На третий день Каспар встает с постели и смотрится в зеркало. Кожа опять наросла, он похож сам на себя, он снимает повязки.

Лэрке купила журнал. В нем фотография белого дворца и сплетни о том, что король уехал обратно в свой дворец в городе. Люди боятся самого худшего, пространство вокруг дворцовой площади огорожено лентами в желтую полосу.

Каспар вздыхает и свертывается клубком в своей постели. Лэрке перетащила матрас Руска в его комнату и устроила себе постель на полу. Теперь, когда лицо Каспара полностью покрыто тонкой и непрочной кожей, он тянет ее к себе. Она, кажется, удивлена, что у него столько силы.

— Лэрке, — с улыбкой произносит он.

Она улыбается ему в ответ, немного смущенно. Ягненок возится в прихожей, Лэрке быстро выглядывает туда, словно боится, что животное подглядывает.

— Ты мне очень нравишься, — говорит Каспар.

Она что-то шепчет, кажется, «и ты мне». Он гладит ее по спине, опрокидывает ее на бок и трогает голубую бархатистую блузку.

— Я немножко потрогаю, — говорит он.

Она кивает и дает ему добро. С закрытыми глазами и трясущимися руками он расстегивает блузку. Каспар думает, что груди у нее, наверное, очень красивые, а кожа шелковистая, как в его снах, и что бедра круглые и упругие. Он снимает с нее блузку, долго возится с длинной юбкой из тафты и тонкими, как паутина, чулками. Трусы у Лэрке очень маленькие, просто пара шнурочков. Он ложится на нее и открывает глаза.

Груди обвисли как мешки, живот жирный, рыхлый, с полопавшимися сосудами. Над грудями проступают длинные сине-зеленые вены. Лэрке быстро прикрывается одеялом и отпихивает его руки. Член опускается, у Каспара в животе странная пресыщенность. Она смотрит на него.

— Прости, — говорит он, — я, наверно, все равно не смогу, может, в другой раз?

— Ничего, — говорит она, — я тоже никогда не думала, что между нами может что-то быть.

Лэрке кидает одежду на место, пожимает плечами и недолго смеется. Она встает, смотрится в зеркало и поправляет волосы.

— По крайней мере, мы ушли от короля и от всего остального, — говорит она.

— Да.

— А еще мы подружились.

— Вот именно.

Она кивает, оборачивается и улыбается.

— Какие у тебя планы на завтра? — спрашивает Каспар.

— Никаких.

— Я еду в город, — говорит он. — Тебе не хотелось бы поехать со мной?



Они вместе готовят ужин. Мир удивительно тих, несмотря на блеянье овец. Как долгий звук, к которому люди привыкают и больше не слышат. Они спят в кровати Каспара, обнявшись, но не крепко. Он не просыпается, когда она поворачивается на другой бок. Она не просыпается, когда он поворачивается на другой бок.

Наутро они съедают все, что есть в холодильнике, и собирают свои скромные пожитки. Лэрке и Каспар стоят в верхней одежде и смотрят на ягненка. Его нельзя оставлять здесь, но водитель вряд ли пустит его в автобус. Каспар садится на пол, хватает ягненка за задние ноги, коротко состригает шерсть и медленно свертывает его, словно меховой коврик. Он слегка брыкается и издает слабый звук выдоха, когда из него выжимается воздух. Ягненок вполне поместится в лаковую сумочку Лэрке, голова наружу, он чуть-чуть вращает глазами. Лэрке хочет что-то сказать, да что тут говорить?



Они садятся в автобусе сзади и подсмеиваются над черными овцами Страдивариуса и местными пестрыми, которые бегают повсюду и спариваются. И на бензоколонке, и перед закусочной, и под навесом автобусной остановки, и при входе в супермаркет. А народ стоит и смотрит. Овцы Страдивариуса — породистые овцы, и какому хозяину не хочется, чтобы к его поголовью прилилась их кровь?

Когда они выезжают из города и едут по горам, Каспар смотрит, не покажется ли София.



Над Каспаром и Лэрке высятся дома большого города. На улице много народу, потому что светит солнце и сегодня последний выходной на Троице. Народ глазеет, Каспар прячет свое недавно отреставрированное лицо под капюшоном и очками. На Лэрке все та же голубая бархатная блузка и юбка из тафты.

Когда солнце заходит и по улицам ползут тени, Лэрке спрашивает, где они будут ночевать.

— Я, кажется, знаю одно местечко, — говорит он.

Они идут мимо концертного зала, к квартире матери. Некоторое время они стоят на другой стороне улицы и смотрят на ее окна. Горит только маленькая лампа в гостиной, которую мать оставляет, когда ее нет дома. Они переходят улицу наискосок, и он читает таблички с именами на дверях. Имя матери еще здесь, и они проходят через ворота во двор.

Калитка скрипит, когда он тянет за ручку. Дует вечерний ветер, трава высокая и сырая. Каспару холодно. Лэрке развертывает ягненка, чтоб он немного побегал по двору. Он отряхивается, распрямляя шерстку, и нюхает цветы, которые светятся белым в весенней ночи. Лэрке открывает рот, чтобы спросить о чем-то, но он притворяется, что не замечает. Она закрывает рот и пинает ногой траву.

Каспар заслоняется ладонью и смотрит сквозь стеклянную дверь квартиры матери, узнает шторы, диван и книжные полки. На обеденном столе — ваза с увядшими цветами.

— А может, влезем туда? — говорит Лэрке. — Мне так нужно помыться, я с утра не успела.

Каспар не отвечает, зато открывает сарай и достает садовую мебель. От диванных подушек запах сырой и кислый. Он ставит раскладушку между сараем и кустом сирени. Они ложатся, тесно прижавшись друг к другу, а подушки кладут на себя и под себя. Ягненок запрыгивает к ним и лежит в ногах, как тяжелый меховой коврик. Вскоре Лэрке расслабляется рядом с ним. Она дышит глубоко и ровно.

Каспар чувствует запахи из квартиры в саду, они просачиваются на улицу из-под стеклянной двери. Это особый запах детства, который обычно не чувствуешь, пока не переселишься из родительского дома. А потом хочешь наполнить им целый мешок и хранить вечно. Это запах мамы, ее духов, еды, цветов и чистящих средств. У Каспара, наверное, тоже есть собственный запах, но он носит его с собой повсюду, поэтому никогда не узнает, какой он. Комары жужжат в воздухе, но не кусаются. Цветы в саду покачиваются на ветру и светят, как разноцветные фонарики или лица в зеленой ночи.

Каспар глядит на звезды, маленькие солнца, которые больше, чем наше земное солнце. Пальцу щекотно, когда он поднимает его и указывает на звезды. Каждая звезда — часть узора, но они так далеко друг от друга, что сами не видят этого. Каспар поворачивается в раскладушке и замечает звезды-близнецы Кастора и Поллукса, которые расположены вплотную друг к другу и светят ярко. Каспар смотрит на них в упор, а они смотрят в упор на него. Звезды смотрят как глаза короля, когда он увидел чужое лицо Каспара. Не зло, не по-отечески, а как-то совсем по-другому.

Он окидывает взглядом сад, там так много воспоминаний. Вот здесь стоял садовый столик, вот здесь одно время была живая изгородь из роз. А вот в этом углу распускались первые весенние цветы. В самом дальнем конце был памятник дрозду, — может, он все еще там? Ведь его имя написали лаком для ногтей.

Когда мама обнаружила, что дрозд мертв и что Каспар плакал, скрывая свою ложь, она долго-долго смотрела на него. Воздух дрожал, она была — черная грозовая туча, которая не станет медлить с метанием молний. Она плевалась и шипела.

«Я не знала, что ты умеешь врать, ты меня дурачишь, у тебя от меня какие-то тайны!»

Немного покричав, она замолчала. Мама заглянула в себя и сразу переменилась. Она долго смотрела, и ее взгляд отражался в глазах Каспара. Они непоколебимо стояли друг перед другом, и мама видела в нем что-то, чего он сам не видел. Она смотрела не так, как мать смотрит на своего сына, а как-то по-другому. В этом взгляде было что-то, что выходило за пределы кровных уз.

«Я ошиблась, — сказала она, — все врут».

Она глубоко вдохнула, словно хотела что-то ему рассказать, но Каспар больше не слушал. Он уже был на улице, а вернулся только вечером. Мама крепко обняла его и сказала, что она его любит.

Теперь Каспар знает, что мать солгала еще больше, чем он. Он знает, что она, наверное, все время хотела рассказать ему, кто его отец. У нее был точно такой же взгляд, как у короля тогда на горе. Такой взгляд может быть только у человека, который впервые в жизни не чувствует одиночества.

Каспар крепко прижимает руки к глазам и свертывается клубком на раскладушке.



С улицы доносятся утренние звуки. В саду чирикают птицы, скоро встанут соседи и пойдут на работу. Каспар и Лэрке не могут здесь оставаться, соседи увидят их, хотя днем они и прячутся в сарае. Лэрке подходит к стеклянной двери и смотрится в нее, как в зеркало, поправляет платье и укладывает волосы.

— Надо раздобыть завтрак, — считает она.

Каспар свертывает ягненка и кладет в сумку.

В булочной они покупают еще и глянцевый журнал. В парке они садятся на скамейку и читают.

«Затишье перед бурей, — написано на первой странице. — Обнаружен летний дворец короля, к нему устремляются толпы туристов, но со стороны двора нет никаких комментариев. Согласно источникам, близким к Его величеству, король находится в этом дворце. Полиция опасается вспышек гнева, и местность вокруг дворца патрулирует большой наряд полиции, чтобы защитить граждан от нападений со стороны короля».

Каспар и Лэрке жадно глотают хлеб. В журнале еще что-то написано о «загадочном овцеводе Софии». Ее кто-то видел мельком за пределами Форехайма.



— Все нормально, — говорит Лэрке, — я поеду с тобой в больницу к твоей маме.

Каспар покупает красивый букет.

Белое здание больницы стоит на склоне горы в окружении елей. Каждый раз, когда автобус останавливается и двери открываются, он чувствует резкий масляный запах. Лэрке сидит, уставившись в одну точку перед собой, и пытается заставить ягненка лежать смирно.

Каспар навещал мать во все времена года. В каждом дереве тревога, каждый поворот напоминает о страхе и надежде. Он вглядывается в гущу темных елей: нет ли где знака? Он так часто бывал здесь, что видел приход весны семь раз. Он видел, как опадают осенние листья и приходит зима со льдом.

Автобус останавливается у больницы сам, даже не надо нажимать кнопку «Остановка по требованию». Там всегда кто-то выходит, и сразу видно, кому в родильное отделение, кто приехал навестить больного, а кому просто на дежурство. Каспар кивает водителю, тот узнает его, хотя на нем и надет капюшон.

Это лучшая в городе больница с цветочными вазами и картинами на стенах. Здесь хотят работать все медсестры. Каспар и Лэрке поднимаются на лифте на последний этаж. Из гостиной для пациентов открывается головокружительный вид. Здесь он так много раз сидел в ожидании того, пока мать приведут в порядок. В этом белом мире он снимает капюшон и очки. Их встречает медсестра.

— Каспар, — говорит она.

Лэрке сжимает морду ягненку, чтоб он не заблеял.

— Это хорошо, что ты пришел. Мы тебя долго ждали. Так интересно, что она тебе скажет. Были и улучшения, и ухудшения. Но на этот раз, не дай бог, конечно…

Медсестра переходит на шепот:

— …все может кончиться. Будь готов к тому, что она сильно исхудала. Она спала, но, наверно, сейчас уже проснулась. Пойдем к ней.

Медсестра медленно движется по коридору, они за ней, освещение меняется, за окнами проплывают тучи. Она останавливается и делает им знак рукой.

— Ты можешь войти, — говорит она.

Лэрке ударяет ягненка, так сильно, что он прячет голову. Лэрке с отчаянием смотрит на Каспара, улыбается легкой улыбкой и машет рукой, словно чувствует, что ей тоже не помешал бы букет.



Окно стоит открытым, чтобы выветривался кислый запах. Каспар медленно подходит к кровати, мать поднимает голову и смотрит невидящими глазами.

— Что? — ворчит она.

Ягненок ворочается в сумке, его шерсть растет. Сумка разваливается по швам, ягненок выпрыгивает и подбегает к постели матери. Она шикает на него, у нее тоже змеиные глаза.

— Кыш, — говорит она, — уйди!

Но он не уходит и ложится под кровать. У Каспара прихватывает живот, Лэрке грызет ногти.

— Мама, — говорит он.

Она пытается быть резкой:

— A-а, Каспар, не прошло и полгода… Не очень-то хорошо почтовое ведомство работает, как я погляжу.

Она выдерживает паузу и ловит ртом воздух.

— Тебе повезло, что ты еще застал меня в живых. Ты не представляешь, каково это: лежать здесь день за днем. Сам-то ты мотаешься по этой горе и портишь себе кожу. Не будешь беречься — кончишь так же, как я.

Он откашливается и кивает. Долгая пауза.

— Когда я писала тебе письма, я так много хотела рассказать, а теперь не знаю, смогу ли.

Когда мать говорит, у нее изо рта брызжет слюна. Медсестры рассказывали, что иногда под конец болезнь поражает мозг. И тогда люди становятся или как ангелы — робкие, верующие, или вредные.

— Со мной Лэрке, — говорит он.

Лэрке приближается на шаг.

— Твое лицо мне знакомо, — говорит мать.

— Она очень хорошо играет на флейте.

У матери на щеках проступает легкий румянец, Лэрке посылает Каспару раздраженный взгляд, но остается стоять.

— Лэрке… когда-то была флейтистка по имени Лэрке. Я читала о ней все-все. Она должна была дать в нашем городе концерт. Я полдня стояла в очереди за билетами. Но перед самым концертом она упала в обморок, и нам пришлось возвращаться домой. Я никогда не слышала Лэрке вживую. У меня есть диск, но это не то.

Лэрке чуть-чуть отступает, глаза матери затуманиваются. Она долго лежит тихо, и они уже собираются уходить, потому что думают, что она заснула. Вдруг она поднимает голову и смотрит на него.

— Я много думала, Каспар, — говорит она, — ведь здесь больше делать нечего. Я подумала, что лучше всегда говорить правду.

Мать делает глубокий выдох, в легких шумит.

— Один из моих самых больших заказов был — обставить залы для короля. Эта работа сулила массу другой работы. После этого я ни в чем не испытывала недостатка, хотя я была одна с тобой на руках.

Мать пытается сесть, Каспар подкладывает ей подушку.

— Я решила, что тебе надо знать, кто твой отец.

— А я не хочу знать, кто мой отец.

— Ты же всегда хотел.

— Нет!

— Я все собиралась сказать тебе, с тех пор как ты был маленьким. Может быть, ты когда-нибудь сам узнал бы его лицо в своем. Ведь за нами охотились журналисты. Я так сильно любила короля, что могла смотреть ему прямо в душу. Не думаю, чтоб кто-нибудь другой когда-нибудь на него так смотрел. Он был нездоров, он не выносил, когда на него смотрели, чужие взгляды медленно пожирали его. Он хотел было отречься от престола, но на него смотрели бы и после этого, ведь он такой известный. Король хотел жениться на мне, но когда я обнаружила, что беременна, мне пришлось выбирать.

Она тяжело вздыхает.

— Я выбрала тебя, Каспар, потому что ты был внутри меня. Я не хотела для тебя такой участи, как у твоего отца. Я такой участи никому не желаю. Я ушла от него, и через некоторое время его болезнь обострилась так, что это стало заметно всем.

Когда ты родился, я держала тебя в четырех стенах, чтоб тебя никто не увидел и не узнал. Ты был очень бледный, и иногда я думала, что ты, наверно, альбинос. Я почитала разные книги и наконец отвела тебя к врачу. Он сказал, что он не специалист и в данный момент ничего не может об этом сказать. Тогда я швырнула ему на стол книги, которые прочитала, и сказала, что тогда пусть начинает учиться. Врач очень глубоко вздохнул, когда мы вышли из дверей. А что он на следующий день едва не умер от закупорки сосудов, об этом я не подумала. Потом я слышала, что он долго ощущал усталость.

Мать откашливается и борется с воздухом.

— Мне разрешили посмотреть в твою медицинскую карту, и там я увидела, что он поставил тебе диагноз «альбинизм». Тогда я успокоилась. Это была во многих отношениях удача. Тогда тебе надо было все время сидеть дома, а когда мы выходили на улицу в солнечную погоду, тебе надо было надевать шляпу и очки. А в пасмурную погоду, когда тебе можно было ходить с открытым лицом, люди замечали только то, что у тебя очень белая кожа. Они не видели в упор, что ты чем-то похож на короля.

Мать вздыхает.

— Однажды я стала волноваться, что люди так глазели на твою белую кожу. Вдруг и тебя бы так же пожрали. Но на тебя смотрели не таким взглядом, как на твоего отца. О короле читали в популярных журналах и о его личной жизни что-то знали. А когда ты шел по улице, то у тебя было просто необычное лицо. И чужие взгляды не вонзались слишком глубоко.

— Мама, — шепчет Каспар, — этого мне знать не надо.

— Всем надо знать, кто их отец, — говорит мама.

— У меня были отцы. И дедушка, и еще один. Его уже нет в живых, он был почтальоном, как я.

— Я тебе рассказываю о твоем отце, чтобы у тебя был шанс выбрать, — шепчет мать. — Это дети могут жить в неведении, а взрослые должны знать. У тебя есть шанс получить в наследство целую страну. Ты поднимешься выше всех, ты…

Голос матери срывается, она роняет руки на одеяло и хватает ртом воздух. Каспар дергает за шнурок, Лэрке ловит ягненка и заталкивает его в сумку. Прибегает медсестра и делает матери укол.

— Выйдите со мной, — шепчет она.

Каспар и Лэрке заходят в комнату для медперсонала. Медсестра рассказывает, что рак прогрессирует. В каждой капле крови его след, в каждом органе образовалась опухоль. Тело — бомба с часовым механизмом, нацеленная сама на себя.

— Единственное, что мы можем, — это как следует ухаживать за ней, — говорит медсестра, — и конечно, надеяться на чудо. Самое лучшее, что можно сделать, — завести музыку. Она купила себе плеер и постоянно слушает один и тот же диск. Ты бы видел ее, когда ее щеки покрываются румянцем, а глаза сами закрываются! Тогда с ее лица вдруг исчезает боль.

Каспар кивает и начинает плакать. Он так плачет, что его рубашка промокает насквозь. Его никто не унимает, медсестра и Лэрке просто сидят и смотрят. Когда он прекращает, Лэрке вытирает ему лицо. Она берет его под руку, и они выходят из больницы.



Лэрке почти ничего не говорит, она только держит Каспара за плечо и гладит ягненка. К вечеру она поднимается с раскладушки в саду и отправляется на поиски телефонной будки. Она знает одного музыканта из оркестра, он иногда сдает комнату.

Лэрке быстро возвращается.

— Мы можем въехать прямо сейчас, — говорит она.



Когда они идут по улице, народ смотрит на них. Каспар и Лэрке идут тесно прижавшись друг к другу, словно у них одно тело.

Музыкант приветствует их коротким рукопожатием, его зовут Джек, он играет на фаготе. Джек шепчет: «Добро пожаловать», а Лэрке говорит, что он никому не должен разбалтывать, что они здесь.

Джек ставит на стол чай и сосиски и притворяется, что он не видел ягненка. Он одет в черный блейзер, живот у него слегка округлившийся, возраст в целом неопределенный. Джек ставит Баха, а когда Каспар спрашивает, нет ли у него стакана воды, опрометью мчится на кухню.

Джек и Лэрке обсуждают интерпретацию Баха. Не слишком ли тяжелы смычки, ошибся ли виолончелист в указаниях темпа в бурре, или он в принципе закоснел в венском классицизме. Каспар собирается ложиться спать.

— Ах, — извиняется Джек, — не хочу вас задерживать своей болтовней.

— Я уже давно ни с кем не разговаривала на профессиональные темы, — усмехается Лэрке.

Каспар входит в комнату и откидывает одеяло на кровати для гостей, вскоре приходит и Лэрке, и они ложатся в потемках.

— Ты мне немножко не поиграешь перед сном?

— Нет, — отвечает Лэрке.

Он долго лежит без сна. В глубине сознания он все еще бродит по горе. До него доносится запах лишайника и ивы. Он слышит, как под ногами гремят мелкие камешки.



Каспар навещает мать через день. Лэрке всегда с ним, но она молчит. Свои концертные одеяния она положила в выдвижной ящик под кроватью. Вместо них она купила себе черную юбку и блузку.

Иногда мать встает с постели. Она вышагивает на своих длинных ногах, как олень, и хватается за стены и дверные косяки, чтоб не упасть. Она дает Каспару деньги на лучшие духи и посылает его в банк, где в сейфе хранятся ее украшения. И вот она сидит в общей комнате, вышивает шелковыми нитками и хочет только шампанского и устриц, хотя она и не переживет отравления моллюсками. Каспару приходится быть с ней, он улыбается и глотает серые слизистые комочки, которые булькают в своих раковинах на блюде.

— Ты мой принц, — говорит она, — а я королева нашей страны.

Остальные таращат глаза, поднимаются и уходят.

— Не надо ни с чем смиряться, — шепчет она и посылает им змеиный взгляд, — человек таков, каков он есть.

Матери делают укол и кладут в постель. Каспар разговаривает с одной из медсестер.

— Так печально, — говорит она, — твоя мама хочет столько успеть. Когда она не говорит о концерте знаменитой флейтистки Лэрке, то ей хочется в Японию. Она всегда мечтала сидеть в храме над морем и медитировать. Она говорит, что хотела бы там умереть. Она даже звонила в разные бюро путешествий. Мы пытались ее отговорить, ведь у нее не так много сил. Но она срывается, плачет и говорит, что вольному воля.

Медсестра вздыхает:

— Большинство наших умирающих больных бывают рады, если им удастся выбраться хотя бы на прогулку с семьей в горы в последний раз.



Иногда по вечерам Лэрке вынимает флейту, чистит ее, собирает. Она легонько дует в нее. Как будто ветер овевает углы домов. Каспар садится и слушает.

— Успокойся, я ничего играть не буду. Это так, пальцы размять, — говорит она.



Мать хочет быть в курсе событий, Каспар покупает ей все журналы, какие только существуют. В одном из них статья про Королев поселок, как его теперь называют. Мать крепко вцепилась в журнал ногтями, покрытыми красным лаком, и громко читает. Там сказано, что Управление по лесам и природе собирается сделать все, чтобы сохранить редких овец Страдивариуса, а у коммуны, наоборот, планы проложить к поселку туннель. После того как овцевод София бесследно пропала, местность перешла в распоряжение государства, и оно хочет сделать там заповедник. В журнале интервью с работником и его женой, они рассказывают, как будут проводить свой досуг. Они хотели бы путешествовать и больше ходить в кино.

Король, скорее всего, у себя во дворце. Ларек с пиццей, который, должно быть, заказал король, был замечен у ворот, и кто-то видел, как король в шлафроке сам спускался туда и платил. Полиция до сих пор дежурит у дворца, и многие чувствуют себя неспокойно. И наконец, там написано, что старый почтовый маршрут через Форехаймскую гору упразднили. Теперь, когда там сделают туннель, ходить, скорее всего, будет не по чему.

Каспар выбегает из палаты матери, хлопнув дверью. Он едет домой на автобусе, бросается на кровать и плачет, уткнувшись в Джеков старый матрас. Лэрке гладит его по спине, а Каспар может только издавать странные звуки.



Каспар даже не знает, что у Лэрке с собой флейта. Два дня спустя он стоит и держит мать за руку, и вдруг из другого конца комнаты слышатся звуки. Мать садится на кровати, выпрямив спину.

— Откинься назад, — говорит Лэрке.

Мать в испуге ложится, а Лэрке играет так красиво, как никогда не играла. Каспар видит, как растет дерево и открываются большие дыры. Ангелы летают повсюду, даже там, где нет солнечного света.

— Это же Лэрке, — шепчет мать, — знаменитая флейтистка. Как красиво!

Мать молодеет. Наверное, она становится моложе, чем он когда-нибудь видел. Лэрке играет два часа, облака не движутся, медсестры не заходят, похоже, что мать совсем не дышит. Но когда последний звук выплывает в белую палату, она медленно открывает глаза и снова дышит. Она долго улыбается, а ее глаза превращаются в глаза ребенка. Лэрке незаметно исчезает вон из дверей.

Мать провожает Каспара до самого лифта, ее шаг на удивление тверд.

Дома Лэрке говорит, что нашла жилье, от которого не может отказаться. Каспар, конечно, может оставаться в комнате у Джека. Он понимающе кивает. Она собирает вещи.



Когда Каспар опять приезжает к матери, она уже заказала билет в Японию.

— Пошли, — улыбается она, — такси ждет внизу.

Медсестры стоят в коридоре и прощаются. Они жмут им руки и кивают, все как полагается. На пути к лифту они шепотом говорят ему, что палата матери будет стоять наготове на случай, если они вернутся. Она явно не доберется дальше аэропорта и наверняка повернет назад, едва увидит, как взлетают и приземляются самолеты.

В такси мать рассказывает, что нашла храм, в котором будет жить, и там никто не против, если она у них поселится. Мать и Каспар выходят у аэропорта, мать заводит свой ходунок в вереницу багажных тележек и, спотыкаясь, идет в зал отлетов.

Стюардесса недоверчиво смотрит на них, когда мать подает ей через стойку свой билет.

— Вы сопровождающий? — спрашивает она Каспара.

— Нет, — говорит мать, — я еду одна.

Стюардесса опять смотрит на него, он молчит.

— Но разве у вас нет багажа?

— Да, ручная кладь, — отвечает мать и машет красной лаковой сумочкой.

Стюардесса криво улыбается.

Мать и Каспар стоят друг перед другом.

— До свидания, — говорит она, — писем писать не надо.

— Нет, — говорит он.

Она улыбается; рот большой от всей этой помады. Она целует его, они обнимаются. Ее тело так мало, что может рассыпаться под его руками.

— Прости меня, — шепчет она, — я не умею как следует болеть.

Мать поднимается на эскалатор, а он остается до тех пор, пока она не скрывается из виду. Когда Каспар выходит из зала отлетов, все так тихо. Самолеты с их огромными моторами взлетают и садятся, но он ничего не слышит.



Холодное сердце,
непогоде подставлено тело,
ветер сквозь меня.



Вот что они шепчут.



Ранним вечером он случайно сталкивается с Лэрке на улице. Она спешит, но спрашивает, не хочет ли он билет на концерт сегодня вечером. Ему надо только подойти к билетной кассе и сказать, что он от нее.

Каспар ждет в фойе концертного зала с билетом в руке, но дают третий звонок, и ему приходится идти в зал. По обе стороны от него сидят люди, но Лэрке нет. Он листает программку туда-сюда. Ни один из солистов не носит ее имя. Свет меркнет, и начинается музыка. Лицо Каспара светится, люди с раздражением отворачиваются, он решает: пусть думают что хотят. Лишь когда Каспар закрывает глаза, он может глубоко дышать. Он играет пальцами на колене, следует за звуками музыки, куда им вздумается. Позже он открывает глаза и смотрит на музыкантов, вот они сидят, глубоко сосредоточенные, в своей черной одежде. Каспар ищет то место, где сидят флейтисты, и не верит своим глазам, когда видит, что Лэрке сидит и играет между тремя другими флейтистами. Она смотрит в ноты, как они, и ее игру не отличить от других. Но флейта у нее золотая. Лэрке спокойно сидит среди свистящих, бьющих по струнам, пиликающих и трубящих и стучащих в барабаны людей. Иногда она поднимает глаза от нот, и он понимает, что она все знает наизусть.

Каспар ждет в фойе, Лэрке выходит и обнимает его. Спина у нее взмокла.

— Пойдем со мной, — говорит она и тащит его за собой по черной лестнице.

Они идут темными коридорами, всюду люди, смывающие грим, люди, бродящие с цветами, люди, убирающие свои инструменты. Пахнет пылью, потом и краской. Лэрке открывает дверь в конце коридора.

— Вот моя квартира, — говорит она и поворачивается кругом, — ее для меня нашла моя старая учительница. Она прямо под сценой, мне слышно, как топают наверху. Окон здесь нет, зато мне слышны все концерты, я могу следить за репетициями. Через вентиляционную шахту дует ветер, так что я знаю еще и то, какая погода.

Она кипятит воду для растворимого кофе, они садятся, беседуют о старых временах и смеются. Когда Каспар поднимается, чтобы уйти, она спрашивает о ягненке.

— А что, разве он не у тебя? — спрашивает он. — Когда ты переехала, он исчез.

— Нет, — отвечает она, — я его оставила у тебя.

Они смотрят друг на друга, раскрыв рты.

— Но ведь нельзя, чтоб он бегал по улицам один, — говорит она.



Каспар ходит по своей комнате, хотя там и мало места. Джек оставил на кухонном столе свежий журнал, и он прочитал его. Там большая фотография Софии. Она призрачно крупнозерниста и увеличена во много раз, но на ней определенно она. София идет по дороге из Форехайма в город. Он не видит ее лица, но держится она прямо.



За несколько недель до середины лета Каспар чистит свою униформу, зашнуровывает ботинки и вешает через плечо почтовую сумку. Он убеждается, что письмо от Софии к Мире все еще лежит там, в отделении для непереданных писем. Каспар густо намазывается солнцезащитным кремом, надевает шляпу и очки и идет в солярий «Солнце Мира» за концертным залом. Там пахнет пóтом, кремом от солнца, солью и теплом. Он делает шаг назад.

— Чем могу вам помочь?

За прилавком стоит очень загорелая большегрудая девушка. На ней коротенькая блузка, она улыбается белоснежной улыбкой. Из колонок льется поп-музыка.

— У нас есть спецпредложение на суперсолнце до двенадцати, — говорит она.

— Мне не надо в солярий.

— Гм, — говорит она и смотрит на него.

— Я ищу Миру.

— A-а, шефа. Ее сегодня нет. Мира ездит по всем соляриям и проверяет, все ли в порядке. Когда-нибудь она заедет и к нам.

— Спасибо, — говорит Каспар. — Можно я подожду?

— Да.

Он вытаскивает из автомата бутылку газировки, садится на деревянную скамью и притворяется, что рассматривает журналы. Каспар качает ногой в такт музыке и бросает быстрые взгляды на девушек, которые трясут гривами, бегая на своих длинных ногах, и дезинфицируют солярии.

В журнале статья про короля. Теперь он мало-помалу окопался в своем дворце на месяц. Полиция подумывает метнуть в окно бомбу со слезоточивым газом, чтобы проверить, есть ли там признаки жизни.

Каспар отшвыривает журнал прочь и некоторое время смотрит на посетителей. Сразу видно, кто ходит сюда каждую неделю, а кто пришел впервые. Новички осматриваются, расспрашивают о ценах и как что делать. Они осторожно заходят в кабинки и запираются. Как будто хороший загар на самом деле должен приходить изнутри.

Каспар ждет много дней. Он приходит к открытию солярия и уходит с его закрытием. Теперь девушки уже знают, как его зовут. Они болтают о пустяках и каждый день спрашивают, не хочет ли он позагорать. Это освежит его цвет. Он каждый день отвечает, что загорать в солярии вредно. Это все знают. Каспар спрашивает, слыхали ли они про такую болезнь — альбинизм, она вызывается ферментальным дефектом, когда в организме не хватает тирозиназы: она расщепляет аминокислоту тирозин, которую мы получаем с пищей. Если она не расщепляется, она просто накапливается в теле и вызывает недостаточную пигментацию. Слыхали?

— Не, по-моему, я о таком не слышала, — отвечают девушки, облизывают губы и складывают их трубочкой.

Потом они фыркают и оставляют его в покое на весь день.



Просидев на скамейке почти две недели, он научился узнавать большинство посетителей. Они чернеют от загара все больше и больше. Некоторые — совсем по-африкански. Они выходят из солярия, гордо выпятив грудь.

— Каспар, ну попробуй! — говорят девушки и поводят бедрами в обтягивающих брюках. — Лампу для лица можешь выключить. Хоть на пятнадцать минут, от этого еще никому вреда не было.

Один посетитель проходит мимо и сдает два кусочка черной пластмассы, которые надо класть на глаза в солярии.

— Это лучше, чем темные очки, — говорит одна из девушек, — а то глаза будут как у панды, а это очень некрасиво.

— Каспар, сейчас солярий номер три не занят, — говорит та девушка, которая улыбается больше всех. Она еще иногда подрабатывает моделью. Это вполне понятно.

— Я сейчас его почищу, — говорит она, — иди за мной, я тебе покажу, что и как делать.

Она входит в кабинку, склоняется над солярием и объясняет Каспару, на какие кнопки нажимать. Затем девушка уходит, захлопнув за собой дверь. Каспар знает, что делать. Снять одежду, лечь внутрь, закрыть крышку, надеть пластмассовые наглазники, настроить на лампу для лица и нажать на черную кнопку.

— Раздеться не забудь, — кричит девушка из-за двери.

Каспар чувствует запах ее духов, он стоит совсем тихо, она стучится:

— Не забудь запереть дверь.

Он раздевается, намазывается кремом от солнца, нажимает черную кнопку и остается стоять. По кабинке разливается мерцающий голубой свет. Ему кажется, что его кожа пылает.

— Ты не лег, — кричит девушка, — я твои ноги вижу!

Каспар кричит в ответ что-то грубое, быстро открывает крышку и заползает внутрь. Сине-лиловый свет такой же резкий, как на леднике, только здесь он теплый. Он закрывает глаза и вдруг вспоминает, что забыл пластмассовые наглазники. Каспар пытается расслабиться и не думать о том, что кожа облезет и что будет больно. Едва девушки увидят, что с ним бывает, они перестанут к нему приставать. Кожа чешется.

Через пять минут — все. Он открывает крышку, выскакивает и смотрится в зеркало. В какой-то момент кожа кажется совсем синей. Девушки из солярия стучатся в дверь и спрашивают, хорошо ли ему. Каспар спешит надеть одежду. Ему не больно, просто кожа нагрелась. Как будто посидел у гудящего камина.

Придя домой, Каспар снимает с себя всю одежду. Кожа не обгорела, на ней даже появился какой ни есть загар. Он долго стоит и смотрит себе в глаза.

На следующее утро в семь часов Каспар приходит снова. Он склоняется над глянцевым журналом, чтоб девушки не видели его лица. Вот подходит вчерашняя. Она садится на корточки и смотрит вверх.

— А ты чуть-чуть загорел, — говорит она, — но ты можешь вынести и больше.

— Нет, — говорит он.

— Сейчас у нас есть свободные солярии, но скоро набежит народу, ведь сегодня пятница, и тогда мы не сможем гарантировать для тебя место.

Каспар со вздохом встает. Девушка дает ему пару пластиковых наглазников. Он осторожно касается пальцами ее мягкой руки, входит в кабинку и намазывается кремом от солнца. В этот раз он лежит до самого конца сеанса. Он сжимает глазами черные кружочки и слушает далекую поп-музыку. Каспар плещется в теплой соленой воде, на мгновение ему кажется, что он плавает в голубом море. Он дышит полной грудью.

Вдруг раздается щелчок, и крышка становится холодной, как лед. Из-под перегородок кабинки дует, он мерзнет, встает и моргает глазами до тех пор, пока голубое не исчезает. Сейчас вот-вот заплачет, неизвестно почему. Каспар одевается и пьет много-много газировки.

— Как часто надо загорать в солярии? — спрашивает он.

— Лучше не больше двух раз в неделю, — говорит девушка, пожимает плечом и поводит бедрами.

Он садится на скамейку и ждет, скрестив руки.



Постепенно Каспар решается включать и лампу для лица. Тело постепенно проявляется. Проступает кожа, края лица очерчиваются четче. Некоторые его черты — действительно общие с королем, но в целом лицо — его собственное. Оно вполне симпатичное.

Но что-то здесь все же не то. Он думал, что когда будет лежать здесь, то увидит, как пляшут ангелы. Но похоже, что такое бывает только на настоящем солнце.

Каспар читает журналы и ждет. Там статья про то, где разные знаменитости собираются провести летний отпуск. Миру тоже об этом спросили. Там крупнозернистая фотография женщины на пляже. Журналисты сердиты на то, что Мира, владелица сети соляриев, сама собирается загорать на пляже. Каспар тоже слегка обижен. В соляриях-то что не так? Он спрашивает одну из девушек, что это значит.

— А-а, — говорит девушка с глубоким вздохом, — я об этом тоже слышала. Говорят, Мира теперь стала почитателем живого солнца. Но это ведь гораздо труднее. Солярий можно настроить, чтобы он всегда был на нужной интенсивности, чтоб не обгореть. А с живым солнцем непросто, поэтому и говорится, что перед тем, как пойти загорать на солнышке, лучше ненадолго сходить в солярий. Наша Мира — она крутая, — шепотом говорит девушка. — Однажды она заявила, что основала эту сеть, «Солнце Мира», чтобы люди лучше подружились с солнцем. Ведь у нас в стране так много людей живет под темными горами и не видит дневного света. А когда солнце наконец показывается, то все идет наперекосяк. А Мира сказала, что надо наслаждаться жизнью, выйти на свет, а не забиваться в темноту, как звереныш.

Девушка смотрит в окно.

— Ага, вот и она.

— Где?

— Вон там, в самом конце улицы.



Каспар выбегает на улицу и замирает. Он трясет свою почтовую сумку и слышит, как стучит письмо. Сейчас тот светлый час летнего вечера, когда солнце освещает улицу, как длинный луч прожектора, и жжет, как огонь. Каспар забыл темные очки и толком ничего не видит. Он поворачивается в том направлении, куда указала девушка из солярия, прямо к солнцу.

Между людьми по улице тут и там порхают белые фигуры ангелов и улыбаются. Они летают и касаются лиц людей. Но не похоже, чтоб их видел еще кто-то, кроме него.

И вот Каспар замечает ту, кто, должно быть, и есть Мира.



Красивая загорелая женщина с длинными золотистыми волосами. Но она не одна, с ней идет другая женщина, так близко, что можно подумать, будто они срослись. В резком свете они светятся белым. Их волосы развеваются.

Он открывает сумку, вынимает письмо и вручает ей, но когда он видит, что другая женщина — София, его рука опускается. Между их головами плывет белое солнце. Каспар глядит в него и не отводит глаз так долго, что на роговице выжигается черное пятно. Пятно не исчезает, куда бы он ни посмотрел. Каспар разворачивается и идет по переулку.



Привыкать приходится ко многому. Каспар ходит в шортах и рубашках с короткими рукавами и улыбается людям. Они совсем не смотрят на него. Ему приходится долго разглядывать свое отражение в витринах, чтоб быть уверенным, что он стал загорелым, а не невидимым.

Однажды навстречу ему выходит целая толпа полицейских, он убегает в подворотню, но они спокойно проходят мимо, зевают и разговаривают. Он прокрадывается на дворцовую площадь. Там полиции больше нет, в окнах дворца шторы опущены, а туристы стоят и заглядывают внутрь, как всегда.

Каспар покупает глянцевый журнал. На первой странице король: «Моя новая жизнь». Король дает длинное интервью. Он рассказывает, что в последнее время ему было необходимо немного отойти от дел. На Троицу у него было некое духовное переживание в горах, которое дало ему покой. Он не хочет уточнять, что именно это было, «но это была встреча, — говорит он, — которая дала мне такое чувство, будто я увидел самого себя, узнал самого себя».

Там множество фотографий короля, который непринужденно расхаживает в тренировочном костюме, спокойно улыбается и вежливо разговаривает с людьми. Фотографии короля в костюме, где он ведет беседу с главами государств и хохочет. И одна фотография, на которой он разговаривает с красивыми принцессами.



В тот же день Каспар встречается с Лэрке. Она сидит на скамейке в парке и читает тот же журнал. Он останавливается и произносит ее имя. Лэрке испуганно подымает глаза, сначала она не узнает его.

— Каспар, — говорит она, опуская глаза, — как ты изменился.

Они некоторое время гуляют в парке, она спрашивает, видел ли он ягненка.

— Нет.

— Надо его поискать, — говорит она и смотрит в землю, — я волнуюсь.

Они проходят по улицам города. Ищут в подворотнях, во дворах и под машинами. Они зовут и кричат «ме». Каспар улыбается и глядит на Лэрке. Но она все время отворачивается.

— Лэрке, — говорит он.

— Надо искать, — говорит она.

Город голый и пустой, они садятся на скамью под деревом. Сверху раздается птичье щебетание.

— Лэрке, — снова произносит он и пытается повернуть ее лицо.

Она отворачивается.

Вечером солнце освещает те места, где его не бывает днем. Каспар замечает какие-то белые точки, парящие в воздухе. Они похожи на летающие семена цветов, он ловит одно.

— Что это? — спрашивает он.

Она берет это в руку.