Влади. Да, и на самолеты. Вообще, очень все это было сложно. Но мы рассчитали, что мы все-таки больше живем вместе, чем большинство советских актеров, например. Потому что я часто бывала тут. А потом Володя стал ездить ко мне во Францию. Так что в итоге мы все-таки жили вместе примерно восемь месяцев в году. Много.
Однако, приглядевшись, Фабель заметил, что лепка лица хоть и одна, славянская, да и черты похожи, равно как и уникальные зеленые глаза, но мужчина на снимке другой – нижняя челюсть шире и мощнее, лоб чуть иной формы, другая линия волос…
Рязанов. Скажите, пожалуйста, а Володя был ревнив или нет?
Фабель откинулся на спинку стула и, с сочувствием глядя на старика, спросил:
Влади. Да, и я тоже.
– Ваша фамилия – Витренко?
Рязанов. Понятно. И это проявлялось достаточно бурно или, так сказать, подспудно?
Украинец кивнул.
Влади. Вы знаете, надо сказать, что у нас темпераменты совсем неспокойные.
Фабель еще раз вгляделся в лицо на фотографии.
Рязанов. У обоих?
– Ваш брат?
Украинец угрюмо мотнул головой:
Влади. Даже если кажется, что я очень спокойный человек. Я совершенно не такая. А он вообще был человек очень темпераментный и взволнованный. Наша жизнь была неспокойная, конечно. Мы очень ссорились. Мы же люди нормальные. Несмотря на то, что он, вероятно, гений, он все-таки человек был.
– Нет. Мой сын. Я – отец Василя Витренко.
Рязанов. Гений обязан быть человеком…
Суббота, 21 июня, 4.00. Управление полиции, Гамбург
В большой комнате царила странная смесь возбуждения и усталости. Одних разбудили среди ночи и вызвали в управление. Другие, как Мария, Пауль и Анна, просто продолжали работать. У самого Фабеля был за плечами полный приключений день, и сейчас он держался на одном адреналине.
Я все вопросы освещу сполна,
Дам любопытству удовлетворенье.
Да! у меня француженка жена,
Но русского она происхожденья.
Нет, у меня сейчас любовниц нет.
А будут ли? Пока что не намерен.
Не пью примерно около двух лет.
Запью ли вновь? Не знаю, не уверен.
Да нет! живу не возле «Сокола»,
В Париж пока что не проник…
Да что вы всё вокруг да около?
Да спрашивайте напрямик!
Я все вопросы освещу сполна,
Как на духу попу в исповедальне!
В блокноты ваши капает слюна —
Вопросы будут, видимо, о спальне?
Да, так и есть! Вот густо покраснел
Интервьюер: «Вы изменяли женам?»
Как будто за портьеру подсмотрел
Иль под кровать залег с магнитофоном.
Да нет! живу не возле «Сокола»,
В Париж пока что не проник…
Да что вы всё вокруг да около?
Да спрашивайте напрямик!
Теперь я к основному перейду:
Один, стоявший скромно в уголочке,
Спросил: «А что имели вы в виду
В такой-то песне и такой-то строчке?»
Ответ: «Во мне Эзоп не воскресал.
В кармане фиги нет, не суетитесь!
А что имел в виду — то написал:
Вот, вывернул карманы — убедитесь!»
Да нет! живу не возле «Сокола»,
В Париж пока что не проник…
Да что вы всё вокруг да около?
Да спрашивайте напрямик!
На доске висела увеличенная фотография Василя Витренко. Он смотрел на всех недобрым взглядом какого-нибудь восточноевропейского диктатора. Вокруг были полученные от его отца снимки кровавых деяний полковника.
Мария, которая с грехом пополам говорила по-русски, проявила чудеса упрямства и дозвонилась до дежурных полицейских чиновников в Одессе и Киеве. Она же собрала все доступные данные о Василе Витренко в компьютерных базах Европола и Интерпола.
Влади. Я хотела бы поблагодарить всех, кто позволяет эту передачу, и вас, который ее предложил, делает и ведет.
Фабель у доски заканчивал пересказ того, что он узнал у старика украинца: как тот преследовал сына по горам и равнинам далекого Афганистана, что он нашел в сарае, как советское военное командование посмотрело сквозь пальцы на эти злодеяния и Витренко в итоге не за решетку сел, а вырос в эксперта по исламу и в авторитетного офицера украинского антитеррористического отряда «Беркут». Напоследок Фабель поведал о серийных убийствах в Киеве – по тому же шаблону, что и в Гамбурге.
Рязанов. Это просто наш долг, который мы выполняем перед огромным количеством людей, которые любят Высоцкого, слушают его, ведь в каждом доме есть его записи. Так что это естественный отклик на любовь народную. Пожалуйста, скажите, а как он сочинял? Вот, говорят, что он писал ночами…
– Итак, налицо четкая фигура главного подозреваемого, – сказал гаупткомиссар. – У нас достаточно информации, чтобы получить ордер на арест Василя Витренко. Однако у нас нет ни единой улики против него. И тогда мы, возможно, будем вынуждены выпустить его после допроса. Поэтому надо самым активным образом искать улики. Полковнику сорок пять лет. Отчаянно жестокий и бессердечный сукин сын. Впрочем, за убийства женщин в Киеве в тюрьму сел другой человек. И Василь Витренко вроде бы ни при чем, хотя его отец убежден, что именно он стоял за этими преступлениями. Так или иначе, киевский след нам вряд ли удастся как-то использовать. Однако мы теперь имеем возможный мотив для убийства двух из женщин: Урсула Кастнер и Ангелика Блюм обладали какой-то информацией о жульничестве с недвижимостью, в котором участвовали Айтели и их украинские дружки. Таким образом, это могло быть замаскированным заказным убийством. Мария, что у вас?
Мария Клее откашлялась – после долгих телефонных разговоров она слегка охрипла – и доложила:
Влади. Он писал в любое время и по-разному. Были вещи, которые у него месяцами в голове крутились, и понятно было, что он что-то придумывает, что у него что-то в голове делается. У него бйл такой вид, что становилось ясно — он не тут. А иногда он просто сидел и сочинял впрямую. Ну, конечно, и по ночам писал. Он же работал целый день в театре, репетировал, потом еще кино, выступления…
– Я беседовала с киевской полицией, с людьми из «Беркута» и украинской службы безопасности. Разговор получился только с полицией. Остальные, как вы сами понимаете, сведениями делиться не торопятся. В Киеве считают, что в Гамбурге убийца-подражатель, потому что они уже поймали своего киевского серийного убийцу и преступления по этой схеме прекратились. Пойманного звали Владимир Герасименко. – Фамилию Мария прочитала по бумажке и по слогам. – Мелкий железнодорожный служащий с комплексом обойденности. Было три жертвы. Убийства и расчленение по одному шаблону, но Герасименко взял на себя только третье.
Рязанов. Расскажите о каких-нибудь случаях, когда он вас удивил, поразил, что-то сделал неожиданное.
– А именно убийство журналистки? – спросил Фабель.
– Да. Убита в собственной квартире.
Влади . Это невозможно, это ежедневные случаи.
– Точно так же, как Ангелика Блюм… Есть возможность договориться, чтобы кто-нибудь из наших слетал на Украину и поговорил с этим Гера… как его?
– Герасименко, – помогла Мария. – Нет, тут нам не повезло. С 1997 по 2000 год на Украине был мораторий на смертную казнь. Но Герасименко «повезло» проскочить до введения моратория. Казнен в 96-м.
Он поражал все время. Я не могу рассказать вам двенадцать лет жизни. Он был поразительно добрый. Щедрый очень собой, временем своим… Больше всего меня поражали его выступления перед публикой, конечно. У него был особый шарм и огромная сила воздействия на публику, он так ее держал, даже в колоссальных залах, где стоял един, тоненький, маленький человечек. Ведь он был, в общем, довольно невысокий, ничего в его фигуре такого не было.
Фабель вздохнул.
Он был, если его встретить на улице, как обыкновенный, любой… А на сцене вдруг сразу же становился гигантом.
– Что еще?
Рязанов. Когда он придумывал стихотворение, он его вам сразу читал или же дожидался, когда сочинялась музыка, и тогда уже пел вам?
– Ради меня подняли с постели только одного чиновника министерства внутренних дел, но он смог мне кое-что рассказать. Отец полковника Витренко – Степан Витренко, на пенсии. Ушел из «Беркута» несколько лет назад. Похоже, выслеживание собственного сына – частная инициатива Степана Витренко, его личный крестовый поход. Однако то, что о его попытках найти сына знают в украинском МВД, где он давно не работает, говорит о многом. Значит, он имеет там тайную поддержку. Или даже его послали за сыном, не имея возможности действовать легально. То есть пошли опробованным путем: один раз отцу уже удалось выдернуть сына из Афганистана. Теперь он должен остановить преступную деятельность полковника Витренко в Германии. Но я уловила общий настрой на Украине: если полковник Витренко вернется на родину, его опять примут с распростертыми объятиями: он им нужен как специалист по борьбе с терроризмом. И официально ему сейчас вменяют в вину лишь то, что он, собственно говоря, дезертировал – не уволился, а просто исчез. Однако такой «пустяк», как дезертирство, ему, разумеется, охотно простят.
Влади. Нет. Он мне читал сразу, он мне даже звонил ночью в Париж, когда меня не было.
Фабель задумчиво потер щетину на подбородке.
– Если отец Витренко в частном крестовом походе, то как объяснить присутствие помощницы, которая отлично обращается с оружием и имеет офицерскую выправку?
Рязанов. И читал стихи по телефону?
– На основе добытой информации, – сказала Мария, – я догадываюсь, что это лейтенант Галина Онопенко, офицер киевской полиции.
Влади. Да, да.
– Уголовный розыск?
Рязанов. А потом читал второй раз, когда сочинял мелодию?
– Нет. Младшая сестра убитой журналистки. Она, очевидно, разделяет мнение старика, что именно полковник Витренко виновен в смерти ее сестры – он был или исполнителем убийства, или его вдохновителем. Галина Онопенко уволилась из полиции, когда следствие было закрыто и Герасименко признали единственным виновным.
Влади. Иногда он сочинял первым делом мелодию.
– Какая диковинная пара преследователей, – промолвил Фабель. – Сестра жертвы и отец убийцы…
Кстати, про него как композитора очень мало говорят.
Мария вручила Фабелю фотографию:
Он чудесный композитор, у него очень красивые мелодии.
– Вот снимок погибшей журналистки Валерии Онопенко. Прислали по электронной почте украинские коллеги.
Рязанов. Да, они сразу входят в душу. Значит, бывали случаи, когда мелодия возникала раньше и потом на нее писались стихи?
Сходство с золотоволосой фурией, которая отняла у него пистолет, было очевидным.
– Да, пожалуй, вы правы, Мария. С отцом Витренко действительно Галина Онопенко.
– Кстати, о родственниках, – сказал Вернер Мейер. – Я занимался вплотную семейкой Айтелей. Их алиби мы, конечно, проверяем просто на всякий случай. И установил следующее. Первое убийство – твердое алиби у обоих. У отца слабое алиби на время второго, а у сына – на время третьего. У ребят из отдела по борьбе с финансовыми и корпоративными преступлениями ничего на их компании нет. Моими сведениями заинтересовались и начнут копать в указанном направлении. Однако у них уже есть подозрения по поводу фирмы «Галиция трейдинг» – это дочерняя компания «Айтель паблишинг груп». Похоже, «Галиция трейдинг» совершает фиктивные сделки и служит лишь для переброски денег. «Галиция трейдинг» скупает недвижимость в Гамбурге, за ней стоят оба Айтеля, Павло Клименко и американский бизнесмен по имени Джон Стурчак.
Влади. Так бывало редко. Обычно сначала стихи, и на них он находил мелодию. Много писал по заказу, об этом люди мало знают. Для фильмов, для спектаклей…
– Павло Клименко – бывший офицер из витренковской мафии, – заметил Фабель. – А что известно про американца?
Рязанов. А он очень переживал и страдал оттого, что его при жизни не печатали?
– Практически ничего, я пошлю запрос в ФБР и Интерпол.
Влади. Очень. Он везде предлагал стихи. Он у всех спрашивал помощи. У всех поэтов. И никто не мог ему помочь, к сожалению. Он очень переживал, хотя это смешно, потому что его любила публика, как никого. И он это при жизни чувствовал. Он не был поэтом, которого никто не знает и который пишет для себя и все в стол кладет. Он знал, что его слушают, что его пленки есть во всех домах.
– Думаю, нам надо еще разик поговорить с Айтелями, – сказал Фабель. – Однако на этот раз пригласим их в управление. Пусть их для начала потрясут ребята из отдела финансовых махинаций.
Я помню, как мы однажды ходили по улице, вместе гуляли немножко, влюбленные, молодые… Стояла летняя погода.
Тут голос подала Анна Вольф. Она до сих пор была в коротком платье с голой спиной, в котором очаровывала Максвейна, только накинула сверху свою кожаную куртку.
– А что с Максвейном? Он по-прежнему под подозрением?
И из окон домов доносился Володин голос: слушали его пленки. Звучала вся улица, и из каждого окна — разные песни. Он жутко гордился. Но в то же самое время и стесялся. Он был очень… странный, вперемешку у него была большая актерская гордость и большая естественная человеческая скромность…
– О, глаз положила! – хохотнул Вернер Мейер. – Надеешься, он чистенький и теперь с ним не страшно кататься по Эльбе?
Анна устало отмахнулась.
– Ясно, что убийца не он, – сказал Фабель. – Однако наблюдение снимать не будем. Велика вероятность того, что он замешан в похищениях и групповых изнасилованиях. Тем не менее вашу операцию, Анна, придется прекратить. Криминальдиректор Ван Хайден и раньше смотрел на нее косо. Теперь, когда фигура Максвейна решительно отошла на второй план, бессмысленно испытывать его терпение.
День-деньской я с тоской, за тобой,
Будто только одна забота,
Будто выследил главное что-то —
То, что снимет тоску как рукой.
Это глупо — ведь кто я такой?
Ждать меня — никакого резона,
Тебе нужен другой и покой,
А со мной — неспокойно, бессонно.
Сколько лет ходу нет — в чем секрет?!
Может, я невезучий? Не знаю!
Как бродяга, гуляю по маю,
И прохода мне нет от примет.
Может быть, наложили запрет?
Я на каждом шагу спотыкаюсь:
Видно, сколько шагов — столько бед.
Вот узнаю, в чем дело, — покаюсь!
Анна Вольф вздохнула. Она не знала, радоваться или огорчаться.
Рязанов. А что он для себя считал наиболее важным, сочинение песен или актерскую работу?
– А как насчет отца Витренко? – спросила Мария Клее.
Влади. Нет, конечно, поэзию. Я очень счастлива, что могу сказать об этом перед всей публикой России. Всего написал примерно 800 текстов. Когда он умер — все это произошло внезапно, — то у него все рукописи были в порядке.
– Его розыск мы отменяем.
Рязанов. То есть он хотел, чтобы была книга?
– Но он совершил нападение на гаупткомиссара! Такое никому не должно сходить с рук!
Влади. Да. Да. Все рукописи я едала в Литературный архив. Все рукописи в России, все, не только поэзия.
– Данный случай – исключение. Я его прощаю – официально и неофициально. Он сообщил мне много полезного и обещал и впредь делиться информацией, если у него появятся новые сведения. Я уверен, что он действительно намерен остановить сына и не имеет особых, скрытых планов.
– А если он найдет его первым? – спросил Вернер Мейер. – Вы задумывались, что будет тогда?
И проза, и его записки и так далее. Так что это важно знать публике, что все то, что он написал рукой своей, все это я отдала в ЦГАЛИ (сейчас РЕАЛИ — Российский государственный архив литературы и искусства. — Э.Р.). Из этого можно сделать полное собрание его текстов. Я думаю, русская публика достаточно подготовлена, чтобы разобраться, что плохое, а что хорошее… В смысле морали, этики у него ничего скверного нет, он был человек очень чистый, очень честных убеждений. И он себя отдавал. Он был щедрый и любил свою публику и свою Родину. Он приехал сюда, чтобы умереть, он не умер на Западе, он ведь и не жил на Западе. Он не уехал отсюда…
На прощание Фабель не удержался и задал старику этот вопрос: «Что вы сделаете, когда найдете сына?» Тот ответил откровенно: «Ему не жить».
Но Фабель не мог повторить его ответ. Поэтому потупил глаза и солгал:
– Он обещал передать нам или самого Витренко, или улики против него. У нас нет оснований мешать ему. Давайте рассматривать его как очень важный источник информации… Итак, тащите Айтелей сюда для допроса. Вторая важная задача: берите за горло всех осведомителей-украинцев. Любой ценой вытрясите из них информацию о Витренко и его людях. Сулите золотые горы или угрожайте – смотря по обстоятельствам. Еще одно – для ясности. Если у кого будет чувство, что он лезет в вотчину Седьмого отдела, – давите это чувство. Отдел по борьбе с организованной преступностью имел время разобраться с украинской мафией. Раз они мышей не ловят, возьмемся за дело мы! И как на все это посмотрят наши друзья-приятели из БНД – мне тоже плевать.
Через несколько минут все разошлись. С Фабелем остались только Вернер Мейер и Анна Вольф.
– Так что мне сказать, шеф, если он позвонит? – спросила Анна.
Нет меня — я покинул Расею, —
Мои девочки ходят в соплях!
Я теперь свои семечки сею
На чужих Елисейских Полях.
Кто-то вякнул в трамвае на Пресне:
«Нет его — умотал наконец!
Вот и пусть свои чуждые песни
Пишет там про Версальский дворец».
Слышу сзади — обмен новостями:
«Да не тот! Тот уехал — спроси!..»
«Ах, не тот?!» — и толкают локтями,
И сидят на коленях в такси.
Тот, с которым сидел в Магадане,
Мой дружок по гражданской войне —
Говорит, что пишу ему: «Ваня!
Скуплю, Ваня, — давай, брат, ко мне!»
Я уже попросился обратно,
Унижался, юлил, умолял…
Ерунда! Не вернусь, вероятно, —
Потому что я не уезжал.
Кто поверил — тому по подарку, —
Чтоб хороший конец, как в кино:
Забирай Триумфальную арку,
Налетай на заводы Рено!
Я смеюсь, умираю от смеха:
Как поверили этому бреду?!
Не волнуйтесь — я не уехал,
И не надейтесь — я не уеду!
– Кто позвонит?
– Максвейн. Я дала ему номер своего сотового.
Рязанов. Когда вы жили в Париже, то тосковали о нем? Хотели увидеть, хотели приехать?
– Немедленно смените номер. Я не хочу, чтобы вы и дальше контактировали с этим типом. Сотрудник, действующий под прикрытием, потерян для текущей работы. К тому же приходится отвлекать силы на его поддержку и подстраховку. Повторяю: в данном случае мне нечем аргументировать перед Ван Хайденом проведение сложной и дорогостоящей операции. Максвейна следует хорошенько проверить, но в нашем следствии он далеко не первая фигура.
– А я думаю, шеф, что он – именно тот, кого мы ищем.
Влади. Ну конечно. Я сейчас тоскую по нему еще больше. Так что, естественно, я тосковала. Но это тоже, может быть, дало какой-то плюс нашей жизни, что мы не ежедневно находились вместе и друг друга не ежедневно видели. В этом смысле у нас была очень сильная жизнь, всегда свежая любовь. Может быть, из-за того, что мы не ежедневно жили вместе. Хотя это сложно — так жить. Особенно для женщины.
Фабель нахмурился:
Рязанов. Я думаю, что это в равной степени трудно для мужчины и для женщины.
– Почему вы так думаете, Анна? Вы же видите, сколько материала у нас на Витренко!
Влади. Нет, болтаться между двумя странами с детьми, без детей, два дома, две культуры, две политические системы — это очень сложно! И тем не менее остаться на каком-то среднем здоровом уровне.
– Максвейн – хищный зверь. Это заметно по тому, как он наблюдает за тобой, как он общается – словно подкрадывается. В его присутствии я ощущала себя кроликом, которого из-за кустов высматривает лиса! – Она задумчиво покачала головой, затем решительно посмотрела Фабелю прямо в глаза: – Нет, лиса – слабое сравнение. Он кровожадный волк. У него врожденная склонность к насилию. Я чувствую в нем потенциал насильника и даже убийцы. Он вполне может быть нашим Джеком Потрошителем. Или сумасшедшим «наследником викингов».
Рязанов. Но у вас, наверно, благодаря этому появилось очень много друзей здесь, в Советском Союзе?
Фабель пару секунд молча смотрел на свою подчиненную. Он не мог осуждать Анну за то, что она следует инстинкту, он и сам зачастую полагался прежде всего на собственное подсознание. Некая часть его мозга самостоятельно обрабатывала мельчайшие детали информации, полученной в ходе следствия. Результатом этих скрытых процессов в мозгу становилось внезапное убеждение, которое невозможно было сразу подтвердить цепочкой рациональных аргументов. Собственно, и Максвейна он начал подозревать исключительно на основе того, как хладнокровно тот отреагировал на появление в своем доме сотрудников уголовного розыска. Именно «нутро» подсказало Фабелю – здесь что-то не так!..
Влади. Естественно, я тут жила фактически двенадцать лет. Так что у меня дом был открыт, ко мне всегда приходили люди, каждый день, к нам, не ко мне, конечно, — к нам с Володей. И жизнь была очень интересная в Советском Союзе для меня…
Рязанов. То есть очень духовная, наполненная, вероятно?
Влади . Я думаю, что нигде в мире такой не было.
– Ладно, Анна, – сказал Фабель. – В общем и целом я склонен доверять вашему инстинкту, хотя в этом случае ваши умозаключения кажутся мне сомнительными. – Он еще раз потер щетину на подбородке. – Наблюдение за Максвейном мы продолжим на всякий случай. Но я решительно против нового свидания с ним – не дай Бог ваше интуитивное предположение окажется правильным! Мы с Вернером можем заглянуть к нему еще разок, чтобы проверить его алиби в ключевые дни. Разумеется, это насторожит Максвейна; он поймет, что мы не забыли про него, что мы наблюдаем за ним. – Фабель вздохнул. – По совести говоря, я уверен, что насчет Максвейна вы, Анна, заблуждаетесь. Прямых доказательств против Витренко пока нет, однако косвенные свидетельства говорят о том, что именно он совершил все эти преступления.
Ну, может быть, это такая эпоха была, те годы, 70-е. Не было вечера, чтобы кто-то не пришел показать картину, спеть песню, рассказать сценарий, пригласить на спектакль…
– Знаю, – кивнула Анна. – Против очевидного мне нечего возразить. Спасибо, что вы не отвергаете с порога мои подозрения насчет Максвейна.
Был период очень интересный, конечно. И потом, Володя все время творчески рос, и все время у него назревали какие-то новые этапы жизни.
Фабель внимательно посмотрел на Анну. У нее был измученный вид. Фабель лично никогда не работал под прикрытием, но знал, какой это адский труд. Истощает и физически, и эмоционально. В памяти всплыло лицо Клугманна в комнате для допросов полицейского участка на Давидштрассе. Тогда ему показалось, что нездоровый вид и красные глаза Клугманна – результат злоупотребления наркотиками. На самом деле это было скорее всего следствием нескончаемого стресса. При вскрытии трупа Клугманна нашли следы приема амфетаминов – очевидно, бедняга пытался снять напряжение при помощи успокаивающих средств. У Анны был сейчас такой же нездоровый вид и красные глаза, обведенные темными кругами.
Рязанов. Он из певца улицы стал, в общем, певцом страны. Вот вы это вдруг почувствовали или постепенно?
Влади. Нет, это происходило на глазах. Рос не по дням, а по часам, как говорится. Просто удивительно рос.
– Вот что, Анна, – сказал Фабель, – я освобождаю вас от всех обязанностей на двадцать четыре часа. Идите домой и отоспитесь как следует.
Рязанов. Расцвел творчески… Марина, а какие у него отношения складывались с чиновниками, с бюрократами? Среди них у него были поклонники?
Суббота, 21 июня, 10.00. Управление полиции, Гамбург
Влади. Если бы у него не было среди них, как вы говорите, поклонников, он бы вообще никогда не выехал из Советского Союза. Он никогда не смог бы выступать.
С утра, после нескольких часов сна и холодного освежающего душа, Фабель чувствовал себя не столько бодрее, сколько собраннее.
Были люди, которые его все-таки любили и поддерживали.
Как и договаривались, Вернер Мейер в начале девятого доставил в управление Вольфганга Айтеля, а команда под началом Пауля Линдеманна – его сына. Отца и сына посадили в разные комнаты для допроса, но оба наотрез отказались вести беседу без своих адвокатов. Оба негодовали, бесновались и грозили самыми страшными карами «распоясавшимся полицейским». И Фабель знал: если не удастся с ходу обогатить следствие новыми фактами, уличающими Айтелей, то начальство задаст ему такую головомойку, что мало не покажется.
Но в основном ему, конечно, не давали спеть ни по радио, ни по телевидению, и он мало снимался почему-то. Для такого уровня актера все-таки странно, что он снялся не очень много. Нет, ему было нелегко, конечно. Ему было нелегко.
Сила миллионеров Айтелей была видна хотя бы по тому, что в холле управления уже топтался десяток адвокатов во главе с маститым Вилфридом Ваалькесом. Фабель прорысил через просторный холл так быстро, что адвокаты, бросившись к гаупткомиссару, догнали его только у лифта. Фабель крикнул весело: «Доброе утро, герр Ваалькес!» – заскочил в кабинку и был таков. Вслед ему неслась возмущенная тирада Ваалькеса.
Рязанов. Но это его не озлобило.
Влади. Я, вы знаете, думаю, что надо все-таки слушать то, что он сам писал об этом, по любому поводу. Потому что он на все ваши вопросы уже ответил…
Фабель позвонил из своего кабинета Вернеру Мейеру в комнату для допросов:
– Там внизу чертова уйма адвокатов. Скажите Айтелю, что он имеет право на одного. То же касается и его сына. И потом передайте обоих Айтелей ребятам из отдела финансовых и корпоративных преступлений. Пусть они их для нас разогреют.
Затем Фабель набрал номер Сюзанны в Институте судебной медицины. Накануне вечером он позвонил ей сразу после Шпейхерштадта и был поражен искренней тревогой в ее голосе, даже испытал приятный укол вины за то, что кого-то заставляет беспокоиться. Уж сколько лет никто не волновался за его жизнь – разумеется, кроме подчиненных, которым по службе положено переживать за начальника… Фабель заверил Сюзанну, что все в полном порядке, но ему нужно опять в управление полиции, и ей придется спать одной.
Я несла свою Беду
По весеннему по льду.
Обломился лед — душа оборвалася,
Камнем под воду пошла,
А Беда, хоть тяжела,—
А за острые края задержалася.
И Беда с того вот дня
Ищет пό свету меня,
Слухи ходят вместе с ней — с Кривотолками.
А что я не умерла,
Знала голая ветла
Да еще перепела с перепелками.
Кто ж из них сказал ему,
Господину моему, —
Только выдали меня, проболталися.
И от страсти сам не свой
Он отправился за мной,
Ну а с ним — Беда с Молвой увязалися.
Он настиг меня, догнал,
Обнял, на руки поднял,
Рядом с ним в седле Беда ухмылялася…
Но остаться он не мог —
Был всего один денек,
А Беда на вечный срок задержалася…
Теперь он звонил посоветоваться – обсудить свою новую версию о Витренко.
– Что ж, звучит правдоподобно, – сказала Сюзанна без особого убеждения в голосе.
– Что ты можешь против этого возразить?
А теперь мне предстояла встреча с близкими друзьями Высоцкого. Но как определить, кто был более близок?
– Да вроде нечего. Думаю, ты прав. В основном. Никаких профессиональных аргументов в голову не приходит. Смущает только количество участников.
– Что ты имеешь в виду, Сюзанна?
К кому питал он больше душевной склонности? Тем паче когда умирает крупная личность, оказывается, что друзей невероятное количество. О большинстве из них покойный зачастую даже не подозревал. Но о тех троих, с кем предстояло мне встретиться, разногласий среди окружения Высоцкого, пожалуй, не было. Этих трех все называли одними из самых близких друзей: актер Всеволод Абдулов, кинорежиссер. Станислав Говорухин, золотоискатель Вадим Туманов. Конечно, этот отбор был произволен, и немало еще людей, с которыми Володя действительно дружил, могли бы принять участие в нашем разговоре. Но, как говорится, нельзя объять необъятное. Тем более телевизионная передача имеет свои жесткие рамки. Пока подтягивались Абдулов и Говорухин, мы начали беседу с Вадимом Ивановичем Тумановым. Разговаривали мы на кухне в квартире Высоцкого, где Володя проводил с друзьями не одну ночь, рассказывая, слушая, споря, где он знакомил их со своими новыми песнями.
– Получается, что наш серийный убийца действует не в одиночку. Или даже вообще не действует, а просто руководит убийствами. Помнишь знаменитого Чарлза Мэнсона в Америке? Массовые убийства в двух домах. При этом в первый дом Мэнсон даже не заходил. А из второго улизнул до начала резни, отдав приказ уничтожить связанных жертв после его ухода. Строго говоря, Мэнсон никого собственными руками не убивал. Он был манипулятором, вдохновителем кровавых актов.
Вадим Иванович — человек колоритный, самобытный, интересный, с трудной судьбой. В двадцать два года был арестован и попал на Колыму. А после смерти Сталина, когда пришла для него свобода, так и остался на Колыме, возглавил старательскую артель по добыче золота. После рассказов Туманова о своих побегах из лагеря Высоцкий написал песню:
Фабель обдумывал слова Сюзанны. Дело Мэнсона он когда-то досконально изучал. Этот негодяй сплачивал свое «семейство» сексом – спал со всеми женщинами в своей группе. Точно так же улавливал души своих поклонниц и Свенссон – спал с ними, превращал в слепое орудие. Так было и с Марлис Менцель, и с Гизелой Фром. Фабель помнил, что в общении с Гизелой он постоянно чувствовал невидимое присутствие Свенссона. Было тяжко видеть, до какой степени она марионетка этого безжалостного чудовища.
Вадиму Туманову
Фабель громко вздохнул, отгоняя призраков прошлого.
– Я тоже пока теряюсь в догадках, Сюзанна, – сказал он. – В данный момент мне кажется, что Витренко убивал собственными руками. Если я прав – он воспринимает себя прямым наследником Кровавого Свена, великого любителя приносить человеческие жертвы. Был такой король у викингов, заслуживший прозвище Кровавый. И нужно сильно постараться, чтобы получить такое прозвище от кровавых головорезов! Предтеча российского Ивана Грозного!
Фабель слышал взволнованное дыхание на другом конце провода.
Был побег «на рывок» —
Наглый, глупый, дневной.
Вологодского с ног
И — вперед головой!
И запрыгали двое, —
В такт сопя на бегу,
На виду у конвоя
Да по пояс в снегу.
Положен строй в порядке образцовом,
И взвыла «Дружба» — старая пила,
И осенили знаменьем свинцовым
С очухавшихся вышек три ствола.
Все лежали плашмя,
В снег уткнули носы.
А за нами двумя —
Бесноватые псы.
Девять граммов горячие,
Как вам тесно в стволах!
Мы на мушках корячились,
Словно как на колах.
Нам — добежать до берега, до цели,
Но свыше — с вышек — все предрешено.
Там, у стрелков, мы дергались в прицеле,
Умора просто, до чего смешно.
Вот бы мне посмотреть,
С кем отправился в путь,
С кем рискнул помереть,
С кем затеял рискнуть.
Где-то виделись будто.
Чуть очухался я,
Прохрипел: «Как зовут-то?
И какая статья?»
Но поздно — зачеркнули его пули
Крестом: в затылок, пояс, два плеча.
Ая бежал и думал: «Добегу ли?» —
И даже не заметил сгоряча.
Я к нему, чудаку:
Почему, мол, отстал?
Ну, а он — на боку
И мозги распластал.
Пробрало! Телогрейка
Аж просохла на мне.
Лихо бьет трехлинейка —
Прямо как на войне.
76 Как за грудки, держался я за камни.
Когда собаки близко — не беги!
Псы покропили землю языками
И разбрелись, слизав его мозги.
Приподнялся и я,
Белый свет стервеня,
И гляжу: «кумовья»
Поджидают меня.
Пнули труп: «Сдох, скотина!..
Нету проку с него».
За поимку — полтина,
А за смерть — ничего.
И мы прошли гуськом перед бригадой,
Потом — за вахту, отряхнувши снег.
Они — обратно в зону, за наградой,
А я — за новым сроком за побег.
Я сначала грубил,
А потом перестал.
Целый взвод меня бил,
Аж два раза устал.
Зря пугают тем светом:
Тут — с дубьем, там — с кнутом.
Врежут там — я на этом,
Врежут здесь — я на том.
Я гордость под исподнее упрятал —
Видал, как пятки лижут гордецы!
Пошел лизать я раны в лизолятор,
Не зализал — и вот они, рубцы.
Надо б нам вдоль реки —
Он был тоже не слаб, —
Чтоб людям не с руки,
А собакам — не с лап.
Вот и сказке конец:
Зверь бежал на ловца —
Снес, как срезал, ловец
Беглецу пол-лица.
Все взято в трубы, перекрыты краны,
Ночами только ноют и скулят…
Но надо, надо сыпать соль на раны,
Чтоб лучше помнить: пусть они болят.
– Бога ради, будь осторожен, Йен. Смотри в оба!
В полдень в кабинет заглянул Вернер Мейер и доложил, что четыре следователя из отдела финансовых и корпоративных преступлений работают парами с Вольфгангом и Норбертом Айтелями.
Рязанов. Вадим Иванович, как случилось, что вы встретились? Вреда бы вы вращались в разных мифах совсем.
– Их шеф Маркманн считает, что дело не выгорит, – хмуро добавил Вернер Мейер. – Из Айтелей ничего не вытащить, а на основе имеющихся общих подозрений прокуратура не даст «добро» на обыск в их офисах. С другой стороны, если мы не получим доступа к документам в компаниях «Галиция трейдинг» или «Айтель импортинг», нам не продвинуть дело дальше общих подозрений. Замкнутый круг.
Туманов. Познакомились в 73-м году. В общем-то, не случайно, я стремился к этому. Меня познакомил человек, которого сейчас уже, к сожалению, нет. Ая до этого слышал и уже любил песни Высоцкого. Было в них для меня что-то родственное. Очень точно о Колыме писал. Я потом очень удивился, когда узнал, что он совершенно не бывал в этих местах.
Фабель понимающе кивнул. Ему уже звонил главный прокурор Хайнер Гётц – интересовался, достаточно ли серьезны основания для допроса таких заметных общественных фигур, как Айтели. Фабель работал бок о бок с Гётцем много лет и уважал его. Гётц всегда действовал осторожно и методично и не любил спрямлять углы, когда в следствии что-либо не вытанцовывалось. Фабель знал также и то, что Гётца на пушку не возьмешь: ему нельзя скормить плохо обоснованную версию в надежде на то, что второпях он ни в чем не разберется. Поэтому Фабель крепко рисковал, раскручивая историю с Айтелями, не имея на руках серьезных улик. Единственное, чем мог помочь Гётц, – это не давить, немного помешкать в рамках предоставляемого законом времени и дать гаупткомиссару некоторую свободу действий. В этой ситуации Фабель и не заикнулся о своем желании задержать Максвейна на основе туманных подозрений. Глупо попусту напрягать прокурора. Возможно, Максвейн и без ареста пойдет им навстречу и расколется.
Рязанов. А что вас все-таки объединило? И по возрасту разные, и по образу жизни.
– Ребята Маркманна откровенно говорят, что им не за что зацепиться, – добавил Вернер Мейер. – Они работают без настроения. Им нужны факты и документы…
ТУМАНОВ. Это сложный вопрос, я, наверное, не смогу даже ответить. Как обычно дружат люди? Много у нас тем было, интересующих нас обоих. Много разговоров.
Фабель остановил его жестом, снял телефонную трубку и набрал номер сотового телефона старшего Витренко. Тот ответил хоть и с акцентом, но на безупречном немецком:
Здесь, в квартире, бывали еще Слава Говорухин, Сева Абдулов. Споры получались. Мы о чем-то говорили, говорили. Спохватимся — уже утро. Разбегались, а назавтра снова.
– А, герр Фабель. Добрый день. Не ожидал, что вы позвоните так скоро.
О Володе говорят, что он хорошо заваривал чай, это совершенно неправильно. Он заваривал его как попало, просто много сыпал из разных банок. Когда хвалили его чай, он мне подмигивал, что вроде да. Просто сыпал много из разных банок, и получалось наваристо.
Фабель изложил свою проблему: тупик в деле Айтелей и угроза неприятностей со стороны прокуратуры.
Рязанов. Скажите, у Волсщи были при жизни враги или, скажем, люди, которые его не любили?
– Мне нужны полновесные факты, чтобы задержать Айтелей и обыскать их офисы. Только через Айтелей мы можем выйти на организацию вашего сына.
Украинец долго не отвечал, затем произнес:
– В данный момент ничего интересного я вам сообщить не могу. Попробую что-нибудь выяснить до вечера. Давайте встретимся сегодня в восемь часов на складе в Шпейхерштадте.
Туманов. У Володи было, думаю, очень много врагов. Вы знаете, это сложная тема, а особенно, наверное, в мирю писателей и поэтов. Здесь, мне кажется, особо.
Фабель повесил трубку и с решительным видом сказал Вернеру Мейеру: