До Азизуллы не сразу дошло, что это говорит Мастери. Да он и не сразу узнал этого Абдулрахмана – настолько он весь как-то переменился…

Борис, не давая начальнику охраны опомниться, продолжил на официальном, совсем не крестьянском-дехканском дари:

– Крепость захвачена, охранники пытались сопротивляться и были убиты. Оружия у нас достаточно. Спасибо за вашу дальновидность. Если будете помогать, обещаю вам жизнь…

До Азизуллы, видимо, никак не могло дойти, что в его жизни наступили необратимые перемены, потому что он злобно сверкнул глазами и угрожающим тоном спросил:

– Ты… Ты откуда так хорошо говоришь?

Глинский понял, что надо как-то помочь «рояль офисару» осознать свой новый статус. Борис вздохнул, вынул из рук Азизуллы стек и постучал им по его голове:

– Проснись! Ты – заложник! Ты отвечаешь на вопросы, а не задаёшь их! Если будешь правильно себя вести – обещаю жизнь, возвращение в Кабул, 50 баранов и звание полковника вооруженных сил Афганистана, благословенной родины таджиков… Заодно там твои проблемы с пищеварением порешаем.

Последнюю фразу Глинский добавил, потому что Азизулла с нервяка вдруг выдал задним местом целую руладу, этакую пердёжную трель, услышав которую недавние узники вдруг начали хохотать – и беззубый Абдул Хак, и полунемой Олег, и спецназовец Сайдулла, державший за горло воющего Юнуса… Да и Глинского подмывало на нервный смешок, но он справился с собой, понимая, что сейчас не время для смеховых истерик…

Похоже, именно смех над ним вчерашних (да каких там вчерашних – ещё сегодняшних!) узников помог Азизулле прийти в себя и осознать всё случившееся. Он облизал трясущиеся губы и, мелко кивая, согласился:

– Я… я всё сделаю как надо… Я согласен…

Глинский кивнул, но этак – не до конца удовлетворенно, словно учитель, ожидавший от любимого ученика более полного ответа.

– Молодец, что согласен. А теперь скажи – на что ты согласен?

– Я согласен… вести себя правильно… помогать…

– Молодец! У тебя есть шансы…

– Что я должен делать?

Борис резким движением усадил, почти бросил Азизуллу к стене, так, что он даже стукнулся затылком:

– Пока сиди тихо. Дай мне подумать… Сайдулла, ты можешь заткнуть этому хазарейцу его вонючий рот?

– Навсегда? – хмуро поинтересовался афганский майор.

– Нет, дорогой, навсегда пока не надо. Заложники нам пригодятся живыми…

Сайдулла кивнул, ловко оторвал рукав от праздничной рубахи хазарейца, сунул ему между зубов подобранный с земли камень и перевязал голову через рот. Подвывать Юнус не перестал, но звук стал намного тише. У наблюдавшего за этим Азизуллы на лбу выступили крупные капли пота.

– Сигареты есть?

Начальник охраны закивал, достал из нагрудного кармана початую пачку «Мальборо» и хотел было достать одну сигарету, но Глинский, хмыкнув, мягким движением отобрал все. И еще зажигалку забрал, пошарив в том же нагрудном кармане.

– Не жадничай. У нас в России говорят, что жадные долго не живут. Знаешь, как по-русски «жадные»? Жмоты. Понял?

Азизулла кивнул и попытался воспроизвести русское слово «жмоты». Получилось у него не очень. Борис присел рядом с начальником охраны и с наслаждением закурил.

«…Так, пока всё – более чем… Это ненадолго. Скоро к крепости подтянутся остальные… У нас есть несколько минут… Всего несколько минут…»

Он поднял голову и в одну затяжку добил сигарету:

– Товарищ Абдул Хак! Я тебя очень прошу, сходи, посмотри, что там с радиостанцией! Сайдулла, этого красавца связать как следует и запереть в одиночную камеру. Только смотри, чтоб его ваши же не достали.

Афганские офицеры почти одновременно ответили «есть!» и отправились выполнять поручения: подполковник подбежал к радиорубке, а майор пинками погнал Юнуса по двору. У того ещё раз потекло из штанины.

Глинский внимательно посмотрел на Азизуллу:

– Деньги есть?

– Что?

– Деньги есть? У тебя с собой есть деньги?!

– А… Нет… С собой нет… Но деньги есть. Я могу… принести…

Борис снова вздохнул:

– Слушай, Азизулла… Ну, возьми себя в руки… Ты же офицер, а не говно… Помнишь, как ты мне представился во время нашей первой встречи? А кого говном назвал, тоже помнишь?!

Азизулла отвёл взгляд.

– Вижу, что помнишь. Тогда веди себя как офицер и не говори глупости. Плохо, что у тебя с собой нет денег…

Стоявший рядом Олег, услышав знакомое каждому солдату в Афганистане слово «деньги» – «пайса», что-то замычал и показал рукой на джип Каратуллы – машина так и стояла во дворе крепости с поднятым капотом. Борис недоуменно сощурился:

– Что ты хочешь сказать? Там деньги? Да откуда там деньги? Каратулла не такой дурак, чтобы в бардачке их оставить… Но вообще, ты прав – сходи, глянь, что там есть, – на всякий случай. В бардачке, в багажнике… Вдруг чего полезное найдётся…

Олег, подхватив автомат, потрусил к джипу. Борис, провожая его взглядом, закурил ещё одну сигарету и вдруг аж вздрогнул от внезапно пришедшей в голову идеи:

«…Машина Каратуллы! Джип же, считай, на ходу, я ж почти закончить успел, там на пару минут ещё возни… А что, если Азизуллу – за руль, ствол ему в бок – и рвануть до наших? Олега в багажник… Мужикам сказать, чтоб хоть несколько часов продержались… Они поймут… Это шанс… Насквозь авантюрный, но шанс… А здесь – что, не авантюра? Тут по-любому…» Азизулла, поняв, что этот невероятно изменившийся Мастери задумался о чём-то серьезном и касающемся непосредственно него, затих и как-то съёжился.

Глинский, не мигая, продолжал смотреть на джип.

«Из лагеря выскочить можно… Но потом – поднимут тревогу, передадут постам военной полиции… Обычную полицию на уши поставят… Не успеем доехать – расстреляют и всё… К тому же все знают, что Каратулла свою машину никому не дает… Тем более таджику Азизулле… нет, это чистая авантюра… Нет, нет… И Азизулла здесь нужнее, как заложник… Невелика птица, но какое-то время он нам подарит. Нет, джип – это… всё. Забыли».

Борис отвернулся от машины, приняв решение. Наверное, попытка прорыва на джипе Каратуллы и впрямь имела бы мало шансов на успех, но всё же они были. Где-то очень глубоко в душе Глинский знал, что отказался от этой идеи не столько из-за её авантюрности, сколько… из-за подловатости, что ли… Ну, не мог он уже вот так взять и бросить тех, кого вывел на стены. Почти всех, если считать, что Олега он первоначально собирался забрать с собой.

Глинский принимал решение интуитивно, без особо долгих терзаний и размышлений на эту тему. Именно на подсознательно-интуитивном уровне он чувствовал, пусть даже не формулируя точно, одну очень простую истину: просто выжить мало, надо ещё смочь жить потом. Чтобы эта жизнь не превратилась в медленную казнь собственной совестью… Впрочем, рассуждать на темы, связанные с совестью, у Глинского времени действительно не было. Он встал и посмотрел на Азизуллу сверху вниз:

– Сейчас мы пойдем на стену, и ты попросишь, чтобы сюда пришёл твой племянник – Насим.

– Зачем? Он ещё совсем маленький!

– Поэтому ему ничего не грозит. Слово офицера. Ты скажешь ему, чтобы слушался меня. А я дам ему небольшое поручение и отпущу. А вот от того, как он исполнит поручение, будет зависеть твоя жизнь. Понятно?

– Да. Но, уважаемый… э… я хотел…

– Всё. Закрой рот и вставай. Времени нет.

Начальник охраны (уже бывший) тяжело встал и пошёл впереди Глинского. Уже на стене он столкнулся с Каримовым. Татарин не сдержался и двинул Азизуллу прикладом в челюсть. Борис еле угомонил Мустафу. Хуже всего было то, что и все остальные повстанцы могли сорваться в любую минуту. Как ещё никто стрелять-то не начал, непонятно…

Азизулла долго кричал со стены, вызывая Парвана и его восьмилетнего сына. Наконец докричался. «Прораб» важно зашагал в крепость, а мальчонка побежал впереди. Специально для них приоткрыли створку ворот. Насим легко забежал во двор, а вот Парвана что-то насторожило. Он, не дойдя нескольких метров, вдруг остановился и окликнул брата. Азизулла, в задницу которого был упёрт автомат (с обещанием отправить в рай без члена и яиц), откликнулся, но Парван начал окликать по именам и других охранников. Не получив ответа, он отпрянул от ворот, быстро развернулся и побежал, на всякий случай петляя.

– Всё, – сказал наблюдавший за ним Вася Пилипенко. – Сейчас он до «духов» добежит и хай поднимет.

– Ничего, – бодро откликнулся Глинский. – Это всё равно должно было случиться. Часом раньше, часом позже…

Борис строго посмотрел на Азизуллу. Тот, запинаясь, попросил племянника сделать всё, что попросит Мастери. Насим явно удивился, но послушно кивнул головой. Глинский отвёл его в сторону и присел на корточки:

– Насим-джан, твой дядя просит, чтобы ты прямо сейчас нашёл муэдзина самой главной пешаварской мечети. Знаешь, она по дороге на аэродром?

Мальчонка кивнул:

– Ну вот, найдешь муэдзина и передашь ему пять тысяч рупий – вот, держи… Отдашь и попросишь в микрофон прочесть суру «корова». Запомнишь? Молодец… Только попросишь муэдзина, чтобы он долго читал, много раз. До тех пор, пока не приедет дядя. А дядя приедет быстро и привезёт ещё денег. Много. Целых пятьдесят тысяч. Скажешь, об этом попросил наш достопочтенный гость, пешаварский имам. Ты знаешь, что он потомок самого Халида ибн аль-Валида? Молодец. Так вот, скажешь, что это его священная просьба. Только никому об этом, кроме муэдзина, не говори, а то дядя будет ругаться. Хорошо?

Насим кивнул, с подозрением оглянулся по сторонам, умело пересчитал купюры и сказал:

– Да.

Борис отвёл его к воротам и долго смотрел вслед мальчишке…

К нему подбежал Абдул Хак.

– Товарищ Николай! Там – рация… Батареи есть, но они – не войти.

– Пойдём посмотрим…

Они бегом поднялись в радиоточку. Новые батареи действительно лежали на столе. Борис немного помучился с ними, но они в гнёзда не входили никак. Матерясь сквозь зубы, Глинский, вспоминая всё, чему его учили на «даче» по радиоделу, с помощью подполковника попытался запитать станцию от тех же батарей дистанционно, через проволоку. Что-то получилось, но… Частотная шкала то зажигалась, то гасла… Борис установил частоту. В эфире то появлялся треск, то наступала гробовая тишина. А треск если и появлялся, то буквально на секунды.

– Опять, сука, гаснет! Ничего-ничего… Ещё разок… Ну! Давай, родная!

Вот в таком «мигающем» режиме Глинский начал читать суру «корова». Афганский подполковник ничего не понял, но по наитию стал даже вторить «товарищу Николаю». А Глинский, дочитав суру до конца, плюнул уже на всё и начал шпарить открытым текстом по-русски:

– Всем, кто нас слышит! Всем, кто нас слышит! Это Зангали, Пешавар, Пакистан! Советские и афганские военнопленные подняли восстание! Просим направить сюда международных представителей из Пешавара! Передайте всем! Если нас кто-то слышит! Здесь советские и афганские пленные…

Станция снова замолчала, и Борис почти закричал в отчаянии, уже не обращая внимание на филологическую неправильность фразы:

– Если кто меня слышит! Если кто-то… Слышите! Это Зангали, рядом – Пешавар, Пакистан! Советские и афганские пленные захватили крепость Бадабер!..

Радиостанция хрюкнула и окончательно погасла. И в этот момент со стены раздались автоматные очереди.

Матерясь, Глинский выскочил из радиорубки.

– Кто стрелял? Не стреляя-ять!

Он побежал наверх, а во дворе ухнул взрыв, и всё начало окутываться едким дымом – это «духи» запустили дымовую гранату. Похоже, они всё поняли… Тогда почему не стреляют? Надеются, что можно напугать дымом?

Снова ответная очередь с крепостной стены.

– Не стрелять! Прекратить огонь!!

Оказалось, что, пока Глинский с Абдул Хаком бились над радиостанцией, к крепости ломанулась целая толпа, взбудораженная Парваном. И в этой толпе спецназовец Сайдулла увидел своего кровника, тоже бывшего офицера, только парчамиста – теперь инструктора у курсантов. Этот «перец» когда-то и подранил халькиста Сайдуллу, из-за чего тот попал в плен… Сдержаться майор не смог. Открыл огонь и попал, за что сразу же возблагодарил Всевышнего…

– Не стрелять! Не стрелять!! Без команды не стрелять, если жить хотите!!!

«Духи» быстро уволокли тело бывшего парчамиста и попрятались.

Быстро темнело. Больше никто не стрелял, и в наступившей тишине со стороны аэродрома послышался густой гул, будто большой самолет прогревал движки.

Глинский с надеждой посмотрел в ту сторону. Гул вскоре затих.

Борис не знал, что надеется он зря. Большой транспортно-пассажирский самолет, севший тем вечером, не имел никакого отношения к операции «Виола» и уже выруливал на взлетную полосу, чтобы вернуться в Исламабад. Этот самолет доставил одного, но зато особо ценного для борьбы с шурави в Афганистане арабского моджахеда. Глинский тем более не мог знать, что через несколько лет этого араба узнают во всем мире как Усаму бен Ладена. Он прилетел, так сказать, на политически «демонстративную» рекогносцировку, чтобы заявить о себе как о «главном по джихаду против Советов», а заодно посмотреть, где и как будут размещены его «добровольцы-двадцатитысячники». Этот моджахед уже собирался было сесть в давно дожидавшийся его джип, как в руках у встречавшего его американского советника вдруг ожил миниатюрный уоки-токи, прообраз мобильника. Такие мини-рации находились в распоряжении спецслужб и охраны ВИПов. А советника араб знал давно, ещё по Америке… Американцу передали, что в лагере Зангали происходит что-то непонятное, скорее всего, стычка между курсантами и охранниками – она давно назревала. И посоветовали немедленно отправить гостя в Исламабад… Никакого «русского» самолета на аэродроме не было…

…К Борису подбежал Валера Сироткин:

– Товарищ Николай! Там, когда «духи» попёрли… С ними Асадулла был, армян наш…

– Вот сука! Ну да хрен с ним, сейчас не до него…

– Товарищ Николай! – А это уже Валя Каххаров, напряженно вглядывавшийся в быстро густеющие сумерки: – Товарищ Николай, а почему они не стреляют?

– Не бойся, Валя, они ещё начнут… Сейчас они думают, они не понимают, что случилось, надеются всё уладить без лишнего шума. Ну и пусть думают подольше. Нам сейчас очень важно выиграть побольше времени.

А лагерное руководство и впрямь пребывало в полной растерянности. Сначала появилась версия, что произошел лишь частный конфликт между афганскими охранниками – местными пуштунами и пришлыми таджиками, всегда имевшими собственные счёты друг к другу.

Но когда успели перехватить побывавшего в крепости Насима, кое-что стало проясняться…

Американские советники быстро допросили Асадуллу-Маркаряна и по итогам допроса решили, что недавно побывавшая в крепости Людмила Бэрн своими слишком прямолинейными действиями спровоцировала столкновение между советскими «тоталитаристами» и «диссидентами». Помощник Каратуллы Хусейн, также пообщавшись с Маркаряном, настаивал, что причина конфликта – особо зверская расправа над беглецом Абдуллой… (Позже, кстати, именно на этой версии будут настаивать сами моджахеды. Она даже станет основной «полуофициальной». Но всё это будет потом. А тогда…)

Ни лагерному руководству, ни американским советникам очень не хотелось произносить такие слова, как «мятеж» или «восстание». Потому что тогда пришлось бы признать, что проглядели заговор. Да ещё в день визита «главного моджахеда»… Надо было срочно что-то придумывать. Особенно хорошо это понимал мистер Абюзейд, очень не хотевший ставить крест на своей карьере. В американское посольство в Исламабаде он уже звонил и знал, что на самом высоком уровне будут требовать от пакистанцев как можно быстрее «решить проблему». «Проблему», которая возникла, в том числе, и из-за его, Абюзейда, недогляда!

Лагерное начальство и советники понимали, что надо попробовать решить все тихо. Тогда ещё можно будет как-то отбрехаться. Ну да. Немного постреляли, но так… Между собой…

(Кстати говоря, именно эта версия потом пошла по пакистанской «линии» как основная. Курсанты и охранники не поделили оружие. Оно предназначалось моджахедам-пуштунам, возвращающимся в Афганистан, а их «конкуренты»-таджики воспротивились, не захотели столь непропорционально укреплять позиции пуштуна Хекматияра… Ведь конфликт между Каратуллой, Яхьей и Азизуллой ни для кого не был секретом. Собственно говоря, американцы и Хусейна-то подтянули в лагерь, чтобы его высокородность помогла разрешить явно обостряющийся конфликт.)

Тем временем над Зангали уже начали зависать пакистанские вертолёты. А посты военной полиции спешно сворачивались, пакистанцы уходили из сектора обстрела, чтобы за укрытиями спокойно дождаться подхода бронетехники…

Темнота густела. И вдруг захваченную крепость с тыльной стороны осветили мощные аэродромные прожекторы, с той стороны атаковать крепость, кстати, было сложнее – там и стена повыше, и ворот нет, да и бронетехнике туда добираться сложнее – сплошные валуны… Чем-то эта «иллюминация» была даже выгодна восставшим: они могли видеть «духов» на расстоянии метров ста – дальше всё сливалось в один сплошной серо-чёрный фон.

Из него, из этого фона, вдруг, словно для привлечения внимания, раздались несколько выстрелов, затем громкая команда: «Не стрелять!» – а потом… Потом на свет вышел американский советник Абюзейд – в голубой ооновской каске, в такого же цвета бронежилете. Вид у него был более чем экзотический. Кем-кем, а трусом американец точно не был – он медленно, но уверенно направился к воротам крепости. Один.

– Не стрелять! – закричал Глинский и побежал со стены вниз, отдавая на ходу распоряжения о подстраховке себя во время переговоров.

«Только бы у ребят нервы не сдали… Тогда ещё есть шанс… Ещё можно потянуть время. А вдруг, может… получится мистера в крепость затащить?..»

Несколько прикрывших Абюзейда моджахедовских снайперов специально выдвинулись под свет прожекторов, демонстрируя свою готовность к стрельбе. Борис приоткрыл массивную, обитую сталью створку ворот, высунулся из неё и тут же, от греха, спрятался обратно.

Советник подошёл ещё на несколько метров. Надо отдать ему должное – он не стал пытаться выдать себя за ооновского наблюдателя. Понял, наверное, что если руководители восстания примут его за клоуна, то никакого разговора не получится – скорее всего, его просто убьют.

Поэтому разговор с самого начала пошёл в исключительно деловом русле, на английском языке:

– Mr Doroshenko… You didn’t kill me, though you could. I take it, you want to avoid bloodshed?[263]

– I want to save the POWs’ lives,[264] – глухо ответил Борис из-за створки.

Американец кивнул, будто услышал что-то очень важное:

– Define the reason for your riot.[265]

Глинский усмехнулся:

– The illegal internment of Soviet and Afghan POWs’, in Pakistan. Isn’t it obvious?[266]

На лице советника не дрогнул ни один мускул:

– What compromise would you go for?[267]

– If you bring a transmitter to call the Russian Embassy from here, I’ll translate their response for you.[268]

Глинский произнёс последнюю фразу с лёгкой усмешкой, поскольку понимал, что с американцем бесполезно говорить о чём-нибудь серьёзном. Советник пришёл не столько чтоб договориться, сколько для проведения разведки на месте.

– Mr Doroshenko, have you been sent here by your Government?[269]

Борис задумался ненадолго, а потом дал уклончивый ответ:

– I happened to be stationed in Afghanistan, ‘cause I had to. I believe, you don’t have all day to follow through with the interview.[270]

Американец медленно кивнул:

– OK. I’ll report our conversation. Let me advise you not to insist on the use of force.[271]

– Same here.[272]

Советник какое-то время ещё постоял молча, будто размышлял, что в этой ситуации можно ещё предпринять, а потом медленно, избегая резких движений, начал поворачиваться назад. И в этот момент будто что-то подтолкнуло Бориса:

– Wait![273]

Советник замер.

Глинский глубоко вздохнул, а потом выпалил на одном дыхании:

– And this story has no reference to the matter. To whom it may concern. Remember a guy with big Jewish eyes… someone from the West…he escorted a SAM Stinger last June… He neither went missing, nor was he captured. He was killed in action. The body might’ve even been left unburied… In a dead village eight miles West from Shahjoy, Canyon of Miltanai…[274]

Сказать, что американец удивился, – это всё равно, что ничего не сказать. Он очень удивился. Можно даже сказать, обалдел. Наконец советник пришёл в себя и медленно спросил:

– What makes you disclose the case?[275]

Борис грустно усмехнулся. Ну не объяснять же американцу, как измучил его тот убитый «англичанин». Вслух же он сказал:

– ‘Cause my family should be aware of no less.[276]

Советник кивнул, принимая объяснение, и медленно ушёл в серую мглу. Борис смотрел ему вслед, пока фигура американца не растворилась во мраке. Потом он закрыл створку ворот, закурил и, устало опустившись на корточки у стены, негромко спросил:

– Ну теперь ты доволен?

– В смысле? – не понял стоявший рядом Костя Захаров, он страховал Глинского во время переговоров. – Чем я доволен? Я ж не понял ни хрена, что вы там ему говорили…

Борис, словно очнувшись, тряхнул головой:

– Да нет, это я не тебе… Это я сам с собой разговариваю…

– А… бывает. Товарищ Николай, а как вы по-ихнему-то чешете… Я аж прибалдел. Это вас так… в какой-нибудь разведшколе учили?

– Да, Костя. В школе.

– А туда сложно попасть?

– Сложно. Но можно…

…Борис спрашивал сам себя, почему он даже не попытался затащить американца в крепость и зачем рассказал про того «англичанина», и не находил ответа. Конечно, в роли переговорщика он оказался впервые в жизни, но дело было не только в этом, не в том, что он растерялся и рассентиментальничался… Просто подсознательно Глинский уже понимал, что всё пошло совсем не так… И если советника захватить, а потом он при штурме погибнет, тогда никто не узнает о лагере, о восстании и об участии в нём шурави. Моджахеды могут прикончить всех свидетелей, вплоть до союзников-советников. Да и на высоком политическом уровне правда будет никому не нужна. А так – этот американец доложит наверх прямо сейчас. Получившие его доклад направят информацию ещё выше… И через несколько инстанций уже десяткам будет известно о случившемся. И когда-нибудь это обязательно станет известно не только их спецслужбам…

Тем временем «духи» открыли огонь, который постепенно становился всё плотнее и плотнее. Правда, пока ещё моджахеды опасались стрелять из безоткатных орудий и гранатометов – помнили, сколько боеприпасов в крепости, боялись, что взорвутся склады, в которых находился чуть ли не полковой боекомплект. Рассчитывали, наверное, автоматным огнём снять тех, кто на стенах.

Стрельба нарастала, и Глинский дал команду на ответный огонь – чтоб ребята хоть душу отвели. Правда, он распорядился, чтобы не все стреляли одновременно – это ему старший капитан Аман подсказал, – чтобы не демонстрировать раньше времени максимальную плотность огня…

Перестрелка шла примерно с полчаса, потом как-то сама собой стала затихать. Никакого ущерба защитникам крепости она не нанесла. Потом вдруг со стороны моджахедов сразу несколько голосов закричали:

– Не стреляйте! Не стреляйте!

К крепостным воротам выскочил маленький Насим с красным (однако!) флагом в руке. Тонким, срывающимся голосом он выпалил:

– Достопочтенный командир русских! Наш уважаемый начальник хочет обратиться к вам со словами просвещенного! Не стреляйте!

Прокричав всё это, Насим убежал обратно в серую мглу.

Глинский недоуменно пожал плечами, однако отдал приказ:

– Не стрелять!

Некоторое время ничего не происходило, а потом к воротам крепости вышел сам Бархануддин Раббани, лидер одной из главных группировок моджахедов. Он, вообще-то, ждал на своей вилле в Пешаваре, когда в Зангали первым прибудет гость, чтобы присоединиться к нему с «вежливым» опозданием, указывающим на разницу в статусе. Но поскольку визит сорвался, Раббани срочно прибыл в лагерь, чтобы лично разрешить возникший там конфликт. А что ему ещё оставалось делать? Дело ведь не в курсантах или охранниках, которых можно «обновить» за неделю, и тем более не в пленниках, а в оружии и боеприпасах, складированных в крепости. Даже Раббани было страшно подумать, сколько всё это стоит…

…Раббани театральным жестом снял с себя кинжал и демонстративно крикнул назад, что в охране не нуждается. Потом он опустился на колени и долго молился, как бы показывая тем самым, что он безоружен, дружелюбен и будет вещать голосом Всевышнего…

Профессор Раббани заговорил на хорошем, литературном дари – и афганские офицеры легко переводили его слова шурави, хотя многие смысл понимали и так. Начал Раббани свою речь почти с тех же слов, которые он спустя шесть лет скажет посетившему его Александру Руцкому[277].

– Отведи мысль об отмщении, храбрый русский воин! Ты хочешь покинуть своих братьев? Вот мой кинжал, вот моя машина! Аллахом клянусь, я сам сяду за руль и отвезу тебя туда, куда ты захочешь. Мне сказали, нашего брата опозорил презренный шакал, оскорбивший священное имя самого Халида ибн аль-Валида… Благородные мусульмане и братья наши, досточтимо внимающие пророку Исе (Иисусу), покажите этого шайтана! Он у вас, в крепости!

Афганские офицеры, поддавшись патетике слов признанного оратора и богослова, быстро вытащили на стену связанного Юнуса. Хотели было и Азизуллу вытащить, но Глинский, слушавший Раббани с кривой усмешкой, запрещающе качнул стволом.

Как только трясущийся Юнус оказался на стене, Раббани вскинул руку. Грянул выстрел, и пуля вошла Юнусу точно в лоб. Конечно же, это произвело впечатление и на афганских офицеров, и на шурави. На всех, кроме Бориса.

А Раббани, даже не оглянувшись, продолжил:

– Мы, преисполненные благочестивых намерений, хотели наставить вас на истинную веру Господа всех сущих – «Худойе Ма»… Научить вас и научиться от вас жить на этой земле без греха. С именем, единственно Всемилостливого и Милосердного. Если вы к этому не готовы – уходите… Уходите все. Заблудшие и прощённые. Я, поклявшийся на глазах ваших, прикажу открыть все ворота. Аллах вам в судьи. Только… бросьте оружие… Чтобы не осквернять чистоту своих лучших надежд, как сделал это я, ваш старший брат и наставник.

Пленные, заворожённо слушавшие Раббани, начали переглядываться. Борис нахмурился и чуть высунулся из-за бронированного щитка от старого английского пулемёта:

– Спасибо за предложение, достопочтенный раис! Наше требование – немедленно вызвать представителя советского посольства и пешаварского представителя верховного комиссара ООН по делам беженцев. Все переговоры – только с их участием. А пока у нас ещё один шакал есть – Азизулла. Можем поменять его на нашего – на Асадуллу!

Раббани еле заметно досадливо скривился, но патетический накал его слов лишь усилился:

– Кто такой этот принявший имя Асадулла? Приведите его! Если он среди братьев, то мы с ним пойдем к вам вместе! Откройте же ворота, как я открыл вам своё сердце! С вами мы обнимемся и простим друг друга. С этого времени моё участие в вашей судьбе есть божественная гарантия ваших мудрых поступков. Только со мной вас никто не обидит и не задержит. Мы проводим вас до любого консульства в Пешаваре. Хоть американского, хоть саудовского. А потом поступайте так, как подскажет вам Аллах и ваша благодарность мне, решившему спасти вас. И не слушайте никого, кроме голоса вашей надежды…

«Духи» из мрака вытолкнули к Раббани плачущего Асадуллу. А в крепости повстанцы – и русские и афганцы, – заворожённые надеждой, которую щедро рассыпал профессор-моджахед, вопросительно уставились на Глинского. Возникла какая-то нехорошая пауза.

Ее нарушил Азизулла. Он всё это время находился во дворе крепости. Его, в отличие от Юнуса, не запирали в «нору». Азизулла ещё до появления Раббани просто не знал, куда себя деть. Он то молчал, то приставал ко всем по очереди – выкуп предлагал, призывал к благоразумию. С ним никто не разговаривал – несколько раз наподдавали прикладами, и всё.

А тут он, внимавший Раббани с особой надеждой, вскочил на ноги и побежал обниматься с афганскими «братьями» – как и предложил профессор. Ему не повезло… Первым «братом» на его пути оказался спецназовец Сайдулла, так что вместо братских объятий бывший начальник охраны получил тяжелый удар прикладом в лицо. Азизулла упал и потерял сознание.

Отвлеченные этой сценой, повстанцы не сразу заметили, что кто-то пытается открыть ворота. Этим «кто-то» оказался Абдулла – он поверил посулам Раббани. Ему было очень страшно, он не хотел умирать, а просвещенный обещал жизнь.

Абдулла уже поднимал засов. И «духи» бы наверняка услышали характерный лязг открываемых ворот. Добежать до Абдуллы никто не успевал, но если ворота будут открыты – тогда всем точно конец, и очень скорый.

– Стой, дурак! Не открывай! Ёб твою… Стой!!!

Абдулла будто не слышал. И тогда Борис выпустил в худенькое тельце длинную очередь…

Абдулла ещё долго в агонии выгибался своим маленьким лёгким телом. Когда он всё же застыл в странной, нелепой позе, стало очень тихо. И в этой невероятной, какой-то зловещей тишине Борис закричал изо всех сил, срывая голос:

– Я – советский капитан Глинский! Слушай мою команду! Повторяю ещё раз: за неповиновение – расстрел на месте! Всем занять боевые позиции! Вы что, охренели, этого чёрта слушать?! Он вам сейчас и личную встречу с пророком Мухаммедом пообещает! Да им не нас, а оружие любой ценой нужно спасти! Им только ворота открыть – и нас всех перебьют, как ебаных зайцев! Что вы рты поразевали, слюни распустили… Живо по местам! Сейчас они начнут… Всем – к бою!

Да, так он тогда и крикнул: не «капитан Советской Армии», а «советский капитан». Впрочем, какая разница, в тех условиях уж точно было не до филологической выверенности, понятно – и ладно… А фамилию свою настоящую зачем выкрикнул? Ну, наверное, на подсознании. Может, надеялся всё же, что хоть кто-то в живых останется и расскажет. Не все поступки и не всегда можно объяснить логически…

Чуть было не добившийся успеха профессор Раббани куда-то делся. А через несколько минут «духи» предприняли первую настоящую попытку штурма…

Эта попытка была совершенно тактически безграмотной и неподготовленной. Видимо, майор Каратулла просто с отчаяния решил всё же сам, без участия пакистанской армии, захватить крепость. Курсанты и охранники, непрерывно стреляя, с дикими воплями бросились к воротам и натолкнулись на плотный и весьма эффективный автоматно-пулеметный огонь. А старший капитан Аман ещё и из гранатометов добавил – очень, кстати, умело…

Стреляли все. Стреляли, быстро перезаряжали оружие и снова стреляли.

Через несколько минут попытка штурма захлебнулась. «Духи», понеся значительные потери, откатились назад…

А гарнизон осажденной крепости даже не потерял ни одного бойца – только Валю Каххарова ранило в плечо да Володю Пермякова – в левую руку… Их перевязали тряпками, пользуясь небольшой передышкой. Возникшая было после успешно отраженной атаки эйфория быстро таяла…

…Борис сидел, устало привалившись к стене спиной, когда к нему подошли Костя Захаров, Вася Пилипенко и Мустафа Каримов.

После небольшой паузы Костя Захаров спросил:

– А ты правда – капитан?

– Правда.

– И что, действительно Глинский? – это поинтересовался Пилипенко.

– Действительно.

– А зовут Николаем?

– Нет. Меня зовут Борис. Борис Владленович Глинский.

Помолчали. Потом вопрос задал Каримов:

– Слышь, капитан… Ты что, типа, разведчик?

Борис хмыкнул:

– Нет… Квартирмейстер.[278]

– А тебя что, правда Родина сюда послала, чтобы нас отсюда вытащить?

Глинский ответил, как мог, твёрдо:

– Да.

– И… чего дальше? Где ж она?

– Кто?

– Родина. Ты ж вроде говорил, есть какой-то план?

Борис вздохнул:

– Родина запаздывает, мужики. Почему – я сам не знаю. Надо как можно дольше потянуть время.

Помолчали ещё. Потом ребята присели, образовав небольшой кружок, Костя раскурил сигарету и пустил её по кругу. Сигарет было очень мало – только те, что удалось отобрать у охранников, а на складе курева не нашли… Сигарета быстро кончилась. Тишину нарушил Вася Пилипенко:

– Слышь, капитан. Ты не думай, мы ж не с претензией. Даже если что не так выйдет – оно всё равно лучше, чем живьём гнить… Хоть душу отвели… Ты не думай…

– Я не думаю. Всё будет нормально, мужики…

В то, что всё будет нормально, Борис уже не верил. Нет, в душе ещё теплился огонёк надежды, но он был уже совсем-совсем маленьким. Скорее, это была медленно гаснущая искорка, а не огонёк…

«…Ну где же ты, Родина?!»

Во дворе послышался какой-то шум. Борис сбежал вниз и сквозь полумрак увидел, что афганцы тащат Азизуллу к воротам. До Глинского не сразу дошло, что они решили повесить бывшего начальника охраны. Лишь когда Сайдулла ловко вздернул Азизуллу в арке ворот, Борис понял, что это казнь.

Бывший капитан уже бился в петле, когда Глинский всадил ему пулю между глаз – для офицера на Востоке нет казни позорнее, чем казнь без пролития крови…

– Зачем?

Сайдулла недовольно выругался, Аман нахмурился и Абдул Хак тоже недовольно замахал руками. И только Рашид остался невозмутимым.

– Товарищ Николай, такие, как он, их надо вешать, не стрелять!

– Прости, Сайдулла. Простите… Так вышло… Не знаю. Само как-то получилось.

Афганцы, недовольно ворча, ушли по своим позициям, и Глинский остался один во дворе крепости. У ворот лежал труп Гафара, а над ним висел мёртвый Азизулла. А в небе горели огромные равнодушные звезды, которым не было дела до человеческих жизней и смертей…

«…Неужели всё напрасно? Неужели зря?.. Где же ты, Родина?»

Борис поднялся на стену. Шурави и афганские офицеры негромко переговаривались, кто-то даже рассмеялся чьей-то шутке. Смех быстро погас, когда восставшие услышали характерный лязг гусениц – это к лагерю подтягивались пакистанские бэтээры-тягачи М-113.

– Артиллерию тащат…

Глинский не понял, кто это сказал. Да это было и не важно. Все всё понимали.

…Небо на востоке уже стало светлеть, когда начался настоящий штурм.

Сначала на крепость с боевого разворота зашёл вертолёт. Потом второй, третий и четвертый. Огонь вертолёты не открывали, просто пугали и отвлекали. Потом ударили доставленные бронетранспортерами безоткатки – их развернули по всему внешнему периметру лагеря, метрах в пятидесяти от лагерных стен. Они били осторожно – в основном по крепостным воротам и стене, стараясь не задеть склады. Часть стены у самих ворот им удалось разворотить довольно быстро.

А маленький гарнизон сражался, огрызался огнём в ответ… старший капитан Аман даже умудрился поджечь из гранатомета один бронетранспортёр, когда эта тупорылая «бронетаблетка» разворачивалась метрах в ста от крепостной стены. Остальные М-113 попятились… Но орудия продолжали бить. Видимо, пакистанцы рассчитывали сделать несколько проломов для последующего штурма со всех сторон…

Старший капитан Аман погиб первым. Он перебегал с гранатометом по стене, когда его снял снайпер – точно в голову…

Потом прямым попаданием накрыло сразу четверых: Валеру Сироткина, Мустафу Каримова, Васю Пилипенко и Сайдуллу. Благородный араб Рашид Аль-Кундузи выпустил несколько гранат, но, когда кинулся к стоящему уже в проломе полузасыпанному ящику, получил пулю в горло…

Костю Захарова отрезало от остальных образовавшимся от взрыва снаряда проёмом в стене, но он отстреливался ещё долго, орудуя автоматом, как снайперской винтовкой. Он очень хорошо стрелял, этот парень из-под Волгограда, и успел снять «духов» семь до того, как его накрыло взрывом.

Как погибли Сергей Василенко, Валя Каххаров и Володя Пермяков – Глинский не видел. Понял, что их нет, когда перестал слышать их автоматы…

Долго и успешно противостоять артиллерии можно только в кино, но, когда стало всходить солнце, крепость ещё отвечала автоматным и гранатомётным огнем, правда уже очень редким…

…Их осталось трое: капитан Борис Глинский, подполковник Абдул Хак и рядовой Олег Шилов. Олег, кстати, держался просто молодцом. Он прицеливался с правого плеча, а спусковую скобу нажимал пальцем левой руки… Ему везло – он даже не был ранен…

Абдул Хак погиб, когда солнце уже целиком вышло из-за линии горизонта. Он поймал пулемётную очередь – в грудь и живот. Перед тем как уйти, он, пуская кровавые пузыри, пытался ещё что-то то ли промычать, то ли пропеть… Глинскому показалось, что это был «Интернационал», но он мог и ошибиться…

Черёд Бориса пришёл, когда на крепость пошли больше двух сотен пакистанских пехотинцев – а там сзади, перед аэродромом, их собрали около тысячи… Глинский не мог знать, что приказ о немедленном подавлении восстания отдал лично пакистанский президент Зия-уль-Хак…

Борис получил сразу четыре пули, а потом его ещё сбросило со стены взрывом гранаты. Сознание он не потерял, но встать не смог. Пытался нашарить автомат, но уже не чувствовал рук.

«Неужели – всё?»

Олег перехватил его взгляд и спрыгнул во двор крепости, туда, где догорал когда-то очень красивый джип майора Каратуллы.

Они ни о чём таком не договаривались, но Олег действовал быстро и уверенно, словно выполняя заранее принятый план. Он вскинул гранатомет на плечо и выстрелил в открытую дверь склада с боеприпасами…

Взрыва Борис не услышал, только вдруг ушла куда-то боль, и ему показалось, что он взлетает высоко в небо…

Когда-то в «Хилтоне» «тарелочка» нагадала, что у Глинского вообще не будет предела возвышению. Не обманула. Судьба его вознесла…

Ему казалось, что он видит крепость сверху, и все краски были такими яркими, а линии такими отчётливыми…

Где-то далеко внизу оставались отчаяние, страх, боль и смерть…

«Неужели всё?!»

Земля сверху казалась такой красивой и такой спокойной, словно бы и не было там страшного в своей отчаянной обреченности последнего боя маленького гарнизона.

И было тихо. Все звуки исчезли куда-то, но это почему-то не удивляло.

А потом картинка стала постепенно тускнеть и рассыпаться на мелкие кусочки. Но ещё билась, ещё жила, ещё сопротивлялась самая последняя мысль:

«Подождите! Неужели всё? Сейчас… Я же… Простите, мужики! Подожди… Сейчас… Прощай, Родина…»

Картинка рассыпалась и погасла.

…Никакой крепости внизу уже не было. Чудовищной силы взрыв уничтожил и крепость, и лагерь. Обломки и осколки разлетелись на много миль окрест. А поднятая взрывом пыль еще много часов не оседала под лучами беспощадного пакистанского солнца.



Русским военным разведчикам, не вернувшимся с боевых заданий, – памятника нет.

Помни их, Родина…

Эхо

(вместо эпилога)

Собственно говоря, дорассказать осталось немного.

…Вечером того же дня, когда крепость Бадабера прекратила свое существование, начальнику разведки 40-й армии доложил о событиях в Зангали главный радиоразведчик. На стол генерал-майора Иванникова легла подробная запись радиообмена пешаварского аэродрома с пакистанскими вертолетами. Красным фломастером были подчеркнуты фразы: «…Вся полоса в обломках… Разлетелись мили на три… Или больше… Какая крепость?! Ее нет! Вижу только тела. Много. Очень много…»

А уже ночью Иванникову сообщили о срочном докладе из Исламабада в Москву Мастера, точнее – подполковника Андроникова. Дело в том, что накануне вечером дежурный радист резидентуры ГРУ в Исламабаде принял почти неразличимый крошечный отрывок взволнованной русской речи… Различить сквозь треск помех удалось всего четыре слова: «…если кто меня слышит…»

Генерал не спал всю ночь, а под утро позвонил в Москву, чтобы решить вопрос о срочной командировке в Кабул находившегося в центральном аппарате подполковника Челышева.

Челышев прибыл в Кабул на следующий день и практически сразу выехал на пакистанскую границу для встречи с доверенным лицом. Но на 35-м километре трассы Кабул – Пешавар управляемая им «тойота» подорвалась на мине, в результате чего подполковник получил тяжелое ранение с последующей ампутацией левой ноги. Любопытно, что мина оказалась заложенной буквально в трехстах метрах от поста министерства безопасности ДРА (ХАД), сотрудники которого и эвакуировали раненого. Во время эвакуации у Челышева пропали деньги – пятьдесят тысяч афгани, которые подполковник вез для расчета с доверенным лицом.

Позже афганская сторона принесла извинения за хищение у раненого крупной суммы, оставив без внимания все прочие, более чем странные детали произошедшего. Виновным в мародерстве был признан сотрудник ХАД низшего звена, погибший при обстреле того же поста спустя пять суток после подрыва автомобиля Челышева…

…В своем донесении в Москву генерал Иванников сделал вывод: «Обстоятельства дела позволяют предположить противодействие со стороны руководства МБ ДРА выполнению советским представителем задания, тем более что его следование через зону круглосуточного контроля ХАД было заранее согласовано. Причиной произошедшего предполагаю ранее отслеженное нами развертывание новой кампании по „очищению госаппарата ДРА от сторонников крыла «Хальк»“, в поддержке которого ВПР (военно-политическое руководство) ДРА неизменно подозревает командование 40-й ОА».

…Через две недели после событий в Зангали генерала Иванникова вызвали в Москву на служебное совещание в центральный аппарат. На этом совещании рассматривались оценка военно-политических последствий ожидаемого массового прибытия арабских боевиков в Пакистан и анализ возможностей противостояния их влиянию на ситуацию в Афганистане. При этом тема недавних событий в Зангали (кстати, непосредственно связанных с предметом обсуждения) была симптоматично обойдена. По неформальным каналам генерал Иванников выяснил, что резидентура ГРУ в Пакистане еще за полтора месяца до бадаберских событий была перенацелена на отслеживание действий арабских эмиссаров-джихадистов…

Формально мероприятие шифр «Виола» – сняли с контроля за неделю до прилета Иванникова в Москву, однако все по тем же каналам генералу удалось выяснить, что перспективы реализации операции были подвергнуты сомнению как раз перед принятием решения о перенацеливании пакистанской резидентуры. Причиной для таких сомнений стало прекращение выхода в эфир радиостанции в крепости Бадабер. Это обстоятельство и было расценено как главный признак провала операции. Кроме того, имелась еще и кое-какая агентурная информация, пусть и фрагментарная: в частности, обрывочные сведения о казни содержавшегося в Бадабере пленного офицера, пытавшегося покинуть крепость под видом умершего. Источник сообщил, что казненный предположительно был капитаном советских вооруженных сил, точнее – «лицом, известным по воинскому званию „капитан“ и свободно владевшим русским языком».

Установление реального воинского звания главного исполнителя разведзадания свидетельствовало о том, что перед смертью его пытали или допрашивали с применением «фармакологических спецсредств» – «сыворотки правды». Это еще более убедило пакистанскую резидентуру в раскрытии замысла мероприятия под шифром «Виола», тем более что отключение радиостанции в крепости и казнь советского капитана произошли практически одновременно. Впрочем, особое мнение куратора мероприятия (шифр «Виола»), подполковника Андроникова, не согласившегося с выводами резидента, было учтено в виде сохранения режима наблюдения за крепостной радиостанцией…

Обо всем об этом генералу Иванникову подробно рассказал его бывший сослуживец и резидент в Исламабаде полковник Владимир Никитич Соболев. Кстати, рассказал он и о том, что за две недели до событий в Зангали в районе аэропорта Пешавар для оценки ситуации на месте был направлен подполковник Андронников – по его «настоятельной» инициативе. Мастер прибыл туда залегендированный представителем советского правительственного авиаотряда.

Он был принят директором аэропорта – господином Шарифом Сафи – и сотрудником пешаварского представительства Международной организации гражданской авиации гражданином США пакистанского происхождения доктором Джеймсом Милхаузом Фаруком (James Milhous Farouch). Позже этого Фарука удалось идентифицировать как сотрудника ЦРУ США Джэкоба Вансана Абюзейда (Jakob Vansan Abusaid), в свое время окончившего академию в Вест-Пойнте и, судя по отдельным его оговоркам, имевшего некий опыт общения с советскими военнопленными.

Такие выводы сделал Мастер, хотя иных признаков пребывания рядом с Пешаваром советских и афганских военнопленных ему отфиксировать не удалось. Он смог лишь отметить продолжение масштабных строительных работ в непосредственной близости от аэропорта города Пешавара.

Полковник Соболев также (уже совсем на ухо) рассказал Иванникову о том, что практически сразу после событий в Зангали в Исламабаде из «дипломатических источников» стало известно о гибели гражданина США Джеймса Фарука в результате несчастного случая, обстоятельства которого раскрыты не были.

Уже 29 апреля разведка ГДР «Штази» со ссылкой на источники в БНД («бундеснахрихтендинст» – внешняя разведка) ФРГ сообщила, что причиной взрыва в пакистанской крепости Бадабер могло быть восстание советских военнопленных. Из документа «Штази» следовало: «26 апреля 1985 года, в 20.17 по исламабадскому времени, посол США в Исламабаде покинул церемонию представления нового дипломатического дуайена в Исламской Республике Пакистан после неожиданного прибытия первого секретаря американского посольства в резиденцию посла Арабской Республики Египет, где проходила церемония. Инструментально зафиксировано упоминание первым секретарем посольства США, доказано – резидентом ЦРУ в ИРП, словосочетаний russian prisoners и prisoners’ riot[279].

28 апреля 1985 года служба технического контроля доложила о взрыве в районе крепости Бадабер (район города Пешавар, ИРП) мощностью 250–300 тонн в тротиловом эквиваленте. Взрыв был зарегистрирован 27 апреля 1985 года, в 6.12 по исламабадскому времени. На основании доклада решением министра обороны СССР создана межведомственная комиссия. Ее закрытый отчет, представленный министру 1 сентября 1985 года, содержал несколько версий причин взрыва, ни одна из которых не признана окончательной и исчерпывающей.

…Родители капитана Глинского получили извещение о гибели сына в авиакатастрофе над территориальными водами Народной Демократической Республики Йемен. Через месяц после последнего боя Бориса его символические останки (на самом деле – просто ташкентская земля) были доставлены в Москву и в тот же день похоронены на Троекуровском кладбище.

По просьбе сопровождавшего – начальника первого отдела Ташкентского авиационного завода, ни церемоний, ни надгробных речей не было. На кладбище разрешили присутствовать очень немногим – только самым близким. К таким ограничениям сопровождающий (разумеется, со всеми возможными извинениями-соболезнованиями) просил «отнестись с пониманием, чтобы не дискредитировать отечественное авиастроение накануне подписания важного международного контракта». Этот представитель авиазавода отдал также старикам (а они действительно превратились в стариков) Глинским свидетельство о смерти, выданное управлением ЗАГС города Ташкента, и 1150 рублей, собранных коллективом предприятия для семьи погибшего. На «похоронах» капитана Глинского присутствовал лишь один «посторонний» – капитан Илья Новоселов, которому предсказывали блестящую карьеру. Предсказания не сбылись – через несколько лет Новоселов погиб в одной из арабских стран при весьма странных обстоятельствах… Впрочем, это уже совершенно другая история…

Разумеется, похороны и поминки Бориса организовал генерал Иванников. Виктор Прохорович встретился с Владленом Владимировичем вечером того же дня, когда прибыл на совещание в Москву. Между двумя генералами состоялся продолжительный ночной разговор, в ходе которого Иванников рассказал Глинскому все что мог, безнадежно нарушив кучу приказов и регламентов сохранения режима секретности. Владлен Владимирович, понявший, что никогда не сможет прийти даже на могилку единственного сына, попросил, чтобы хоть у Надежды Михайловны была эта возможность. Точнее, не возможность, а иллюзия… Если уж могилы настоящей нет – пусть хоть будет место, где можно помолиться…

Большего генерал Иванников сделать не смог, поскольку до заключения межведомственной комиссии (а как позже выяснилось, и после него) все узники Бадабера считались пропавшими без вести. К тому же ведь и точная информация о том, кто именно содержался в Бадабере, также отсутствовала. Догадки, основывавшиеся на аналитике и скупых оперативных донесениях, не могли быть признаны установленными фактами.

На могильном надгробии Бориса было высечено его воинское звание – «капитан», хотя Иванников и сдержал свое слово, направив в день начала мероприятия шифром «Виола» начальнику ГРУ представление на досрочное присвоение Глинскому воинского звания «майор». Ивашутин вспомнил об этом документе, когда Виктор Прохорович лично докладывал ему о получении «подтверждающего» сигнала. Тогда начальник ГРУ еще предложил «не мельчить» и в случае успешного завершения операции представить ее главного исполнителя к званию Героя Советского Союза.

Однако представление на Глинского так и осталось не подписанным. И поскольку официальной версией его гибели стала авиакатастрофа в Йемене, оснований для его посмертного награждения руководство разведки не усмотрело.

Да и вообще, в связи с недоказанностью участия советских военнопленных в бадаберских событиях и отсутствием проверенной информации об их личных данных, вопрос о награждении кого-либо из них даже не поднимался.

Правда, за мужество, проявленное при отражении вооруженного нападения на заставу, медалью «За боевые заслуги» был награжден рядовой Шилов Олег Валерьевич. Однако доставленная в часть медаль была возвращена в наградные органы Минобороны, поскольку награжденный пропал без вести при невыясненных обстоятельствах…

Несмотря на провал мероприятия шифром «Виола», министр обороны косвенно все же признал заслуги разработчиков операции. Это, в частности, выразилось в том, что подполковник Челышев Андрей Валентинович остался в рядах ВС СССР, несмотря на инвалидность. Решение о продолжении его службы практически совпало с присвоением Челышеву воинского звания «полковник».

После трех лет службы в центральном аппарате разведки, ушедших, в том числе, на подготовку третьей по счету диссертации, доктор филологических и кандидат военных наук полковник Челышев был назначен заместителем начальника научно-исследовательского центра ГРУ по науке.

В декабре 1994 года именно Челышев направил начальнику Генерального штаба ВС РФ докладную записку с особым мнением о недопустимости развертывания масштабных боевых действий в Чеченской Республике. Особое мнение Челышева не осталось незамеченным, и в результате он был переведен на должность профессора Военно-дипломатической академии, где продолжил научно-преподавательскую деятельность и после увольнения из рядов вооруженных сил в 1996 году.

Любопытно, что его судьбу на этом этапе во многом повторил полковник в отставке Беренда. Петр Станиславович сначала сменил Челышева на должности заместителя начальника научно-исследовательского центра, а потом и в Военно-дипломатической академии. Впрочем, позже, почти семидесятилетний Беренда, в отличие от шестидесятилетнего Челышева, от активной преподавательской работы отошел и посвятил себя внукам и даче…

Челышев редко разговаривал с кем-то о Глинском, но всегда считал себя ответственным за его судьбу. В первую годовщину бадаберского восстания он, едва только научившись ходить на протезах, нашел Виолу, после достаточно скромного концерта, никак не напоминавшего тот памятный, в затемненном Кабуле. Андрей Валентинович и сам себе не до конца смог объяснить, зачем он захотел поговорить с Виолой. Он представился, назвавшись сослуживцем Бориса, и Виола сразу как-то театрально ахнула, запрокинула лицо вверх и погладила абсолютно холодной рукой его руки:

– Ну и где он? Хотя… нет, не говорите! Я знаю – он разведчик! Наверное, как и вы… Значит, правду вы все равно не скажете. Он в командировке, да?

Андрей Валентинович сглотнул ком в горле и кивнул: