Из эпицентра кровопролития удалось тайно вывезти министра юстиции Парехо Гонсалеса, который занимал этот пост после убитого Лары Бонильи. В сопровождении сильной охраны он отправился в Венгрию в ранге посла. Двумя годами ранее Бетанкур пытался укрыть Лару Бонилью в Праге, но не успел. Парехо Гонсалесу, похоже, повезло больше.

13 июля 1986 года после двадцати месяцев, проведенных в тюрьме, после шести независимых судебных процессов и череды хитроумных ходатайств и апелляции Хорхе Очоа вернулся на родину. Едва самолет приземлился в аэропорту «Эльдорадо» в Боготе, Очоа перевезли в штаб службы госбезопасности — взять отпечатки пальцев и сфотографировать. Старик Очоа плакал от радости:

— Я так счастлив, что сына вернули домой. Я думаю, это по–справедливости.

Испанский Национальный суд разрешил предпоследний (пятый по счету) процесс в пользу Колумбии, поскольку ее запросы в конце концов приобрели в глазах испанцев больший вес, нежели запросы США. Они сочли, что сначала Очоа лучше отправиться в Картахену и предстать перед судом за нелегальный ввоз быков в Колумбию в 1981 году. Затем он переедет в Медельин — на суд по обвинению в контрабанде наркотиков через Никарагуа. Дальше, по идее, ему грозила высылка в Штаты.

То, что никарагуанская история расследуется в Медельине, было Очоа на руку. Ведь в Южной Флориде против него выставили точно такие же обвинения. Значит, и высылать его незачем. Нельзя же дважды судить за одно и то же.

Очоа отвезли в Картахену, и 1 августа он впервые в жизни предстал перед колумбийским судом. Таможенный судья Фабио Пастрана Ойос признал его виновным в незаконном ввозе быков и предписал ему ждать суда присяжных за решеткой.

Министр юстиции Парехо Гонсалес, который тогда уже собирался выехать из Боготы в Будапешт, прекрасно знал, что поставлено на карту. И министр сделал все, чтобы перекрыть Очоа все законные пути к спасению. Главное, послал судье Пастране наказ: не выпускать знаменитого преступника ни под каким видом.

Оставив все наставления, Парехо Гонсалес отбыл в Будапешт; правительство Бетанкура уже сидело на чемоданах, а 7 августа состоялась церемония инаугурации нового колумбийского президента, Вирхилио Барко. С собой он привел целый сонм мошенников–бюрократов.

15 августа судья Пастрана приговорил Очоа к двадцати месяцам тюремного заключения. Впрочем, неведомым для страны образом, Хорхе Очоа вышел из–под стражи еще до судебного заседания. Выяснилось, что за два дня до суда Пастрана выпустил Очоа под залог в 2,3 миллиона песо (11 500 долларов) при условии, что он будет отмечаться каждые две недели. Пастрану убили 21 августа, за шесть дней до первого срока явки. Отмечаться Очоа и не подумал.

25 СМЕРТЬ ПОЛКОВНИКА

25 января 1986 года в разведывательном отделе колумбийской национальной полиции в Боготе появился пожилой человек, известный сотрудникам как надежный осведомитель, тесно связанный с медельинскими партизанами из «М-19».

В тот день его сообщение касалось Пабло Эскобара. По его словам, два месяца назад Эскобар заключил контракт на убийство некоего полковника полиции. И собирался выложить крупную сумму — 25 миллионов песо (152 000 долларов) плюс все расходы. Известны и исполнители: медельинская группа «бригады Рикардо Франко» — левые, крайне жестокие экстремисты. Непосредственно осуществить убийство полицейского поручили Карлосу Эспиносе Осорио по кличке Куко — Лис. Еще его называли «смертных дел мастером».

По данным осведомителя, Эскобар дал Лису задаток в 2 миллиона песо (12 000 долларов). Ударная группа приобрела на эти деньги четыре пистолета 9–го калибра, один револьвер для патронов «магнум» и один автомат МАК-10. Все это хранилось в багажнике «рено», который стоял около дома в городке Чиа — северном пригороде Боготы. Дом этот был одной из «берлог» Пабло Эскобара.

Осведомитель не знал предполагаемую жертву, однако знал, что у Эскобара и Лиса собрана о нем куча сведений. Поставлял их лейтенант полиции, «пользующийся особым доверием полковника» и продавший это доверие за 5 миллионов песо (30 000 долларов). Лис знал, что полковник собирается прослушать курс в школе для генералитета с 25 числа «неизвестного месяца»; что отдел полиции по борьбе с наркотиками устроил ему прощальный вечер в офицерском клубе в Боготе; что к северу от столицы у него есть дача; что ездит он на «тойоте» — фургоне…

Он перечислял все новые и новые данные, полицейские все тщательно записывали, но имя жертвы им было уже ясно: Хайме Рамирес Гомес.

31 декабря 1985 года Рамирес ушел на повышение. В феврале после сорокадневного отпуска он приступил к работе. И пребывал в эти дни в чудесном расположении духа, горделиво поглядывая на всех вокруг. Ему было чем гордиться. За три года его люди из отдела по борьбе с наркотиками захватили двадцать семь тонн кокаина, арестовали 7941 мужчину и 1405 женщин, конфисковали 2783 грузовых и 1060 легковых автомобилей, 83 лодки и 116 самолетов. 54% кокаина, захваченного во всем мире в 1985 году, приходилось на долю его отдела.

В 1985 году отдел признали лучшим в полиции. Рамиресу светило повышение в звании и в должности. Он, перескочивший через класс в Высшем военном колледже, должен был вскоре стать генералом. Никто в мире не знал наркобизнес лучше Рамиреса, его донимали звонками из Лимы и Вашингтона — отовсюду обращались к полковнику за советом.

Донимал его и Медельинский картель, желавший убрать с дороги неуемного полицейского. Неудивительно, что Эскобар пообещал убийцам такие деньги. Рамирес лишил его во много раз больших сумм — пускай теперь расплачивается головой. Операция предстояла сложная — быть может, самая сложная за всю историю картеля. Они покусились на жизнь выдающегося профессионала, который наверняка узнает о заговоре и изыщет способ себя надежно защитить. Однако Эскобар был не прочь потягаться силой с Рамиресом.

Эскобар пригласил в долю и других главарей картеля: месть стоит недешево, но ее жаждали и Карлос Ледер, и Гонсало Родригес Гача, потерявший в Транкиландии миллионы.

Ледер, вероятно, был заинтересован в смерти Рамиреса больше всех. Полковник преследовал его нещадно, гнался за ним буквально по пятам. И дважды почти настиг. В апреле 1985 года несколько десятков полицейских из отдела по борьбе с наркотиками совершили рейд в льянос. За пять дней прочесали огромную территорию, обнаружили шесть поселений, опросили множество людей. Да, все тут принадлежит Ледеру. Да, он тут был, но очень недолго. Короче — старая история: громи лаборатории, забирай имущество, жги кокаин. А хозяина опять ищи–свищи.

Но все же Ледер немало претерпел от полиции. В одном из его загородных домов изъяли переговорные устройства и 355 килограммов кокаина, зарытых в саду. В другом — нашли 1 678 680 долларов наличными в картонных коробках из–под рома. В третьем — обнаружили немецкий паспорт Ледера и арестовали его любовницу и девять дружков.

После апрельского рейда Ледер перебрался в джунглях в другое место — на виллу под названием «Абундансия» («Изобилие»). Осведомители сообщили Рамиресу, что Ледер занимается тяжелой атлетикой, гоняет на мотоцикле и непрерывно нюхает кокаин. 5 августа 1985 года люди Рамиреса совершили налет на «Абундансию». И разминулись с Ледером на какие–то секунды. Арестовали двух его подружек. По их показаниям, Ледер убежал в сторону реки Ува — в красном нижнем белье и с автоматом в руках. Дом оказался битком набит важными бумагами, фотографиями и прочими следами «человека–невидимки». Переписка Ледера с защитником наркоторговцев, юристом из Боготы Пабло Салой, наглядно раскрыла главную заботу Ледера: он — и это совершенно естественно — стремился наладить отношения с правосудием и выбраться из джунглей.

Сала обращался к Карлосу «Дорогой Чарли», утешал его и поучал. Велел Ледеру «попридержать язык». «Все твои беды начались, когда ты втравился в политику. Теперь надо словно бы умереть, стать призраком, чтоб тебя забыли и гринго, и колумбийцы… Богатым надо не умирать. Богатым надо быть и жить — как прежде».

Рамиресу пока не удавалось настичь Ледера, но уже год он гнал его по краю пропасти. В сентябре 1985 года фотография косматого, полубезумного Ледера обошла все редакции Боготы. Он под псевдонимом Рэмбо примкнул к партизанам. Впрочем, Ледер интересовал газетчиков лишь постольку, поскольку за ним охотился сам Хайме Рамирес.

В феврале 1986 года Рамирес с женой Хеленой и сыновьями Хайме (Хими) и Хавьером переехали на территорию Политической академии им. генерала Сантандера в Боготе. Рамиресу, как полковнику со стажем, полагалась служебная квартира, но им двигали главным образом соображения безопасности.

Гарнизонная жизнь тяготила и во многом ограничивала, но была сравнительно безопасна, а Рамирес хотел уберечь семью. Самому же ему предстояло ездить каждый день по столичным улицам — в генеральскую школу и обратно.

Впрочем, Рамирес до поры не особенно беспокоился. Но разговор с пожилым осведомителем встревожил его всерьез. Проверив знаменитыми пятью–шестью вопросами достоверность информации, полковник расстроился, и весьма. «Этот человек не врет, — сказал Рамирес своим домашним. — Он говорит чистую правду».

Хайме Рамирес в корне изменил образ жизни. Следующие восемь месяцев он ездил в генеральскую школу на бронированном «форде-ЛТД», который предоставило ему УБН. Он вооружился револьвером 38–го калибра и МАК-10 и носил пуленепробиваемый жилет. У шофера тоже имелся револьвер 38–го калибра. Маршрут они меняли ежедневно, держась подальше от удобных для засады мест, которые назвал осведомитель.

Постоянное напряжение тяжело сказывалось на семье. Хелена, привлекательная женщина семью годами моложе Рамиреса, была по натуре боязлива и крайне чутка к настроениям мужа. Всю супружескую жизнь ее преследовали страхи, порой она просто с ума сходила от тревоги за мужа. Но разве сравнить прежние опасения с тем ужасом, который испытывала Хелена сейчас? Она сама и ее близкие точно превратились в живые мишени. Мальчики ездили в школу в бронированном автобусе, а когда семья — редко теперь — выбиралась в ресторан, все надевали бронежилеты. Хими, к счастью, походил на отца: выдержанный, умный и решительный — даром что ему всего шестнадцать лет. Он научился управляться с МАК-10 и взял на себя охрану семьи во время совместных поездок. В ресторанах он ставил автомат на пол, между ног.

Жизнь становилась невыносима. Чувствуя, что вскидывается на каждый шорох, Рамирес выходил из себя. «Я же всегда был охотником. А теперь они охотятся за мной! — с досадой говорил он брату Франсиско. — Это же я — я! — должен ставить людей к стенке, а не они меня!!!»

Осведомитель поставлял информацию более или менее регулярно и достаточно подробно рассказывал, что поделывает Лис — «смертных дел мастер». Сведения были неутешительны. Ударная группа, по слухам, располагала неограниченным количеством взрывчатых веществ, реактивных гранат и пусковых устройств, семью машинами, мини–фургоном и такси.

Через пару месяцев осведомитель внезапно исчез, и поток новостей иссяк. В полиции забеспокоились. Усилили охрану Рамиреса и с удвоенным усердием взялись за поиски новых осведомителей. Но безуспешно. Рамиреса теперь постоянно сопровождали унтер–офицер, трое полицейских и эскорт мотоциклистов.

Курс в генеральской школе завершился в августе, и слушатели отправились на месяц в Европу — поглядеть на организацию полицейских служб и поучаствовать в семинарах. Вернулся Рамирес с чемоданами, полными брошюр и полицейских отчетов. Его обуревали идеи. Он мечтал сделать колумбийскую полицию самой лучшей и самой технически оснащенной в мире.

Рамирес считал дни в ожидании генеральских лампасов и хватался в главном полицейском управлении за любую работу. Часто консультировал — чтобы развлечься и отвлечься. Его пригласили вести семинары в Перу; Боливия попросила помочь разгромить лаборатории в самой глуши, на востоке страны. Рамиресу удалось найти две лаборатории, принадлежавшие Эскобару, и он радостно смотрел, как их поджигает боливийская полиция. Впервые за целый год ему удалось нанести ответный удар! Рамирес посетил и Вашингтон, побеседовал со старыми друзьями и, в частности, с Джонни Фелпсом, который руководил теперь кокаиновым отделом УБН. Фелпс почувствовал, что Рамирес измучен, нервозен и крайне обеспокоен судьбой своей семьи. Фелпс, зная воинственный пыл Рамиреса, понимал его лучше, чем кто–либо другой. Рамиресу была отвратительна собственная беспомощность.

Передышка наступила 21 октября. Стало известно, что в Медельине погиб Лис, получив в драке огнестрельную рану. Эскобару, похоже, придется нанимать другого убийцу. Смерть Лиса явно откладывала покушение на Рамиреса на неопределенный срок. Новому палачу придется повторить многие, а то и все изыскания Лиса.

Рамирес так воспрял от этого известия, что предложил УБН снять охрану. Он обрел прежнюю уверенность в себе. Ему казалось, что его семье уже ничто не грозит. Через несколько месяцев эта передряга наверняка закончится, и он вернется к своей повседневной работе.

В четверг, 13 ноября 1986 года, Франсиско Рамирес, зная, что жизнь у брата стала полегче, пригласил его, Хелену и мальчиков на семейную встречу. Встречу назначили на ближайший понедельник — конец праздников — на даче в Сасайме, в пятидесяти километрах к северо–западу от Боготы. Поездка предстояла недолгая и сравнительно спокойная — без риска.

Рамиресы выехали из Боготы в воскресенье днем. Бронированный «форд» остался в гараже, а Хайме сел за руль своей белой «тойоты» — фургона. Он не преуменьшал опасности, но считал, что ехать тут — всего ничего, да и какая засада в праздник, когда шоссе забито машинами? Впрочем, на случай засады в ногах у Хими стоял МАК-10.

Через час остановились на ночлег у друзей в Вильетте. В понедельник добрались до дачи Франсиско в Сасайме. Съехались все: родители, братья и сестры, племянники и племянницы. Рамирес повеселился на славу. Он всегда был душой общества и больше всего на свете любил сидеть на лужайке в кругу семьи, болтать, шутить и рас–сказывать анекдоты. В голове его роилось множество планов на будущее, ведь вскоре его должны назначить шефом управления личного состава всей колумбийской полиции. «Дай бог, чтобы развеялись тучи над его головой», — думал Франсиско, глядя на брата.

В половине пятого Хайме Рамирес засобирался домой: завтра рабочий день, и скоро на шоссе будет сплошная пробка. Лучше выехать пораньше.

Как только «тойота» отъехала, взревели моторы и вдогонку устремились сразу несколько машин, стоявших неподалеку. Позже соседи вспоминали, что они крутились возле дачи несколько часов. Людей за рулем никто не знал.

17 ноября 1986 года в 17 часов 43 минуты «тойота» въехала на мост через реку Боготу совсем близко от столицы. Машины шли очень плотно, но все же Рамирес двигался с приличной скоростью по правой дальней полосе. На середине моста с «тойотой» поравнялся слева красный «рено» — сначала, казалось, хотел обойти, но потом пошел голова к голове. Из пассажирского окна показался ствол МАК-10 и, дернувшись, выплюнул в «тойоту» длинную очередь.

Хайме Рамирес обмяк и упал головой на руль. Он скончался мгновенно. Хелена, легко раненная в правое колено, попыталась вырулить; резко повернув к краю моста, машина врезалась в бордюрный камень. Сыновья тоже были ранены: Хавьер — легко, в ладонь, а Хими пули угодили в оба бедра, и он истекал кровью. Все же он потянулся за МАК-10. Как на грех, автомат оказался глубоко под сиденьем, он засунул его подальше, чтобы двоюродные братишки на даче не вздумали поиграть. Оружия под рукой не было.

«Рено» затормозил перед «тойотой». Дверцы распахнулись, и оттуда выскочили трое парней лет по двадцати — двадцати пяти, опрятные, одетые с иголочки. Это запомнилось всем, кто их видел. В руках у каждого был автомат.

Один стал перед «рено», другой — позади «тойоты», а третий, открыв дверцу «тойоты», выпустил еще одну обойму в бездыханное тело Рамиреса.

Хелена открыла свою дверцу, соскользнув на землю, кое–как отползла за машину, но там стоял второй часовой.

— Прошу вас, не убивайте меня! — прошептала женщина.

Взглянув на нее, парень отвернулся, а затем все трое сели в «рено» и укатили.

26 КАРТЕЛЬ ВИНОВЕН

Долгое время правоохранительные ведомства США не желали свыкнуться с мыслью, что одна–единственная группа наркодельцов способна держать под контролем весь рынок. В семидесятые годы хлынувшие в США колумбийские торговцы представлялись там аморфной, неорганизованной массой частных предпринимателей–уголовников. Лишь после рейда в Транкиландию в марте 1984 года умные головы из УБН осознали истинный размах колумбийского наркобизнеса. А слово «картель» впервые слетело с их уст лишь в конце года, после свидетельств Берри Сила о совместной деятельности Эскобара, Очоа и Ледера. Но и тогда сотни захваченных партий кокаина, сотни свидетельских показаний о Хорхе Очоа, Пабло Эскобаре и Карлосе Ледере не сложились в единое целое, фрагменты огромной картины оставались пока разрозненными.

Лед тронулся летом 1985 года в главной прокуратуре штата Флорида. К тому времени правоохранительные органы весьма успешно потеснили майамских сбытчиков. Рвение агентов УБН и таможенников вынудило наркоторговцев уйти в подполье. Дикие перестрелки в торговых центрах постепенно отошли в прошлое. «Сентак-26», сводный взвод дейдской полиции и агентов УБН, охотился за убийцами и методично преследовал кокаиновых ковбоев. Появились и новые государственные законы, препятствующие отмыванию денег. Теперь обвиняемых можно было задерживать на время следствия без права выхода под залог. Удлинились приговоры колумбийцам за торговлю наркотиками.

Увы, несмотря на успехи в Штатах, картель стоял непоколебимо, надежно укрытый в медельинской твердыне. И поток кокаина не иссякал, а наоборот, ширился. Лишь за две январские недели 1985 года полиция и федеральные агенты УБН захватили во Флориде 2250 килограммов кокаина — больше, чем за первые три месяца 1984 года, и больше, чем за весь 1981 год. Кроме того, в 1985 году началась эпидемия крэка, мгновенно, точно факел, охватившая города США. К концу года лишь во Флориде наркодельцы потеряли 25 тонн кокаина и кокаиновых полуфабрикатов, то есть вдвое больше, чем в прошлом, 1984 году. Цены продолжали падать — с 35 до 20 тысяч долларов за килограмм. Значит, рынок был насыщен сполна. Прежде кокаином баловалась элита, теперь это зелье стало доступно всем. Средним американцам угрожала наркомания.

В этот период небольшая группа федеральных прокуроров готовилась пригласить картель на сцену в полном составе. Работая в Майами по частным обвинениям в наркобизнесе, они вдруг поняли, что все эти мелкие дела суть звенья одной цепи, в их основе лежит преступный сговор, заключенный между кланом Очоа, Эскобаром, Ледером и другими наркодельцами.

— Почему бы нам не предъявить им коллективное обвинение? — предложил один из помощников главного прокурора. — Объединим их в одном большом уголовном деле.

Дело это подпадало под Акт об организованной уголовной деятельности и коррупции, который успешно применялся в борьбе с мафией. Он позволял посадить на скамью подсудимых не отдельных преступников, а целые преступные организации. Согласно этому Акту, в рамках одного уголовного дела могло вменяться в вину любое количество преступлений. Изымалось и все имущество организации.

Дику Грегори — теперь уже шефу главного управления по борьбе с наркотиками при федеральной прокуратуре — идея эта пришлась по душе.

Чтобы выстроить «дело картеля», агенты УБН тщательно изучили горы свидетельских показаний и связали воедино множество отдельных преступлений. Масштабы и формы работы картеля прояснились в ходе длительных бесед с Максом Мермелстайном. Наконец, на исходе 1985 года, был избран Большой федеральный суд присяжных, который заслушал свидетелей и истца — то есть федеральных прокуроров. Присяжным предстояло решить: «виновен» картель или «не виновен». Это первая, непременная ступень в судебной системе США.

Агенты УБН и прокуроры развернули дело–великан по собственному почину, в свободное время. Оно, как говорится, не горело, поскольку ответчики скрывались от колумбийского правосудия. Вердикт «виновен» не повлек бы за собой крупных арестов. Но вот в августе 1986 года судья Пастрана в Картахене выпустил Хорхе Очоа, и дело картеля обрело серьезнейшее сиюминутное значение. Грегори и помощник главного прокурора Боб Мартинес пришли в ярость от исхода дела Очоа. Они жаждали привлечь к наркомафии внимание всего мира.

Чтобы получить обвинительный вердикт, они соединили рассказ Макса Мермелстайна о контрабандных перевозках для Рафы Кардоны с захватом лабораторий в Транкиландии, куда агенты УБН добрались по следу эфира. К этому добавили и историю с осуждением Берри Сила за никарагуанскую аферу и детально воспроизведенный Мермелстайном план убийства Сила. Самым же важным оказалось другое: они поняли и описали механику работы картеля. Обвинительное заключение начиналось так: «С 1978 года по настоящее время существует международное преступное предприятие по производству и распространению наркотиков, которое базируется в Колумбии, в Медельине, и известно под разными названиями, в том числе как «Медельинский картель» (именуемый далее «Картель»). Картель состоит из руководителей главных международных организаций, занимающихся производством и сбытом. Картель способствовал обобществлению средств крупнейших кокаиновых организаций — включая сырье, подпольные лаборатории по переработке листа коки, самолеты, суда и другие транспортные средства, сети сбыта и кокаин — для развития международной наркоторговли».

Картель, говорилось далее в обвинительном заключении, контролировал свои материально–технические ресурсы, коррумпировал официальных лиц иностранных правительств и осуществлял убийства «для защиты интересов предприятия и усиления своего влияния».

В обвинительном заключении были названы главари картеля: три брата Очоа, Пабло Эскобар, Карлос Ледер и Гонсало Родригес Гача.

Согласно заключению, картель являлся крупнейшей в мире организацией по контрабанде наркотиков. Поначалу обвинители и сами не представляли, о каком количестве кокаина идет речь. А подсчитав, были потрясены. Картель обвинили в производстве пятидесяти восьми тонн кокаина в период с 1978 по 1985 год. Эта цифра в семь раз превышала любое обвинение, предъявлявшееся наркоторговцам прежде. А ведь это, бесспорно, была лишь малая толика всего произведенного ими кокаина — то, что можно доказать документально. То есть, по всей вероятности, даже меньше трети от общего количества наркотика, попавшего в США стараниями Хорхе Очоа, Пабло Эскобара, Родригеса Гачи и Карлоса Ледера.

Обвинение картелю выдвинули 18 ноября, на следующий день после убийства Хайме Рамиреса. Оно не наделало в США много шуму. Большинство американцев Рамиреса не знали, да и о Колумбии давно ничего не слыхали — с тех пор, как выпустили из тюрьмы Хорхе Очоа. Посему публичное обличение Медельинского картеля значило в США не больше чем любой большой процесс, связанный с наркоторговлей. Свидетели не делали под присягой сенсационных заявлений, акул наркобизнеса не брали под стражу. Обвинение содержало лишь самое общее, беглое описание огромного тайного производства.

Зато в Колумбии обвинительное заключение вызвало настоящую бурю. Газетчики суетились, стремясь раздобыть текст заключения, в котором перетряхивалось все грязное белье Колумбии. Газета «Эспектадор» поместила подробный, в двух частях, отчет о заседании Большого федерального суда присяжных. Такие публикации были в Колумбии весьма и весьма рискованны и требовали от редакторов немалого мужества. Кроме «Эспектадора» мало кто отважился наступить картелю на больную мозоль. А к этой редакции Пабло Эскобар присматривался давно, еще с августа 1983 года, когда на первой странице появились откровения о небезгрешном прошлом «крестного отца». Ничто не нанесло тогда процветающему политику Эскобару большего ущерба, чем его собственная физиономия на первой странице чуть ли не самой крупной колумбийской газеты.

Выпады против картеля возглавлял главный редактор «Эспектадора» Гильермо Кано Исаза. Он вел редакционную колонку под названием «Libreta de Apuntes» — «Тетрадь для заметок». Седовласый, осанистый Кано долго боролся в одиночку за ужесточение законов о наркоторговле. Он был крайне обеспокоен, когда несколько влиятельных колумбийцев предложили легализовать наркоторговлю для достижения спокойствия в стране. «Легализовать торговлю наркотиками? — риторически восклицал он в одной из своих заметок. — Что ж, тогда легализуем и отмывание денег, и убийство членов Верховного суда, а также членов правительства, судей и множества других честных людей, павших жертвой наркодельцов и их наемных убийц!»

В среду 17 декабря 1986 года Кано, по обыкновению, закончил работу чуть позже половины восьмого. Прошел на стоянку, сел в свой фургон — «субару» и выехал на улицу. Он надеялся побыстрее пробраться в крайний левый ряд, чтобы развернуться у травяного островка на авениде дель Эспектадор. Маневр отчаянный, но Кано проделывал его пять раз в неделю. В тот вечер, однако, он не приметил стоявшего на островке мотоциклиста. Вот Кано притормозил на повороте. Тут же на землю соскочил пассажир мотоцикла и из чего–то, похожего на футляр для виолончели, поспешно достал курносый МАК-10. Выпрямился, быстро подошел вплотную к «субару» и нажал курок. Кано умер мгновенно.

27 УЛЫБКА МАДОННЫ

Убийство Гильермо Кано Исазы потрясло колумбийцев не меньше, чем смерть Родриго Лары Бонильи двумя с половиной годами ранее. В их душах снова всколыхнулся гнев против картеля. Прессу захлестнул шквал негодующих публикаций — убили коллегу, соратника, друга! Причем именно за его активную и честную журналистскую позицию!

В четверг, на следующий день после убийства, президент Вирхилио Барко возглавил скорбное шествие к пригородному кладбищу. По всему пути люди махали с обочины платками и колумбийскими флагами. Все теле-, радиокомпании транслировали похороны.

В пятницу союз журналистов Боготы объявил общенациональную забастовку средств массовой информации. Колумбийские репортеры, редакторы, корректоры прошли в маршах молчания по улицам Боготы и других крупных городов. Траурными речами они почтили память более чем двадцати журналистов, убитых картелем за последние четыре года.

Убийство Кано явилось для президента Барко последней каплей. Его правительство, так же как прежде правительство Бетанкура, не могло более терпеть унижения. Сначала освобождение Очоа в Картахене, окончательно превратившее всю колумбийскую систему правосудия в нелепый и позорный фарс. Затем — убийство Рамиреса. Теперь — Кано. Неужели и это сойдет картелю с рук?

Настало время действовать. Барко издал ряд указов о введении в стране осадного положения. Один из них позволял задерживать подозреваемых на срок до десяти суток без предъявления обвинения. Другой указ увеличивал до десяти лет сроки за нелегальное владение взлетно–посадочными полосами и до восьми лет за ношение и хранение оружия. Для покупки мотоциклов с объемом цилиндра более 125 куб. см требовалось теперь особое разрешение.

Правительство одновременно утвердило две программы: по защите свидетелей от грозящей им мести и по вознаграждениям за предоставление ценных сведений. И, наконец, правительство выдало правоохранительным органам секретный список наркодельцов для первоочередного задержания. В нем значилось 128 человек, в том числе 56 контрабандистов, выдачи которых требовали Соединенные Штаты.

На время облавы Барко предоставил всем полицейским неограниченные полномочия. И не ошибся. За первые три недели после выхода указов полиция арестовала 360 человек, захватила 243 килограмма кокаина, уничтожила 5 лабораторий и конфисковала более 400 стволов. Из списка к задержанию в сети попали восемь человек, двое из них подлежали выдаче Штатам.

После ужасов 1986 года эти, сравнительно скромные, успехи вызвали в Колумбии легкую эйфорию: «плохих дядей» сажают в тюрьму, забирают у них наркотики… Хоть какой–то, пусть даже недолгий, просвет.

Просвет и в самом деле оказался кратковременным. 13 января 1987 года в Боготе узнали о покушении на колумбийского посла в Венгрии Энрике Парехо Гонсалеса — бывшего министра юстиции, который решительно и успешно боролся с картелем два самых трудных года. В него выпустили пять пуль — прямо в лицо.

Кто направил руку убийц — гадать не приходилось. Парехо приехал в Будапешт полгода назад, в августе. И получил за это время целую кипу письменных угроз. В каждой так или иначе говорилось одно: беги хоть на край света — от нас все равно не скроешься. От угроз они перешли к делу. В тот же день преступная группа, назвавшая себя «командой Эрнана Ботеро», заявила о своей причастности к покушению. Ботеро был первым колумбийцем, выданным в Штаты по соглашению 1979 года; приказ о его выдаче подписал — первым из тринадцати — сам Парехо Гонсалес.

Венгерские врачи оперировали Парехо дважды, извлекли все пули… Парехо выжил.

Колумбии теперь нужна была только победа.

Майор Национальной полиции Уильям Лемюс узнал, что Карлос Ледер обретается в окрестностях Медельина. Люди говорили об этом на каждом углу, и майор буквально чуял добычу. В декабре 1986 года Лемюс стал шефом полиции в городе Рио—Негро — в пятидесяти километрах к востоку от Медельина. И, не успел он приступить к работе, ему все уши прожужжали: Ледер в городе, Ледер выбрался из джунглей, Ледер приехал на переговоры с Эскобаром. Задумав построить вокруг Медельина несколько лабораторий, Ледер хотел взять в долю «крестного отца». Эскобар приютил Ледера на конспиративной квартире в Рио—Негро, и Лемюс сразу же вышел на охоту.

Рио—Негро находится в глубине андских сосновых лесов, окружающих Медельин со всех сторон. Это глухой, необжитый край с плохими дорогами, которых, к тому же, очень мало. Короче, найти человека здесь не так–то просто. Лемюсу пришло в голову, что Эскобар мог поместить Ледера ка одной из дач, которые картельщики понастроили для себя в горах. Но на какой? Или хотя бы в какой стороне?

3 февраля 1987 года около полудня местный констебль по имени Цеха привел к Лемюсу «campesino» (крестьянина) — осведомителя, которого Лемюс отрядил в далекую глушь для проверки одной из таких дач. Крестьянин сообщил, что в последние два дня на даче объявился «всякий сброд», они непрерывно орут и разносят дом, музыка гремит на всю округу. Крестьянин говорил с экономом, который ведет хозяйство. Тот был в ужасе от своих гостей.

— Может, стоит взглянуть, господин майор? — спросил констебль. — Хорошо бы вы поехали с нами.

— Что ж, можно и поехать.

Днем, часа в четыре, Лемюс с двумя молодыми полицейскими осторожно приблизился к дому. Это была двухэтажная ярко выкрашенная дачка с лужайкой перед входом. Лемюс видел только фасад, но эконом сказал ему, что позади дома — обрыв, глубокий заросший зеленью овраг с ручейком на самом дне. На дальнем, пологом склоне оврага росли сосны. С шоссе дом не просматривался, скрытый вечнозелеными стражами, меж которых извивалась узкая проселочная дорога.

Лемюс с полицейскими просидели в сосняке два часа и насчитали шестнадцать человек, сновавших возле дома. Ровно в шесть из дома вышел низкорослый, плотный парень с шезлонгом в руках. Он разложил его на лужайке и уселся. Это был Ледер.

Лемюс стоял перед серьезной дилеммой. Своим подчиненным он сказал, что они охотятся за партизанами. Местные службы безопасности истово боролись с партизанами, а о наркодельцах не хотели и слышать. Ведь партизаны — чужаки, никто за них не отомстит, а наркодельцы, чего доброго, всю твою семью в отместку перережут. Лемюс видел, что его юные спутники и не подозревают, кого им придется брать.

— Знаете этого типа? — спросил он шепотом у одного из полицейских.

— Никак нет, господин майор.

И Лемюс решил ничего им не объяснять.

Оставив при себе одного человека, Лемюс отослал другого в аэропорт — за подмогой. Посланец вскоре привел тридцать шесть полицейских, в том числе группу захвата.

Лемюс расставил людей вокруг дачи. Особенно ему понравился дальний склон оврага, дом оттуда отлично простреливался, а сверху даже просматривалась лужайка. Лемюс отправил туда больше десяти стрелков, а остальные перекрыли все возможные пути отхода. Сам Лемюс с двумя снайперами затаились прямо перед домом.

И стали ждать. Проблем было несколько. Ледер выставил трех часовых: у дверей и по бокам дома. Время от времени часовые скрывались в доме, но их тут же сменяли новые. И у каждого в руках оказывался пистолет–пулемет. Одно дело, если их всего три, и они просто передают их из рук в руки. А если шестнадцать? Тогда у людей Ледера серьезное огневое превосходство, и на успех полиции надеяться нечего. Кроме того, у Лемюса не было ордера на обыск. Даже при осадном положении в стране полиция имела право вторгнуться в дом только после шести утра и при наличии ордера на обыск.

Ночью было холодно и туманно, но на рассвете пригрело солнце, туман рассеялся и очень быстро стало жарко. В половине седьмого Лемюсу улыбнулась удача: ледеровский часовой первым открыл стрельбу, заметив в сосняке одного из полицейских. Тот выстрелил в ответ, ранил часового и — сражение началось. Поскольку часовой атаковал полицию первым, никакого ордера уже не требовалось.

Стрелки Ледера, сгруппировавшись на втором этаже, стреляли из окон, пытаясь выбить полицию со склона. Лемюс понял, что они прикрывают Ледера: он, по–видимому, хотел выбраться через заднюю дверь. Надо было попасть в дом как можно скорее, иначе Ледер уйдет.

Лемюс и два снайпера бросились к даче с автоматами наперевес. Ворвавшись в дом, Лемюс сразу наткнулся на Ледера. Оказалось, что огонь со второго этажа велся не для прикрытия, а для отвода глаз. Ледер же надеялся скрыться через парадные двери. Но путь к свободе преградил Лемюс, уставив ему автомат меж глаз.

— Начальник, не стреляй! — взмолился Ледер.

— Мы не убийцы, — ответил Лемюс. — Руки за голову и на пол!

Ледер послушно лег и, достав из кармана пачку песо, бросил их к ногам Лемюса.

— Тут миллион, — произнес он.

— Подбери, — сказал Лемюс. — Самому пригодятся, на лимонад.

Лемюс собрал пленников в гостиной, обыскал их и построил друг за дружкой. Его обуяла безумная радость.

— Господа, — сказал он полицейским. — Позвольте представить вам Карлоса Ледера.

Мертвая тишина.

Но Лемюсу все было нипочем. Собственно, такой реакции и следовало ожидать. Он вывел пленных во двор и снова выстроил — сфотографировать свой улов. Настраивая фотоаппарат, Лемюс пошутил:

— Мяч–то где? Вроде вся команда в сборе.

Люди Ледера засмеялись. Кадр вышел отличный.

В десять утра два полицейских фургона забрали всю ледерову команду в Медельин. Лемюс поехал следом, посадив Ледера в свою машину. Из придорожного телефона–автомата позвонил шефу антьокийской полиции. Он задыхался от восторга, он сам себе не верил! Какая удача!

— Господин полковник! Господин полковник! — захлебывался Лемюс. — Я его взял!

— Да–да. Успокойтесь, — произнес полковник. — Кого вы взяли?

— Нам улыбнулась Мадонна! Мы поймали Карлоса Ледера.

Лемюс недолго упивался своей победой. В полицейское управление он доставил Ледера без труда. Раздобыл для него еды. В два часа дня во дворе приземлился военный вертолет и забрал пленника. Вскоре Лемюса вызвал шеф Национальной полиции — чтобы поздравить. А поздравив, посоветовал взять ноги в руки и убраться из города, пока жив.

Лемюс уложил чемодан и вылетел вместе с семьей в Боготу. А десять дней спустя посольство США помогло ему выбраться из страны.

Вертолет отвез Ледера в аэропорт Рио—Негро, там уже ждал армейский самолет «С-130». Пока Ледер летел в Боготу, министр обороны связался по телефону с посольством США.

— Он вам нужен? — спросил министр. — Забирайте.

Приказ о выдаче Ледера подписал еще президент Бетанкур. И обжалованию он не подлежал. Ледера можно было отправить в Штаты незамедлительно. Так и произошло.

В Боготе Ледера пересадили на командирский самолет УБН. Формальности уладили быстро, и самолет с Ледером и двумя агентами УБН вылетел в город Тампа во Флориде. Пленник выглядел измученным, усталым и не был особенно разговорчив. Только время от времени вздыхал и повторял:

— Все–таки поймали.

28 «СВИДЕТЕЛИ ИЗ ПРЕИСПОДНЕЙ»

Три судебных исполнителя сопровождали Макса Мермелстайна в зал судебных заседаний штата Луизиана. Ему, государственному осведомителю, предстояло выступить свидетелем по делу об убийстве Берри Сила. Полицейские не отходили от Мермелстайна ни на шаг и не сводили глаз с публики, хотя всех присутствующих проверяли специальными датчиками: нет ли оружия. В свои сорок три года полноватый Мермелстайн походил на английского профессора, который совершенно перестал заботиться о своей внешности: седые длинные волосы, седая борода, пестрая, неподходящей расцветки одежда — ярко–голубая спортивная куртка, кричащая рубашка. Галстука у Мермелстайна не было. Сидя на свидетельской скамье в центре зала, он принял из рук прокурора, Премилы Бернс, автомат МАК-10 без патронов.

— Мистер Мермелстайн, будьте любезны взглянуть на эти два предмета — вещественные доказательства государственного обвинения под номерами четырнадцать и пятнадцать, — попросила прокурор Бернс. Под номером 14 значился МАК-10, под номером 15 — глушитель.

— Вы когда–нибудь прежде видели эти предметы?

— Видел, — ответил Мермелстайн.

Он начал рассказывать. Трое обвиняемых и их защитники глядели на него неотрывно. Карлос Аранго (Кумбамба) был в очках с толстыми стеклами и в свитере цвета морской волны. На Макса он уставился исподлобья, ни один мускул не дрогнул на его лице. Бернардо Васкес, в коричневом свитере, порой озирался, не в силах постичь подноготной этого грандиозного спектакля. Луис Карлос Кинтеро Крус, непосредственно обвиняемый в убийстве, был в очках и в респектабельном сером пиджаке. Английского он не знал — переводчик нашептывал ему на ухо.

Прем Бернс попросила каждого из двенадцати присяжных взять в руки МАК-10, чтобы почувствовать холодноватую тяжесть этого неумолимого бездушного убийцы. Свыше полуметра в длину, он весил три с половиной килограмма. Самодельный глушитель занимал более половины длины — почти тридцать сантиметров.

Прокурор Бернс попросила Мермелстайна рассказать присяжным, при каких обстоятельствах он увидел эти предметы впервые.

— Их принесли ко мне домой. Не то в апреле, не то в мае 1984 года, — ответил Мермелстайн.

— Кто принес? — уточнила Прем Бернс.

— Рафаэль Кардона.

— Почему у него было при себе оружие?

— Он сказал, что хочет его испробовать.

Суд над убийцами Берри Сила начался 6 апреля 1987 года. После убийства минуло больше года. Трех участников ударной группы — Кумбамбу, Кинтеро Круса и Васкеса — обвинили в тягчайшем преступлении, и прокурор настаивала на смертном приговоре. Им грозил электрический стул в тюрьме города Анголы, штат Луизиана. Против четвертого члена ударной группы обвинения выдвигались не столь серьезные, и допрашивали его отдельно. Чтобы посадить на скамью подсудимых прочих подозреваемых, недоставало улик. Их просто депортировали в Колумбию.

Суд начался в Батон—Руже, но там не удалось найти нужное количество непредвзятых присяжных, слишком хорошо знали здесь Берри Сила, причем далеко не с лучшей стороны. Пришлось перенести суд почти на триста километров к западу, в Лейк—Чарльз. Этот город с нефтеперерабатывающими предприятиями стоит на самой границе с Техасом.

Прем Бернс беспокоил состав суда присяжных: десять женщин и всего двое мужчин. Смертного приговора от мужчин добиться куда легче. Женщины все же мягкосердечнее. Впрочем, сама Премила Бернс вела обвинение твердо и рьяно. За свою двенадцатилетнюю прокурорскую карьеру из ста дел она проиграла лишь три. И присяжные всегда соглашались с этой миниатюрной темпераментной брюнеткой, когда она требовала смертного приговора. Защитники прозвали ее Черная Вдова. Премиле Бернс поручили ведение дела на следующий день после убийства Сила. О Медельинском картеле она прежде не слыхала, но, распутывая этот сложный клубок, осознала, сколь велика власть картеля, сколь длинны его руки, и желание покарать преступников поглотило ее безраздельно.

С самого начала судебных слушаний защита принялась всячески выпячивать двойственную, маккиавеллиевскую натуру Сила. «Этот человек был слишком сложен, — заявил главный защитник, майамский адвокат Ричард Шарпстайн. — Он был многолик, многогранен, нельзя описывать его характер лишь черной и белой краской. Адлер Берри Сил занимался контрабандой наркотиков. Он был рыцарем фортуны, он продавался за ее улыбку. И искал во всем лишь личной, собственной выгоды. Он не ведал прямых, честных путей. Он сам всадил себе в голову эти пули. Он сам виноват в собственной смерти».

Свидетельские показания Макса Мермелстайна разбили все доводы защиты в пух и прах. Во–первых, он определил четкую связь между МАК-10 и картелем. Кроме того, он опознал Кумбамбу. Шарпстайн из кожи вон лез, чтобы дискредитировать свидетеля. По его словам, Макс Мермелстайн — «второй Берри Сил, его двойник, быть может, еще и худший». Мермелстайн произвел на присяжных неотразимое впечатление, признавшись, что собственноручно перевез в Штаты более семнадцати тонн кокаина за тридцать восемь рейсов. Всего же, по утверждению Шарпстайна, на его счету около пятидесяти тонн, или «двадцать самосвалов», кокаина.

— А сколько денег вы вывезли из Соединенных Штатов обратными рейсами? — спросил Шарпстайн.

— Около трехсот миллионов, — ответил Мермелстайн.

Присяжные ахнули.

Показания прочих свидетелей и вещественные доказательства не оставляли сомнений в виновности подсудимых. Отпечатки пальцев Кинтеро Круса, Васкеса и Кумбамбы были обнаружены и в «бьюике» и в красном «кадиллаке», на котором они бежали. После ареста Кумбамбы в штате Миссисипи специальный анализ показал, что он держал в руках оружие, из которого убили Сила; в кармане у него оказались ключи от «кадиллака». Женщина, у которой он снял комнату, чтобы пересидеть облаву, подтверждала, что он вел тот самый «бьюик». Продавец машин опознал Васкеса, который этот «бьюик» покупал. Еще двое свидетелей подтвердили, что Кинтеро Крус принимал участие в убийстве.

Прокурору потребовалось пять недель, чтобы допросить всех 118 свидетелей обвинения. Защита не выставила ни одного свидетеля. Обращаясь к присяжным с заключительной речью, Прем Бернс так объяснила привлечение Макса Мермелстайна в качестве свидетеля:

— Когда судишь сатану, нужны свидетели из преисподней.

Прем Бернс требовала смертного приговора. Она снова и снова взывала к присяжным, потрясая перед ними МАК-10 — оружием смерти.

— Отчего они выбрали автомат? Отчего не подошли вплотную к Берри Силу и не всадили ему в лоб обычную пулю? Чтобы проучить! Чтобы другим было неповадно! И в этом вся их преступная суть.

Присяжные удалились на полчаса. И определили меру наказания: пожизненное заключение для всех троих. Кумбамба, Васкес и Кинтеро Крус ничем не выдали своих чувств. Три женщины из числа присяжных громко всхлипывали.

Несколько недель спустя прошел слух, что за голову Макса Мермелстайна обещано семизначное вознаграждение.

29 ПОСЛЕДНИЙ БОЙ

В конце 1986 года колумбийские законники, пробудившись от спячки, развили вдруг бурную деятельность. Мимолетные приступы любви к правопорядку, очевидно, бессмысленны, но именно ими отродясь славится Латинская Америка. Разбирая в очередной раз претензии по двустороннему соглашению о выдаче преступников, Верховный суд неожиданно выяснил, что оно неконституционно, так как указ о введении его в действие подписан не самим президентом Колумбии, а лицом, временно исполнявшим президентские обязанности. И 12 декабря соглашение утратило силу.

Верховный суд быстро нашел выход из положения, предложив нынешнему президенту Вирхилио Барко поставить на документе свою подпись. Что он и сделал два дня спустя. 14 декабря соглашение снова вступило в силу. Посол США Чарльз Гиллеспи одобрил решительность и бескомпромиссность президента. «Двухдневный перерыв прошел без последствий», — сказал он.

Посол США ошибался. Юридический казус породил мощное наступление Медельинского картеля по всему фронту: он вознамерился покончить с выдачей преступников раз и навсегда. За предшествующие пять лет борьбы картель лишил жизни множество судей, десятки политиков чувствовали занесенный над головой топор. Подкупленные наркодельцами газеты и журналы называли соглашение не иначе, как «попрание национальной независимости страны».

А колумбийцев–контрабандистов продолжали выдавать по первому требованию США. И они пошли в атаку. К Рождеству картельщики написали девять исковых заявлений, оспаривающих право Барко подписывать указ пятилетней давности. Они утверждали, что президент превысил свои полномочия, и требовали ратификации указа конгрессом. А уж конгресс не подведет — это наркодельцы знали твердо. Большинство конгрессменов они просто закупили на корню, остальные и пикнуть не смели от страха. Отказ конгресса ратифицировать указ означал бы только одно: само соглашение о вы–даче преступников пришлось бы принимать заново. Случай беспрецедентный и, по всей вероятности, противозаконный. Значит, его можно снова опротестовать. И так до бесконечности. Главное — выиграть время.

Борьба разыгралась отчаянная, терять было нечего. Барко отстаивал соглашение из последних сил, но один в поле не воин. Неподалеку, точно шакалы, кружили картельщики, они чуяли скорую добычу. Часы соглашения были сочтены. Расставить точки над «i» предстояло Верховному суду — несчастным, загнанным в ловушку судьям. Еще до 12 декабря все они, особенно члены Конституционной палаты, получали от контрабандистов неоскудевающий поток угроз — и по почте, и по телефону. Обстановка — словно накануне захвата Дворца правосудия. Только хуже, поскольку судьи уже знали, что угрозы эти отнюдь не пустые.

И все же нынешние судьи были в несколько лучшем положении, чем их предшественники. Теперь их охраняли. Телохранители не отходили от них круглые сутки. По городу судьи ездили только с полицейским эскортом.

Тягостное существование. В особенности для людей немолодых. Не радостью, не признанием высокого профессионализма стало для них избрание в Верховный суд, а ужасом, постоянным страхом за себя и за своих близких.

Обстановка в стране накалилась до предела. Колумбийцы уже не доверяли ни судебной, ни законодательной власти. 1986 год выдался столь кровавым, столь оскорбительным для национальной гордости, что общество, устав от крови, жаждало лишь одного — спокойствия. Люди снова смирились с тем, что картель непобедим и с ним необходимо договориться.

В начале 1987 года Верховный суд вынес несколько судебных определений, связав правительство по рукам и ногам. В феврале суд отказался рассматривать семь дел о выдаче преступников в США до решения вопроса о президентском указе. В марте суд аннулировал некоторые постановления, которые Барко подписал в декабре в связи с объявлением осадного положения.

Правительство получило передышку лишь 1 мая, когда Государственный совет подтвердил действенность соглашения о выдаче и предписал Верховному суду рассмотреть семь незавершенных дел. Судьи, однако, заявили, что они не имеют права выдавать людей Штатам, раз указ о применении соглашения не имеет силы.

Противники обменивались пока лишь легкими уколами, сеча была впереди. Власти прекрасно видели, какой капкан уготовил для них картель. Исход борьбы зависел только от одного: вправе ли был Барко подписывать указ заново. 28 мая мнения судей по этому вопросу разделились поровну: 12–12. Теперь все решит нечетный, специально выбранный член Верховного суда.

Судьба соглашения была предрешена: с одним юристом Медельинский картель справится наверняка!

Так и оказалось. Под тем или иным предлогом почтенные, уважаемые юристы отказывались рубить этот гордиев узел. Алфонсо Суарес де Кастро, четвертый из тех, к кому обратился Верховный суд, тоже пытался уклониться от сомнительной чести. Но суд призвал его в приказном порядке. И 25 июня с перевесом в один голос действия президента Барко были признаны неконституционными. Соглашение о выдаче преступников приказало долго жить. Картель победил.

Эскобару теперь не грозила выдача Штатам, и он быстро покончил с висевшими на нем обвинениями. Причем на этот раз — ненасильственным путем. 22 июля были аннулированы три ордера на арест, выданные полиции по инициативе Соединенных Штатов. 9 августа журналисты выяснили, что обвинение в убийстве редактора «Эспектадора» Гильермо Кано с Эскобара и его дружков тоже снято. А спустя еще три дня Эскобар оказался непричастен и к смерти Лары Бонильи.

Зато Хорхе Очоа был по–прежнему не в ладах с правосудием. Он ушел в бега, нарушив условия, предписанные судом. Он не отсидел положенных за ввоз быков двадцати месяцев. Да и медельинское обвинение в контрабанде наркотиков пока еще никто не отменял.

Все это, конечно, было сущей ерундой по сравнению с тем списком убийств, которые до недавнего времени вменялись в вину Эскобару. Но все же Очоа не жаждал новой встречи с законом.

Решение Верховного суда не укротило президента Барко. Министром юстиции в его кабинете стал Энрике Лоу Муртра — бывший член Государственного совета, один из немногих спасшихся из пекла Дворца правосудия. Наркодельцов он ненавидел и не скрывал, что разделяет воинственный пыл президента. Вскоре после вступления в должность он заявил газете «Тьемпо»:

— Правительство намерено выдавать преступников во что бы то ни стало.

Но как? Правительство начало, пока неофициально, обсуждать с США возможные варианты. Что предпочтительнее: возобновить соглашение? подписать новое? использовать предшествующие договоры? Ведь существовала так называемая Конвенция Монтевидео 1933 года, под которой подписались представители всего западного полушария. Имелось и двустороннее соглашение 1888 года. Оба документа были в принципе пригодны, но придется немало потрудиться, чтобы применить их на практике.

Картель тем временем вполне оправился от тягот и передряг последних лет. Они потеряли Ледера, но отныне Штатам уже никого не заполучить. Картель все больше походил на респектабельную мафию, царившую в США. Главарей знали в лицо, они властвовали безгранично и безнаказанно и, будучи с законом «на ты», ни в какие конфликты не ввязывались.

21 ноября 1987 года днем, в половине пятого, постовой махнул водителю новенького белого «порше»: «Остановитесь!» Многие машины останавливались здесь, чуть севернее Пальмиры, на шоссе Кали — Медельин, чтобы уплатить дорожную пошлину. И полиция любила устраивать тут засады на автомобилистов–нарушителей. В тот день как раз и проходила будничная проверка.

Постовой с напарником подошли к окошку водителя, спросили документы. Однако что–то их не удовлетворило. Они предложили водителю и его спутнице прокатиться с ними в Пальмиру. Владелец белого «порше» захотел уладить дело ну, скажем, за 3000 песо (12 долларов). Полицейские отказались. Может, мало? Хотите 50 тысяч (200 долларов)? Полицейские посоветовали водителю не отягощать своей вины взяткой. Что? Опять мало? Хотите 12 миллионов (48 тысяч долларов)? Нет. Так, может, на ста миллионах сойдемся (400 тысяч долларов)?

Полицейские денег не взяли. Впоследствии они воздержались от публичных заявлений, а их предусмотрительные начальники не выдали имен подчиненных. Вероятно, это были молодые идеалисты или просто честные, достойные люди, которые решили задержать нарушителей. Кто знает… Во всяком случае, джинну не удалось выскочить из бутылки. За рулем «порше» сидел Хорхе Очоа.

В Пальмире, в управлении дорожной полиции, Очоа встретили с распростертыми объятиями. Женщина–юрист из прокуратуры пообещала все уладить и принялась обзванивать окрестные военные и полицейские формирования. Вдруг кто–нибудь рискнет да и отпустит Очоа на поруки? Однако полиция была непреклонна. Судья из Картахены выдал им ордер на арест Очоа за нарушение судебного постановления и уклонение от ответственности за историю с быками.

Полицейские сцапали Очоа и отвезли его в расположение армейского батальона Кодацци, в пригород. Там в карцере он провел ночь и большую часть следующего дня. Уже вечерело, когда самолет колумбийских ВВС забрал Очоа с близлежащего аэродрома. В Боготе его встречал взвод мотополиции. Очоа запихнули в бронированный фургон, ослепительно вспыхнули фары, взревели сирены, и кавалькада устремилась на окраину столицы.

В девять вечера Очоа сидел под замком в военной тюрьме самого строгого режима. А правительство размышляло: что же предпринять дальше? Полиция и армия свое дело сделали: арестовали, посадили за решетку… Ваше слово, правительство!

На самом деле Очоа повезло, причем вдвойне: во–первых, ему придется отсидеть срок в Колумбии — все же отсрочка от встречи с грозными судьями США. Во–вторых, соглашение 1979 года о выдаче преступников потеряло юридическую силу. Реально действующего механизма для выдачи Очоа Штатам снова не было.

Президент Вирхилио Барко все это знал, не знал только — на что решиться. Колумбийская общественность считала, что Очоа следует немедленно отправить во Флориду. Ей вторили Соединенные Штаты.

«Президент Колумбии окажет своей стране неоценимую услугу, если немедленно выдворит за ее пределы Хорхе Очоа. Решайтесь, — твердил председатель майамского

УБН. — Как только Очоа окажется в США, он уже никому не даст взятку, никого не обманет и не убьет».

В конце концов правительство пришло к единственно возможному промежуточному решению: пускай Очоа отсидит положенные за контрабандный ввоз быков двадцать месяцев, а власти тем временем изыщут способ выдать его Штатам, которые прислали в помощь колумбийцам шесть законников из госдепартамента и министерства юстиции.

Американцы с трудом находили общий язык с представителями колумбийского правосудия, которые чинили им всяческие препятствия. Зато президент Барко вызывал у них неподдельное и все растущее уважение. Вступив на пост, он, подобно Бетанкуру, недооценивал Медельинский картель, не представлял, какой ущерб могут нанести стране эти люди. Но схватившись с картелем не на жизнь, а на смерть, он быстро образумился. Теперь Барко горой стоял за выдачу Очоа и других преступников.

Группа из США могла также рассчитывать на окружного прокурора Карлоса Мауро Ойоса Хименеса, который постепенно оказался в первых рядах борцов с наркомафией. Ойосу было под пятьдесят, Тихий, застенчивый человек, он сторонился шумных компаний. Выходные проводил с матерью и невестой на даче под Медельином, точно отрешась от ужаса и хаоса, царивших в его родном городе. Он начал обсуждать с законниками США возможный механизм выдачи преступников задолго до поимки Очоа. «Ойос — один из немногих, кому мы доверяли, кто относился к делу всерьез с самого начала», — говорил впоследствии один из американских юристов.

Картель теперь тоже относился к делу всерьез, во всяком случае — куда серьезнее, чем когда–то Ледер. Их голыми руками не возьмешь. Да и вообще Ледер — чужак, по–английски почем зря болтал, колумбийцем–то настоящим никогда не был. Одно слово — изгой. Другое дело — Очоа. «Толстяк», главарь, «земляк», главный «доставала». Своих выдавать нельзя.

На захват Очоа картель отозвался незамедлительно. На следующий день после ареста перед домом Хуана Гомеса Мартинеса, редактора «Коломбиано» — ведущей ежедневной газеты Медельина, — остановились два фургона с автоматчиками. Они начали колотить прикладами в дверь. Сын Гомеса Мартинеса, выглянув украдкой, сказал отцу, что на улице убийцы. Гомес Мартинес смотрел телевизор, сидя спиной к двери. Он мгновенно скользнул за кресло и, нащупав пистолет, выстрелил в головорезов. В ответ послышался дружный залп. Оборону Гомеса Мартинеса хотели прорвать и со стороны гаража — фургон попытался протаранить стальную дверь, но она не поддалась.

Через пятнадцать минут соседи не выдержали.

— Они хотят убить Гомеса Мартинеса, — закричал кто–то. — Надо что–то делать!

На защиту редактора поднялись все как один. Уж чему–чему, а самообороне «земляки» научились, десять лет кровавой анархии не прошли даром. Меткий выстрел достал одного из нападавших. Остальные тут же стушевались и отступили.

Первоначальный замысел картеля не удался — они хотели похитить Гомеса Мартинеса и передать через него послание всем средствам массовой информации. Тем не менее через час ультиматум был уже во всех редакциях.

«В случае выдачи Соединенным Штатам гражданина Хорхе Луиса Очоа мы объявим абсолютную, тотальную войну полицейскому руководству страны». И подпись: «Те, кого вы хотите выдать».

Первую битву за Очоа выиграло правительство: он оказался за решеткой. Вторую выиграл картель, поскольку уже через несколько дней стало ясно, что существующих договоров и соглашений мало — Очоа так просто не выдать. Это означало отсрочку, а отсрочка давала Очоа возможность мобилизовать всех продажных юристов страны.

Не прошло и недели, а на него уже работали шесть юристов, трое из которых были когда–то членами Верховного суда. Очоа изнывал в «Ла Пикота» — гражданской тюрьме самого строгого режима, а его защитники принялись строить козни государственному обвинению. Поначалу прокуроры неусыпно следили за защитой, но близилось Рождество, юристы из США улетели в середине декабря домой… А дело против Очоа стало потихоньку рассыпаться.

30 декабря главный защитник Очоа наведался к Главному судье Боготы по уголовному праву Андресу Энрике Монтаньесу. Защитник заявил, что Очоа уже отсидел положенный за быков срок, поскольку следует учесть время, проведенное им в тюрьмах Испании, Картахены и Боготы.

— На самом деле, — уточнил он, — Очоа отсидел даже на месяц больше, но мы согласны закрыть на это глаза.

— О чем, собственно, идет речь? — спросил судья Монтаньес.

— О неприкосновенности личности. Есть, знаете, такой закон, — ответил юрист. И Монтаньес без лишних слов подписал приказ об освобождении.

В тот же день защитники Очоа прибыли в «Ла Пикота», они потрясали приказом судьи и требовали освобождения Очоа. Начальник тюрьмы Алваро Камачо пытался потянуть время, что–то выяснить, но в конце концов сдался. И Очоа покинул тюрьму — в синем фланелевом костюме, с чемоданчиком в руках, — сел вместе с женой и юристами в голубой фургон и был таков. Вскоре он уже летел на специально зафрахтованном самолете в неведомые дали — встречать Новый год.

В Колумбии и США удивлялись, сожалели, негодовали. Но — Очоа не вернешь. Он, по слухам, укрылся в Бразилии. С самого начала нового, 1988, года власти повели себя весьма решительно. Но и картель не уступал.

25 января на рассвете окружной прокурор Ойос, попрощавшись с невестой, сел в «мерседес», и шофер повез его в Медельинский аэропорт. Ойос провел выходные на даче, и теперь — с первым рейсом — летел в Боготу. Впереди напряженная рабочая неделя.

Около семи утра на подъезде к аэропорту дорогу ему преградили три машины с автоматчиками. Пулеметные очереди мгновенно превратили лимузин в решето. Свидетелями расстрела оказались пассажиры автобуса, тоже спешившие в аэропорт. Шофер и телохранитель скончались сразу. Ойоса, тяжело раненного, истекающего кровью, преступники запихнули в одну из своих машин и укатили.

По приказу президента Барко полиция прочесала весь район засады. Днем, часа в четыре, в полиции раздался анонимный звонок. Один из тех, «кого–вы–хотите–выдать», сообщил, где искать останки прокурора.

— Мы казнили окружного прокурора. Он предатель и продажная шкура. И помните — война продолжается.

30 КОКАИНОВЫЙ ГЕНРИ ФОРД

Поимка и выдача Карлоса Ледера произвели в США настоящую сенсацию. Никогда еще перед американским правосудием не представал наркоделец столь высокого пошиба. Агенты УБН в разных концах света были начеку: Медельинский картель не преминет отомстить за одного из своих главарей.

5 февраля 1987 года в два часа ночи лайнер с Ледером на борту приземлился на дальней посадочной полосе в аэропорту Тампы. Самолет тут же окружили агенты ФБР с автоматами и винтовками. Через десять секунд Ледер уже сидел в синей легковой машине. В сопровождении еще четырех машин его доставили в центр Тампы и поместили в тюрьму при окружном суде.

Утром Ледер впервые встретился с мировым судьей. Он сохранял присутствие духа, ухмылялся, посмеивался. По–английски говорил очень четко, с едва заметным акцентом. Первое заявление Ледера немало удивило присутствующих.

— Денег у меня нет, — сказал он.

— Это правда? — спросила судья Элизабет Дженкинс.

— Да, ваша честь, — тихо ответил Ледер. — Практически все мои сбережения заморожены колумбийскими властями.

Судья Дженкинс назначила Ледеру общественного защитника, На следующем судебном слушании предстояло решить, останется ли Ледер в Джексонвилле без права выхода под залог. Ведь выдали Ледера Штатам исключительно по джексонвиллскому обвинению 1981 года. Ему грозило пожизненное заключение плюс еще 135 лет.

Познакомился Ледер и с окружным прокурором Робертом У. Мерклем, который четырьмя годами ранее летал в Боготу с ходатайством о выдаче Ледера. Меркль по всем статьям подходил на роль обвинителя Медельинского картеля. Этот сорокатрехлетний юрист руководил прокуратурой Центрального округа Флориды. Крупный (более 110 кг), внушительного вида блондин, с лицом кирпичного цвета, он был когда–то отважным защитником в футбольной команде, а теперь столь же рьяно преследовал преступность и коррупцию. За решительность и настойчивость подсудимые прозвали его «бешеный пес».

Вне зала суда Меркль был нежным отцом девяти детей, любил петь и играть на гитаре. Зарабатывал он всего 70 000 в год — жалкую толику тех сумм, которые получают частнопрактикующие адвокаты. Но он был безмерно предан своей работе. И сосредоточил теперь все силы на деле Ледера.

Во время первого судебного разбирательства в Тампе Меркль настаивал на задержании Ледера на все время следствия без права выхода под залог. Он утверждал, что Ледер угрожал судьям.

— Клевета! — выкрикнул Ледер с места.

— Ледер давно говорил, что, если его поймают, его сподвижники будут убивать по одному федеральному судье в неделю, пока не добьются освобождения Ледера, — напомнил представитель прокуратуры.

После слушания судебные исполнители переправили Ледера на военную базу неподалеку от Джексонвилла — в одиночную камеру. Где находится Ледер, не знали даже его защитники.

Первое слушание в Джексонвилле состоялось 9 февраля. Власти приняли неслыханные дотоле меры предосторожности. Зрителям предложили пройти через обнаружители металлических предметов. По коридорам суда рыскала ищейка, специально выдрессированная на поиск взрывных устройств. На четырех улицах, прилегающих к зданию суда, запретили ставить машины.

Ледер повторил суду, что не в состоянии нанять себе адвоката, поскольку колумбийское правительство заморозило его сбережения. Меркль отметил, что на руке у Ледера — часы фирмы «Ролекс».

— Вы знаете, что эти часы стоят около шести тысяч долларов? — спросил он.

— Нет, — честно признался Ледер.

Судья с самого начала установил для Ледера меру пресечения, которую требовал прокурор: за решетку на все время следствия без права выхода под залог. Уже к вечеру дела Ледера стали совсем плохи. Налоговое ведомство определило его долг казне на сумму в 70 миллионов долларов, так как его доходы от контрабанды кокаина лишь за 1979 и 1980 годы составили 300 миллионов. После заседания Ледера отправили в окружную тюрьму усиленного режима.

Карлос Ледер не собирался вверять свою судьбу государственным защитникам. Его эмиссары принялись обхаживать лучших майамских адвокатов. А те набивали цену. Наконец она дошла до 2,5 миллиона, что в тридцать раз превышало годовой доход Боба Меркля.

Защищать Ледера в конце концов согласились Эд Шохат и Хосе Киньон. Шохату уже приходилось защищать колумбийских контрабандистов в Майами. Коллеги характеризовали его как «адвоката до мозга костей — компетентного, высоконравственного и крайне скрупулезного». К тому же он был блестящим оратором. Киньон, бывший следователь, американец кубинского происхождения, мог говорить с клиентом по–испански. А славился Киньон тем, что всегда находил понимание у присяжных и свидетелей.

Суд по разным причинам все откладывали: с весны до осени. Вдруг на одном из длительных предварительных заседаний в мае 1987 года Меркль обнародовал сенсационную новость: Карлос Ледер отправил письмо вице–президенту Джорджу Бушу. Он предложил сотрудничество в обмен на свободу. Меркль сообщил, что письмо попало в Белый дом. Подробности послания остались неизвестны, так как письмо ушло из тюрьмы запечатанным. Подобный шаг, по мнению Меркля, иначе как «наглостью» не назовешь. Любая сделка с Ледером аморальна. Защитники Ледера заверили, что Ледер вовсе не желает стать осведомителем.

— Это письмо — издержка одиночного заключения, — сказал Киньон.

Но наутро газеты пестрели заголовками: «Обвиняемый колумбийский контрабандист хочет помочь следствию», «Предложение кокаинового магната — плевок а лицо правительству».

Друг юности Ледера, собрат по Данберской тюрьме, Джордж Джанг прочитал газетные статьи с отвращением. Он в это время отбывал свои 15 лет за ввоз трехсот килограммов кокаина во Флоридской тюрьме. В душе Джанга снова вскипела жестокая обида ка Ледера, снова вспомнилось предательство, унижение… Ледер, похоже, готов выдать своих дружков с потрохами. Что ж, Джангу тоже есть что порассказать. Джанг обратился в ФБР, а затем и сам написал письмо — о Карлосе Ледере.

Суд над Ледером открылся 17 ноября 1987 года. Меркль к этому времени собрал все, что имелось на Ледера начиная с 1974 года: от Данбери до Медельина. И пошел ва–банк. Он не желал ограничивать дело джексонвилльскими обвинениями, которые охватывали лишь период с 1978 по 1980 год. Меркль намеревался представить деятельность Ледера как единый преднамеренный заговор по отравлению США кокаином.

Вступительная речь прокурора прозвучала впечатляюще:

— Дело, которое нам предстоит разобрать, уходит корнями в далекое прошлое, в 1974 год. Именно тогда и задумал Карлос Ледер стать королем кокаинового извоза. Он сыграл в развитии наркобизнеса ту же роль, что Генри Форд — в развитии автомобильной промышленности. Ледер считал США загнивающим обществом. И видел в кокаине будущее Америки.

На следующий день настал черед защитников. Они называли своего клиента «Джо» Ледер и утверждали, что он был попросту задиристым и глупым пареньком, которого одурачили контрабандисты–марихуанщики. И было это вдвойне просто оттого, что они — американцы, а он — колумбиец.

Шохат рассказал, что Ледер собирался устроить на Норманс—Кей курортный рай, да вот — на беду! — подружился с Эдом Уордом. А Уорд после ареста наговорил на Ледера агентам УБН, желая спасти свою шкуру.

Для Карлоса Ледера суд обернулся сплошным многосерийным кошмаром под названием «Твоя жизнь». Главным свидетелем против него выставили Эда Уорда, но после ареста Ледера вдруг обнаружились другие, давно забытые тени прошлого: Джордж Джанг, чье письмо привлекло внимание следователей; Стив Яковач, который тоже написал из Форт—Лодердейла, где работал механиком по ремонту импортных машин. Оба они стали свидетелями обвинения. Эбен Манн, летчик с «Континента эйрлайнз», сообщил, что возил для Ледера грузы девять лет назад. Бывший тележурналист Уолтер Кронкайт тоже пришел в суд. Он рассказал, как 12 лет назад ему не позволили даже причалить на Норманс—Кей.

Джанг припомнил все до мельчайших подробностей: и Данберскую тюрьму, и Норманс—Кей, и последнюю встречу с Ледером в 1985 году. Джангу было всего сорок пять, но он походил на старика — морщинистый, потрепанный жизнью длинноволосый наркоман… Кокаин его обогатил, кокаин же его и разорил. По собственным подсчетам, Джанг потерял 10 миллионов. Теперь терять было уже нечего. По лицу Джанга то и дело скользила довольная улыбка: наконец–то он отомстит, как же долго мечтал он об этой мести.

Эд Уорд давал показания целую неделю. День за днем описывал он жизнь контрабандистов на Норманс—Кей, а Ледер то и дело содрогался от деланного отвращения.

В тридцативосьмилетнем Ледере вполне можно было угадать прежнего красивого, востроглазого подростка. Но под глазами у него были мешки, а от долгого сидения взаперти, без солнечного света его кожа обрела мучнистый, мертвенный оттенок. Если бы не это, он вполне походил бы на преуспевающего молодого банкира: волосы аккуратно разделены на пробор, костюмы ладно пригнаны. Слушая свидетелей, он ритмично похлопывал правой рукой по столу, сосал леденцы, улыбался репортерам, а порой что–то записывал в блокнот. За его спиной неизменно сидели три судебных исполнителя. После заседания они уводили Ледера в камеру, примыкавшую к залу заседаний.

В ходе суда над Ледером прояснилась вся история Медельинского картеля. За полгода слушаний прокурор Роберт Меркль привел к присяге 115 свидетелей обвинения. Вспомнили и о взятках, которые Ледер давал багамским властям. Один свидетель заявил, что премьер–министр Линден О. Пиндлинг ежемесячно получал от Ледера по 100 тысяч. Суд еще не кончился, а прокуратура под руководством Меркл я уже начала следствие по делу Пиндлинга.

Пожалуй, самый большой ущерб Ледер нанес себе сам. Присяжным продемонстрировали теле- и радиоинтервью, которые Ледер давал в Колумбии. В знаменитом интервью для радио «Караколь» в Боготе от 28 июня 1983 года Ледер заявил, что готов всемерно помогать колумбийским контрабандистам, поскольку дело это заведомо выгодное. «Наш долг — любым путем вернуть нашему народу доллары. И мы это делаем.

Называйте нас как хотите: мафией, синдикатом, хапугами — это ваше право. Но поперек правды не пойдешь. Колумбия — главный поставщик марихуаны и кокаина, и отрицать это бессмысленно». Вину за существование наркомании Ледер всецело возложил на США, поскольку именно там «сорок миллионов курят марихуану и двадцать пять миллионов нюхают кокаин».

Когда Меркль закончил опрос свидетелей, адвокаты Ледера немало удивили суд, объявив, что защита свидетелей не выставляет. Они ограничатся заключительной речью главного защитника Эда Шохата.

Заключительные дебаты начались 10 мая 1988 года. Тогда же — по странному совпадению — началась и общенациональная неделя «Нет наркотикам!».

Меркль решил заострить внимание присяжных на двух важнейших моментах, обнажившихся в ходе суда: на соучастии граждан США в формировании преступной натуры Ледера и на разрушительном воздействии кокаина на человеческую личность.

— Изначально Карлос Ледер и Генри Форд — братья по духу, — начал свою речь Роберт Меркль. — Форд идеально снабжал американских потребителей автомобилями. Карлос Ледер столь же безупречно снабжал их кокаином. На этом, впрочем, сходство кончается. Мистер Форд желал скрасить жизнь американских потребителей. А мистер Ледер желал превратить их жизнь в сущий ад.

Защитники представили Ледера добропорядочным бизнесменом. Меркль решительно развенчал этот образ. Взяв в руки МАК-10, он спросил:

— Неужели любой порядочный бизнесмен защищает свою собственность таким оружием?

Свидетелей обвинения Меркль назвал людьми кончеными — ибо их здоровье, души и жизни съедены кокаином.

— Перед вашими глазами прошла целая цепь человеческих трагедий, — сказал Меркль присяжным. — Эти люди вредили обществу рука об руку с мистером Ледером. За ним повсюду тянулся шлейф продажности, разврата, насилия и человеческого унижения. И сколько еще их — конченых! — в Колумбии, на Багамах, в Соединенных Штатах! Они — порождение мистера Ледера, они — наша кровоточащая рана, но залечит ее не месть, а справедливость, правда и мир.

Меркль показал присяжным специальную ложечку — на одну затяжку — и сообщил, что помещается в ней одна тридцатая часть грамма. Карлос Ледер ввез в США 18 миллионов граммов! То есть (с учетом 50% чистоты) более миллиарда затяжек!

— Мистер Ледер точно и вовремя распознал потребность США в наркотиках, — продолжал Меркль. — Его сила, дамы и господа, коренилась в нашей слабости. Он подстерегал разочарованных, неприкаянных, отчаявшихся.

За Мерклем на трибуну поднялся Шохат. И снова — в который уже раз! — заявил, что таким свидетелям доверять нельзя. Меркль говорил очень тихо, почти шепотом, а Шохат принялся буквально орать на присяжных. Размахивал руками, бил кулаком об стол, казалось — его вот–вот хватит удар. Короче, он стремился выразить весь гнев, который обуревал его клиента.

— Государственное обвинение выставило двадцать девять подкуп темных свидетелей! — Шохат намекал ка возможный пересмотр приговора для тех, кто отбывал тюремные сроки.

Меркль выступил с ответной речью. Говорил он спокойно, взвешивая каждое слово:

— Мистер Шохат ошибается. Я вовсе не пытаюсь уверить вас, будто мистер Ледер породил наркоманию в Америке. Я утверждаю как раз обратное. Самым вопиющим о сегодняшнем деле является именно активное, равноправное партнерство Америки, вернее — значительной ее части, в делах мистера Ледера. Вы сами слышали его интервью. С одной стороны, его вели горькая обида и ненависть к США. С другой стороны, совершенно очевидно, что никакая, сила не заставила бы американских летчиков возить для Ледера наркотик, если бы они не хотели сами; не взятки и угрозы принудили жертв Ледера колоться и нюхать кокаин. Вам предстоит признать эту очевидную истину. Собственно, ваш вердикт и явится таким признанием. Это долг, но и высокая честь. Прошу вас, заклинаю — взгляните правде в глаза!

Присяжные ушли совещаться, а Карлос Ледер, повернувшись в зал к репортерам, поднял над головой собственноручно намалеванный лозунг: «Нет расизму!»

Присяжные совещались день, два, три дня. Безрезультатно. На четвертый они попросили снова показать им интервью Ледера для колумбийского телевидения. И снова жалкий маленький человечек на экране защищался, разглагольствовал, улыбался и спихивал вину на всех вокруг. Кроме того, явственно ощущался распад личности под влиянием наркотика.

Вопрос: «Любая страна, в том числе и Колумбия, живет согласно определенным нравственным принципам. Вам не кажется, что эти принципы важнее, чем деньги?»

Ледер: «Цель оправдывает средства… Чтобы страна двигалась вперед… люди, которых преследуют… да я оставлю за порогом угрызения совести, сделаю дело, а потом уж заберу их обратно…»

На следующий день присяжные смотрели интервью для испанского телевидения, заснятое в джунглях в феврале 1985 года. Ледер восседал на некоем подобии трона, волосы ниспадали до плеч. Окружали его вооруженные телохранители в масках. Со времени первой записи Ледер очень изменился. Нес исступленный, маниакальный, бессвязный бред. «Кокаин стал революционным оружием в борьбе против североамериканского империализма, — провозглашал Ледер. — Нарковозбудители из Колумбии — ахиллесова пята империализма. И поэтому преследует нас не закон, а политики».

Однако его сентенции не убедили журналиста. «Откуда же у вас столько денег? Разве не от контрабанды наркотиков?» — спросил он.

«Ну-у… я же летчик, верно? — ответил Ледер. — И очень дорогостоящий…» — Ледер таинственно улыбнулся.

Присяжные совещались семь дней — в общей сложности сорок два часа. Вердикт: виновен по всем пунктам предъявленного обвинения.

Ледер выслушал решение суда сдержанно, не поднимая глаз. Его брат Гильермо, сидевший в зале, тоже принял решение присяжных стоически.

Усталый, изможденный судебным марафоном, Эд Шохат заявил на пресс–конференции, что это решение свидетельствует лишь об одном: кокаиновая война лишила людей элементарных конституционных прав. И, что обиднее всего, решение это ничего не изменит.

— Хоть всех ледеров пересажайте — все равно ничего не добьетесь, — говорил Шохат. — Проблема куда шире. Разве оттого, что Ледер за решеткой, вам труднее достать наркотик? Да он все равно продается на каждом шагу, в каждой школе!

Боб Меркль тоже дал пресс–конференцию. Широко улыбаясь, он подошел вплотную к телекамерам и сказал:

— Это победа ради хороших людей. А хорошие люди — это американцы.

Решение присяжных для Меркля означало, что Медельинскому картелю больше «некуда бежать, негде прятаться. Их дни сочтены».

Меркля спросили: меньше ли будет теперь кокаина?

— Война с наркотиками идет не на килограммы. Человеческий дух, воля — вот что противоборствует в этой войне. Сила духа американцев против картеля.

Меркль сказал, что Медельинский картель неизбежно уничтожит сам себя. Остальное — в руках американцев.

Никто не заставляет Америку потреблять кокаин под дулом пистолета.

ЭПИЛОГ

20 июля 1988 года Карлос Ледер предстал перед судом для вынесения окончательного приговора. Слушания длились шесть месяцев, и за это время с него слетел весь лоск преуспевающего, гладковыбритого бизнесмена. Обросший, с всклокоченной бородой и усами, Ледер обратился с последним словом к окружному судье Хаузлу Мелтону. Говорил он полчаса, без всяких бумажек, по–английски.