Йен, но меня пригласили… — Она хотела что-то добавить, но в это время вновь раздались приветственные возгласы гостей. Вошел шеф-повар с необычайно большим серебряным подносом, закрытым куполом, тоже отлитым из серебра. Он не видел лица повара, но тот был крупным, с буграми мощных мышц, рельефно проступающих под рукавами халата. И все же Фабель понимал, что только ирреальность сна позволяла повару нести столь огромное блюдо.

Поставив поднос на середину стола, шеф-повар снял с него купол. И в это время Фабель заметил, как сверкнули изумрудно-зеленые глаза, и тут же узнал в человеке в белом колпаке Василя Витренко. Мария закричала, и Фабелю показалось, что Урсула Кастнер произнесла: «Вот он — другой!» Фабель как загипнотизированный смотрел на вошедшую молодую женщину, на поднос. Кожа на груди была разодрана, и из открытой раны торчали белые кости ребер. Легкие были вырваны из грудной полости и лежали на плечах. Крылья Кровавого Орла. Процедура, исполненная по старинному ритуальному обычаю викингов, являлась своего рода визитной карточкой Витренко. Фабель, как и Мария, теперь тоже крича от ужаса, почему-то принялся рукоплескать вместе с остальными гостями. Мария повернулась к нему.

— Я знала, что ты придешь, — сказал она, перестав кричать. — Мы так долго ждали его появления. Но я не сомневалась в том, что он захочет попрощаться с тобой.

Витренко обошел стол и приблизился к Марии. Он протянул руку, будто приглашая ее на танец. Фабель хотел подняться и возмутиться, но почему-то не мог сдвинуться с места. Он беспомощно следил за тем, как Витренко увлекал Марию туда, где царил полумрак. Женщина, сидевшая рядом с Урсулой Кастнер, наклонилась и принялась что-то искать под столом. Затем выпрямилась и нахмурилась.

— Что-то потеряли? — поинтересовался Фабель. Он узнал в ней Ингрид Фишман, журналистку, погибшую при взрыве бомбы в прошлом году. Она засмеялась и скорчила ему гримаску.

— Моя нога… — несколько растерянно ответила она. — Она только что была здесь.

И тут Фабель проснулся.

Он лежал в темноте, устремив взгляд в потолок. Захотелось пошевелить ногами под одеялом, просто чтобы удостовериться в том, что они никуда не делись. Рядом тихо и размеренно дышала Сюзанна, спавшая, видимо, без всяких сновидений. Время от времени тишину нарушали звуки, характерные для ночного Пёзельдорфа. Их издавали главным образом редкие машины, шумно прощавшиеся группы припозднившихся гостей. Он осторожно спустил ноги вниз, стараясь не разбудить Сюзанну, и наткнулся пятками на что-то твердое, при ближайшем рассмотрении оказавшееся еще одной парой ног. В высоких черных ботинках. Крупноразмерных. Он поднял голову и увидел перед собой Василя Витренко со сверкавшими в темноте зелеными глазами.

— Посмотри, что я нашел, — обратился к нему Витренко и протянул оторванную женскую ногу.

Фабель на этот раз проснулся окончательно и сел на кровати, чувствуя, как лицо, грудь и плечи покрывают капли холодного пота. Сердце бешено колотилось. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы со всей определенностью убедиться в том, что он больше не спит. Сюзанна простонала во сне и перевернулась на другой бок, не проснувшись, однако.

Он еще долго сидел, потом снова лег, но понял, что заснуть не удастся. В его уставшей голове роилось так много мыслей, что он никак не мог понять, какая именно из них прогоняла сон. Постаравшись не разбудить Сюзанну, он отправился на кухню, заварил себе чай и перебрался в гостиную, где устроился на диване.

Едва проснувшись, он понял, что ознакомится с досье. Собственно, Фабель знал это с самого начала, но весь вечер пытался внушить себе, что даже не притронется к нему. И вот он взял папку в руки и погрузился в чтение.


8




Оливер обожал эти ночные часы. Тихое уединение. Сверкающие огни Кёльна за широким панорамным окном. Из колонок высококлассной аудиосистемы приглушенно струилась грустная джазовая мелодия. Он откинулся на спинку весьма комфортабельного итальянского кресла, обитого мягкой кожей, и сделал глоток виски с содовой, прислушиваясь к легкому перезвону кубиков льда в бокале. Именно в это время суток он мог спокойно поразмышлять о своей жизни: успешной и достойной зависти, окруженной эксклюзивной мебелью и произведениями искусства, виски двадцатилетней выдержки и дорогой недвижимостью. Оливеру нравилась такая жизнь — у него не было проблем с его прошлым.

Он сидел, положив ноги на журнальный столик, с ноутбуком на коленях. Помассировав глаза, Оливер решил, что на сегодня достаточно: он провел на сайте «Антропофаги» почти три часа. Это было равнозначно пребыванию в другом мире. На его частное объявление откликнулись несколько человек, и он всем отослал ответы, однако не беря на себя при этом никаких обязательств. Вне всякого сомнения, в том, что он делал, была доля риска: до сих пор он удовлетворял свою маленькую слабость посредством проституток. Идея воспользоваться услугами девушки, готовой предоставлять их по доброй воле и бесплатно, пришла ему в голову совсем недавно, но он еще не решился на то, чтобы начать договариваться о чем-то конкретном или хотя бы о переводе отношений на новый уровень. Там, в реальном мире, он всегда мог замести следы. Он никогда не заказывал девушек в одном и том же агентстве дважды, никогда не заявлялся второй раз в гостиницу, в которую их приводил, и никогда не регистрировался под своим настоящим именем. В Интернете он оставался бестелесным существом, по сути — бесплотным призраком. Но размещение объявления все меняло в этой ситуации. Как ни странно, но именно здесь, во Вселенной закодированных знаков, где абстрактные образы воплощались в виртуальную, но все-таки реальность с помощью пикселей высокого разрешения, он становился более осязаемым, то есть уязвимым. В общем, ему следовало проявлять особую осторожность.

Однако посещение сайта достигло своей цели. Можно сказать, ему преподнесли настоящий электронный аперитив, способный разбудить поистине зверский аппетит к настоящему делу — точнее, телу.

Итак, завтра вечером. Он договорился обо всем на вечер пятницы. Не исключено, что услугами этого агентства можно будет воспользоваться еще раз. В конце концов, само название фирмы казалось удачным предзнаменованием. Что может быть более подходящим, чем заведение по предоставлению эскорт-услуг под названием «На все вкусы»?


9




Фабелю сразу бросилось в глаза то, что в досье упоминались не только совершенные преступления, но и готовящиеся убийства. Разумеется, такое практикуется при охоте на любого серийного убийцу, но в данном случае полицейские Кёльна не просто допускали такую возможность, но и исходили из того, что им известна точная дата ее претворения в жизнь.

Для города настоящим событием становился ежегодный карнавал, начинавшийся накануне Великого поста. Будучи выходцем с протестантского севера Германии, Фабель не разделял восторгов в связи с его проведением. Разумеется, он знал о нем по радио-, телерепортажам, но никогда не принимал участия в этом мероприятии. Да и сам Кёльн являлся для него чужой территорией: он наведывался в него всего пару раз, причем все визиты были недолгими. Чем больше он углублялся в детали расследования, тем труднее ему становилось ориентироваться в незнакомом городе. Он представил, насколько сложно придется действовать подразделению, о создании которого говорили ван Хайден и Вагнер, на территории всей Германии. Каждой земле была присуща своя специфика и местные традиции. А если сравнивать Ост и Вест, то у них не было даже общей современной истории.

Празднества в Кёльне представляли собой уникальное событие. На юге страны карнавальные действа проходили в более традиционных формах. В Дюссельдорфе, сопернике Кёльна, или в Майнце события развивались по кёльнскому сценарию, но никогда не достигали такого безудержного разгула. И карнавал в Кёльне был не только отметкой в календаре: он стал частью кёльнской души, и участие в нем считалось своего рода почетной обязанностью каждого гражданина Кёльна.

Об этих убийствах Фабель уже слышал. Как и другие, подобные им, последние два преступления имели все основания попасть на первые полосы газет под броскими и внушавшими ужас заголовками. Убийца, разыскиваемый полицией Кёльна, наносил удар только в период карнавала. Убийств было всего два: одно в прошлом году, а другое — в позапрошлом. Следствие возглавлял обер-комиссар Бенни Шольц, вполне отдававший себе отчет в том, что имеет дело с серийным убийцей. Ему это стало понятно сразу, как он очутился на месте второго преступления. Опасаясь, что маньяк вошел во вкус и не остановится, Шольц тут же поставил начальство в известность о том, что могут совершиться новые убийства. И хотя этого тогда не произошло, Фабель разделял мнение Шольца в том, что убийца обязательно нанесет новый удар — в этом году, во время очередного карнавала.

Фабель разложил на журнальном столике материалы расследований. Обе жертвы были незамужними женщинами не старше тридцати лет. В их прошлом было мало общего. Сабина Йордански работала парикмахером. Мелисса Шенкер занималась на дому составлением компьютерных игр. В то время как Йордански отличалась общительностью и всегда была в центре внимания, Шенкер, напротив, вела довольно уединенный образ жизни и сторонилась каких бы то ни было компаний. Йордански родилась и выросла в Кёльне, а Шенкер обосновалась в городе всего три года назад, когда переехала из Касселя. Расследование не выявило у обеих женщин общих друзей или знакомых. Их объединяли лишь обстоятельства гибели.

И ту и другую задушили. На шее остались следы пальцев и орудие преступления — красные мужские галстуки, завязанные вокруг горла как фирменный знак убийцы. Шольц объяснял возможное значение этого знака: Weiberfastnacht был кульминационным днем карнавала. Этот «бабий» четверг устраивался непосредственно перед Великим постом, когда власть перехватывали женщины. В этот день каждая из них имела право потребовать поцелуй у любого мужчины, оказавшегося на улицах Кёльна. Кроме того, существовал обычай, позволявший женщинам отрезать половину галстука у каждого зазевавшегося прохожего. Подразумевалось, что это символизировало переход власти, традиционно принадлежавшей мужчинам, к женщинам. В условиях современного социума этот обычай рассматривался как простое озорство и шалость, но комиссар Шольц полагал, что для убийцы это имело особое значение. Он подозревал, что мотивом убийства для маньяка было психопатическое женоненавистничество либо сексуально обусловленное неприятие женщин. Шольц считал, что это подтверждалось примерами, по сути, ритуального надругательства над трупами: у каждой из жертв было вырезано по полкило плоти из правой ягодицы. Фабель понимал, что кёльнский полицейский мыслит в правильном направлении, однако воспринимал его выводы как преждевременные. Он чувствовал, что убийцу мотивировали не только эти патологические факторы.

Фабель совсем потерял чувство времени и, когда в гостиную, протирая глаза, вошла Сюзанна, сообразил, что провел за изучением досье не меньше двух часов.

— Я проснулась, а тебя рядом нет, — сказала она, зевая. — Что-то случилось? Снова приснился кошмар?

— Нет… нет, — солгал он. — Просто бессонница, вот и все.

Сюзанна увидела разложенные на столике бумаги. Фотографии лиц убитых. Отчеты по результатам вскрытия.

— A-а… понятно. Это что? — В ее голосе был даже не вопрос.

— Меня попросили просто просмотреть материалы одного дела в Кёльне и высказать свое мнение.

Сюзанна помрачнела.

— Ты не можешь позволить себе заниматься другим делом, Йен. Роланд Барц и так проявил невероятное терпение. Он не будет тебя дожидаться вечно. Хотя, видимо, именно на это ты и рассчитываешь.

— О чем ты говоришь?

— Ты отлично меня понял. Ты ведешь себя как девица, которой и хочется, и боязно утратить невинность. Мне кажется, ты никогда так и не решишься. Думаю, дело именно в этом. У тебя не хватит духу уйти из полиции.

— Это неправда, Сюзанна! Я уже принял решение. Я подал в отставку. Я даже отклонил предложение от ван Хайдена и БКА, сделанное ими сегодня.

— Какое предложение?

Фабель взглянул на Сюзанну. В полумраке ее темные глаза, казалось, фосфоресцировали. Он уже жалел, что проговорился.

— Это не важно.

— Так все-таки какое предложение?

— Они хотят создать новую структуру. Нечто вроде федеральной группы по расследованию убийств. Она будет базироваться в Гамбурге, но заниматься сложными делами по всей Германии. Они предложили мне сформировать ее и возглавить.

Сюзанна горько рассмеялась:

— Замечательно! Просто чудесно! Я с ума схожу от переживаний из-за того, что тебе приходится постоянно разгребать какое-то дерьмо, а ты прикидываешь, как увеличить себе нагрузку. В общем, теперь ты собираешься вести дела в масштабах всей страны.