Меня разбудил крик чаек за окнами дома. Небо было затянуто невообразимой белесой мутью, и я увидела, как три пеликана вынырнули из тумана и уселись на зеленой прибрежной лужайке. Тора в постели не было, но из коридора доносились странные пыхтенье и топот, словно бригада грузчиков тащила на второй этаж тяжелый рояль.

Устроившись на скомканных простынях, я попыталась разобраться в той лавине чувств, что ночью обрушилась на меня. При мысли о том, что мне совершенно все равно, какие теперь грядут перемены, я радостно улыбнулась. На это Рождество я получила такой чудесный подарок, о котором не смела мечтать. Джорджиан с Тором вполне заслуженно обзывали меня лгуньей и лицемеркой: теперь мне самой стало ясно, что я являлась и тем и другим. И то бесконечное бегство, в которое я превратила собственную жизнь, было не более чем попыткой убежать от себя самой. Мне никогда не удастся убежать от своего чувства к Тору — это судьба.

Мои размышления прервало появление Тора. Увидев меня, восседающей посреди разоренной постели, облаченную в остатки ночной рубашки, он не удержался от улыбки.

— Ты уже не спишь, тогда поднимайся, я приготовил для тебя сюрприз.

— Что это у тебя на пижаме?

— Грязь, — отвечал он, окинув взглядом свое одеяние. — Вылезай из кровати и разденься, — скомандовал он.

— Чтобы выпить кофе? — рассмеялась я.

— Мы отправляемся купаться, — сообщил он.

— Неужели здесь есть бассейн с подогревом?

— Не будь идиоткой, мы же на острове, и кругом вода. Мы можем искупаться в заливе.

— Прошу прощения, но, недавно заглядывая в календарь, я выяснила, что сегодня — рождественское утро. Возможно, ты и можешь окунуться в залив, но лично я не собираюсь умирать от обморожения.

— Ты впервые в жизни почувствуешь себя живой как никогда, — возразил он. — Я купаюсь в Северной Атлантике каждое рождественское утро. По сравнению с этим здешний теплый супчик покажется просто райскими водами, даже при этом жутком тумане над заливом.

Затем Тор перешел от слов к делу, стащив с меня одеяла, несмотря на визг и протесты, поднял с кровати. Он перебросил меня через плечо и, выйдя из дома, потащил через лужайку на причал, у которого покачивался на волнах катер. Не выпуская меня из рук, он спрыгнул с причала, и мы оказались в воде.

В первый момент я подумала, что сразу же отдам Богу душу. Ужасный холод пронзил меня, я едва дышала, кровь застыла в жилах. Тор поддерживал меня над поверхностью волн, дабы быть уверенным, что я не пойду ко дну.

— Дыши глубже, делай вдох и выдох как можно медленнее, — посоветовал он. — Постарайся расслабиться — вот так. Наверное, окунуть тебя в воду разом было жестоко, но первый шок скоро пройдет, и ощущение холода смягчится. Что ты чувствуешь сейчас?

— Садист, — фыркнула я, пытаясь удержаться на плаву среди холодных волн. — Ты, верно, рехнулся, никогда я не чувствовала себя хуже, чем сейчас. — Еще бы, челюсти мои сводило судорогой, а зубы выбивали частую дробь, и вообще мне казалось, что сейчас утону.

— Ты все еще слишком напряжена, — невозмутимо отвечал он. — Расслабь мышцы, и тебе понравится такое купанье.

— Думаю, что ты непременно загнешься от пневмонии, — только и сумела я выговорить.

— Если постараешься плыть, то согреешься быстрее, — сказал он.

— Спасибо за совет. Чтоб тебе… — но конец моей фразы буквально потонул в морской пучине, так как Тор отпустил меня, и я окунулась с головой, \'отчего, кажется, окончательно застыли мои бедные мозги. Я начала отчаянно биться, выбираясь на поверхность воды, и тут же почувствовала, что согрелась.

— Ого, что же это случилось? — удивилась я. — Мне вдруг сразу стало так тепло и уютно.

— Это гипотермия, — проинформировал меня Тор, — первая стадия температурного шока. На следующей стадии ты замерзнешь до смерти.

— Очень смешно.

— Нет, правда, нам нельзя торчать здесь слишком долго, необходимо обязательно плыть, двигаться, иначе летальный исход неизбежен. Температура воды не больше сорока градусов[17].

Мы немножко проплыли вдоль берега. А потом, замерзая на ходу, облепленные мокрыми остатками наших ночных туалетов, вскарабкались на каменистый берег и вприпрыжку помчались через лужайку к дому.

— Скорей сюда, — крикнул Тор, когда мы поднялись из гостиной на второй этаж. Он взял меня за руку и ввел в комнату, которую я не успела осмотреть вчера вечером. И тут я поняла, что за грохот слышала, лежа в постели.

Мы оказались в ванной комнате, гораздо более просторной, чем моя, с местом для отдыхая с необъятных размеров кроватью возле окна с видом на залив. У задней стены, напротив окна, был устроен гигантский камин, в котором бушевало пламя, пожиравшее водруженные на решетку огромные бревна. Тору наверняка пришлось подняться с первыми лучами солнца, чтобы перетаскивать дрова на второй этаж.

Пижаму, с которой все еще стекала вода, он тут же сбросил на пол. А потом, подхватив меня на руки, отнес в ванну, над которой стоял пар от горячей воды. Мою кожу тут же стало пощипывать и жечь. Тор забрался следом.

Ванна оказалась весьма солидным сооружением, с ножками в виде львиных лап. Я с наслаждением опустилась в воду по самый нос.

— Ну, как тебе это нравится? — с улыбкой спросил Тор.

— Бесподобно, — призналась я. Зажав нос, окунулась с головой, чтобы вымыть из шевелюры песок. А потом, отфыркавшись, заявила:

— Только теперь я умираю от голода.

— Я приготовлю тебе что-нибудь: вылетая сюда, я позвонил из Нью-Йорка, чтобы в этой избушке припасли для нас все необходимое. И хозяева, конечно же, позаботились, чтобы мы не умерли с голоду. Я привез тебя сюда, чтобы у нас была возможность побеседовать без помех.

— Да уж, я до сих пор не могу прийти в себя после нашей милой беседы ночью, — ухмыльнулась я.

— Я вовсе не шучу, — заверил меня Тор. — Переступая порог твоего дома, я был совершенно не готов к тому, во что ты меня втянула, также и к тому, что последовало за этим. Хотя не могу не признаться, такая мысль не раз и не два посещала меня на протяжении этих двенадцати лет. Честно говоря, я прилетел вчера потому, что хотел попросить тебя о помощи. Разве Лелия не сообщила тебе о том, что умудрилась натворить?

— Она только сказала, что вы с Джорджиан на нее очень разозлились. Но не сказала почему.

— Тогда я объясню тебе все с самого начала. Она увезла в Европу наши облигации, но не открыла с их помощью кредиты, как я того хотел, а вместо этого получила деньги в виде займов.

— Но ведь это почти одно и то же, — заметила я.

— Если не учитывать наших интересов, то да, — согласился он. — Но мы еще не готовы делать вложения капитала, а из-за выходки Лелии нам необходимо начать выплаты сейчас. И это еще не самое худшее. Мне кажется, она совсем сошла с ума. Так мы хотя бы получили неплохие ставки, имея двести процентов Е1апенки на доллар. Но Лелия умудрилась еще и подписать контракты с предварительной проплатой процентов!

Теперь, зная, что произошло, я уже не могла не согласиться, что дела действительно плохи. При таком повороте событий уже не удастся, если потребуется, одним махом вернуть деньги и сказать, что произошла досадная ошибка. Он просто не сможет достаточно быстро выкупить займы, потому что назначат такие штрафы, что последующие вложения капитала вообще могут не состояться, поскольку на них не останется денег.

— Мне совершенно непонятно, — продолжал Тор, тщательно намыливая себе плечи и грудь, — почему Лелия так поступила. Толком она не смогла ничего ответить, кроме маловразумительного бормотания «Это им покажет, это им покажет», — словно она кому-то хотела доказать что-то.

— Мне кажется, это все из-за Ротшильдов, — пояснила я. — Ты помнишь, как она разозлилась, когда мы заговорили про них в тот вечер? Но, думаю, дело не в самих Ротшильдах, скорее, в немецких банкирах или в банкирах вообще. Ты же знаешь, что Дамлихи были семейством немецких банкиров. Я их хорошо знаю через своего дедушку. Супруг Лелии был негодяем, этаким потрясателем основ, вытворявшим черт знает что со своей жизнью и с жизнью близких ему людей…

Я запнулась, когда поняла, что попала на скользкую дорожку. Тор злорадно улыбался: еще бы, ведь мои слова можно было истолковать как подтверждение тому, что призвание быть банкиром вовсе не закреплено у меня в генах.

— В общем, Дамлих вытворял все, что ему заблагорассудится, — попыталась я сделать вид, что ничего не заметила, — но когда он заболел и приготовился помирать, ему понадобились деньги. Лелия помчалась в Германию, не сказав ему ни слова, попросила его семейство дать им в долг.

— И они отказали? — удивился Тор.

— Они заявили, что он сам виноват, бросил банк на произвол судьбы, пошел своей дорожкой, и не дали ей ни гроша. Лелии пришлось заложить свои бриллианты, держу пари, что она до сих пор оплакивает их. Но с тех пор ей так и не удалось полностью оправиться. Зная, как относятся к банкирской братии и Лелия, и Джорджиан, я не сомневалась в том, что они согласятся вмешаться в наше пари.

— Так, значит, она хотела обелить свое имя, хотя бы на один день? — Тор задумчиво поднял брови. — Возможно, это и объясняет ее безрассудное поведение, но я-то остаюсь при своих проблемах. Я раздобыл миллионы в облигациях, которые обеспечивают займы, сделанные на имя Лелии. И теперь, пока мы их не выкупим, мне придется следить за ними, как ястребу за цыплятами; и не дай Бог их отзовут.

— Отзовут? — удивилась я. — Что это значит?

— Мы были в такой запарке с печатаньем фальшивок, — пояснил он, — что в один прекрасный момент я сглупил и согласился печатать дополнительно еще и облигации, подлежащие изъятию, то есть такие, которые впоследствии могут быть отозваны, если выпустившая их фирма решит их выкупить. Таким образом, у владельца совсем немного времени, чтобы перевести их стоимость на лицевой счет.

— И ты боишься, что настоящие владельцы затребуют их из хранилища, чтобы перевести на лицевые счета, и тогда-то обнаружатся наши подделки, — сказала я.

— Это еще не все, — отвечал Тор. — Пока наши облигации (я имею в виду оригиналы) продолжают служить обеспечением сделанных Лелией займов, все европейские банки будут ожидать, что мы представим наши бумаги для перевода их стоимости на лицевые счета, собственно говоря, сами банки должны сделать это для Нас. Чтобы такого не случилось, нам необходимо либо срочно выкупить облигации, заплатив фантастический штраф, обговоренный в контрактах, бездарно подписанных Лелией, либо сделать дополнительные вклады, чтобы их обеспечить. И нам не остается иного пути, как раздобыть эти дополнительные деньги, ограбив банк.

— Ох, нет, не надо бы этого делать, — возразила я. — До тех пор, пока я держу переадресованные переводы внутри банка, тем более на именных счетах других людей, я фактически не совершаю ничего противозаконного. В крайнем случае может случиться лишь небольшой скандал, и пострадает моя репутация. Но как только я переведу свои заработанные кровью и потом «оперные деньги» в банк другой страны для обеспечения некоего реального займа, я совершу преступление федерального масштаба!

— Заработанные кровью и потом деньги? — ехидно переспросил Тор. — Похоже, ты уже позабыла, как тряслась прошлой ночью в информцентре. И кто же, по\' твоему, был тем героем, который спас твою очаровательную, пухлую попку?

— Я припадаю к твоим коленям в знак благодарности, — заверила я, тут же чмокнув его в колено, торчавшее из воды. — И обязательно введу в компьютер список всех вложенных тобою ценных бумаг, чтобы следить за их перемещениями. А если говорить о дальнейших шагах, то я обязана спросить согласия у членов моей команды, которых ты видел вчера, ведь они вправе не пожелать рисковать своими головами только ради того, чтобы покрыть твои займы. Кстати, я могу поинтересоваться, куда ты намерен вкладывать всю эту кучу денег?

— Я намерен учредить некое платное убежище, место наподобие Монако или Багамских островов, где дельцы, желающие совершить свободные от налогов сделки, будут защищены от всяческих неприятностей. Мы будем иметь доход от того, что им волей-неволей придется участвовать в обороте нашей валюты и следовать установленному нами финансовому законодательству.

— Но какая же страна согласится, чтобы на ее территории кто-то учреждал свои законы, валюту и устраивал свободную зону?

— Естественно, никакая, — улыбнулся Тор, выбираясь из ванны и заворачиваясь в полотенце. — Поэтому-то я решил основать свое собственное государство.

Совершенно очевидно, после такого заявления у меня возникла целая куча новых вопросов, на которые Тор пообещал ответить позже и удалился. Я выпустила из ванны воду и включила душ, чтобы наконец как следует промыть волосы после нашего заплыва. Затем, тщательно вытершись, закуталась в махровое полотенце и направилась в гостиную, подсушить волосы у огня.

Тор развил бешеную деятельность: на столе красовался горячий кофейник и свежие лепешки с медом и маслом, источавшие умопомрачительный аромат. Когда я вышла из ванной, Тор в костюме Адама поправлял дрова в камине.

— Теперь я знаю, что чувствует утонувшая в море крыса, — сказала я, распушив волосы перед огнем. Он обернулся и молча окинул меня взглядом.

— Бабулечка, а почему у тебя такие большие глазки? — рассмеялась я.

Отложив в сторону кочергу, он приблизился ко мне. В следующую секунду полотенце, в которое я была завернута, отлетело в угол.

— Это чтобы лучше видеть тебя, внученька, — промурлыкал он. Его руки медленно, едва касаясь, пробежали по всему моему телу, словно он старался запомнить каждый его дюйм.

— Бабулечка, а почему у тебя такие большие ручки? — продолжала я игру, ощущая, пожалуй, нечто большее, чем легкую слабость в коленках.

— Это чтобы лучше обнимать тебя, внученька, — прошептал он и, подхватив меня на руки, направился к кровати. — Надеюсь, ты знаешь, про что нужно спросить теперь? — промолвил он весьма двусмысленным тоном.

— Не надо самообольщаться, он не такой уж большой.

— Он уже достаточно велик, — засмеялся Тор, плюхнув меня на подушки.

— Бабулечка, — сказала я, — мне кажется, что он стал еще больше.

— А это чтобы лучше ты-сама-знаешь-что, моя внученька, — отвечал он, улегшись поверх меня.

— Ай-яй-яй, теперь я вижу, что ты вовсе не моя бабуленька! — завизжала я, изображая дикий ужас.

— Ну, если у тебя хватало ума заниматься такими вещами с бабушкой, то неудивительно, что перепутала, какого ты пола, моя дорогая.

— Я ничего не путала, я точно знаю, что и где должно находиться, — заявила я, уползая под одеяло.

— Это уж точно, — согласился он, наблюдая за моей возней. — Послушай, что ты там делаешь?

— Исследую некоторые части, чтобы решить, как с ними лучше всего поступить, — я пощекотала языком его живот, отчего он вздрогнул всем телом. — На вкус они очень соленые, как морская вода.

— Это официальный отчет?

— Да, я потом пришлю обобщенные данные о проведенных исследованиях, — пробормотала я, опускаясь все ниже.

— О Боже, как это чудесно… что ты там… — но голос прервался.

Я почувствовала, как его руки вцепились в мои волосы, как он потянул меня к себе, и почувствовала уже знакомый вкус его губ, и отчаянные — до боли — объятия. На мгновение отстранилась и взглянула ему в лицо. В полусвете, сочившемся из окон, оно показалось мне даже бледнее, чем обычно, — и тем ярче полыхал темный огонь в глазах.

— Как можно желать то, что причиняет боль? — спросил он.

— Ну, для меня все же, наверное, более болезненно, чем для тебя, — возразила я. — Но это вовсе не значит, что я остановлюсь на полпути.

Я снова прижалась губами к его животу, и он весь напрягся. А потом я ласкала его так, словно творила его скульптуру, мои пальцы запомнили каждую складку его кожи. Я чувствовала, как под моими руками и губами нарастало трепетное нетерпение в его теле, и вот его сильные мускулистые бедра задвигались между моими. Он застонал, вскрикнул и прижал меня к себе изо всей силы. Его тело напряглось, затрепетало в конвульсиях и обмякло.

Я перекатилась на бок и стала разглядывать его. Я смотрела на его волевое лицо, на рассыпавшиеся по подушке завитки медно-рыжих волос. Тор, открыв глаза, взглянул на меня.

— Что ты со мною сотворила? Это было великолепно, — прошептал он.

— Настурции, — сказала я. — Увидев в его взгляде растерянность, добавила:

— Ты на вкус похож на настурции.

— На цветы? — улыбнулся он.

— Ну да, в саду у Моне в Живерни, — со смехом подхватила я.

Вдруг на лице его проступила какая-то тревога.

— Что-то не так? — спросила я.

— Мне кажется, я должен поставить тебя в известность об одной вещи, — отвечал он, внимательно глядя мне в лицо. — Боюсь, что это серьезнее, чем проблема с Лелией и с ценными бумагами… это вообще не входило в мой первоначальный план.

— Что-то опасное? — охваченная смутной тревогой, спросила я, усевшись на подушках.

— И даже очень, — подтвердил он. — Моя дорогая, я люблю тебя.

ЖОНГЛЕРЫ ДЕНЬГАМИ

Нигде вы не найдете таких чудесных, таких невероятных богатств, как в человеческих вожделениях. Эзра Паунд Кантос


Пятница, 25 декабря

В этом году Сайд аль-Араби не сподобился отправиться паломником в Мекку.

Он работал оператором в отделе электронных обменов в Национальном коммерческом Бэнкс в городе Риад, что в Саудовской Аравии. В середине дня двадцать пятого декабря он в одиночестве находился в комнате для телексов, занимаясь переводом денег в Соединенные Штаты для очередной выплаты за приобретенные там Саудовской Аравией земельные участки с недвижимостью.

Сайд аль-Араби сел перед аппаратом телекса и быстро набрал секретный код, который был замаскирован так, что, согласно введенной программе, не высвечивался на дисплее, чтобы злоумышленник, находящийся, к примеру, в этот момент за спиной у оператора, не смог бы его подсмотреть.

Затем Сайд отстучал информацию, подлежащую отправке через океан:

Отправитель: Национальный коммерческий банк, Риад, Саудовская Аравия Номер счета: …

Получатель: Всемирный банк, Сан-Франциско, Калифорния, США Выплата по распоряжению: Эскроу, номер счета … Сумма: 50 000 Дата: 25 декабря 19.. г.

Письменное сообщение: Предназначено для выплаты за приобретенные участки на озере Тахоу, Калифорния Конец.

Сайд аль-Араби нажал на клавишу «отправка» на пульте телекса, и мгновенно линия освободилась. Из лежавшей на столе пачки Сайд вытащил следующую карточку обменного фонда.



Понедельник, 28 декабря

В половине девятого утра в операторской Всемирного банка, появилась Сюзан Элбрайдж. Из всей команды программистов ее угораздило прийти первой на работу после Рождества, и операторская оказалась запертой. Сообразив, что теперь ей придется принять на себя основной груз накопившейся за выходные дни работы, она разразилась проклятиями в адрес бессовестно опаздывающих коллег и начальников, вернулась вниз и взяла ключ у охранников от операторской. «Наверное, мои коллеги приходят в себя после праздничных возлияний», — мрачно думала она, отпирая дверь.

Сюзан включила в сеть свой терминал, достала зеркальце и стала подкрашивать губы. Но на дисплее загорелась надпись «готов». И ей пришлось вводить данные по первому телеграфному переводу за сегодняшний день:

Отправитель: Национальный коммерческий банк, Риад, Саудовская Аравия Номер счета: …

Получатель: Всемирный банк, Сан-Франциско, Калифорния, США Выплата по распоряжению: Фредерика Филлмора, номер счета…

Сумма: 800 Дата: 25 декабря 19.. г.

Письменное сообщение: Нет Конец.

«Довольно странно», — подумала Сюзан. Вообще-то арабы именно к концу каждого месяца переводят деньги для оплаты приобретенных здесь земельных участков, но при этом в дело идут гораздо более значительные суммы, чем восемьсот долларов. К чему, скажите, платить восемь долларов за столь незначительный перевод? Ну да кто их Поймет, этих арабов?

— Коль скоро система приняла ключевой код, стало быть, перевод сделан по закону. Сюзан принялась печатать данные, чтобы приготовить дебетные и кредитные карточки, затем проштамповала их, скрепила вместе и опустила в свой конверт для ценных бумаг, дожидавшийся десятичасового курьера.

— Какое мне до них дело… — пропела она во весь голос, а на ее дисплее уже высветились данные следующего перевода.

К десяти часам операторская наполовину заполнилась программистской братией. В положенное время в дверях возникла курьерша со своей тележкой.

— Есть для меня что-нибудь? — осведомилась она. Сюзан собрала конверты с накопившимися переводами, запечатала их, поставила штемпель на каждом и протянула курьерше.

— Не очень много, — извиняющимся тоном произнесла она. — Народ не торопится приниматься за дела после Рождества.

— Это точно, — подхватила курьерша. — Мы уже вкалываем, а кто-то только глаза продрал.

Она расписалась в получении конвертов, бросила их в корзинку и покатила тележку к лифту.

Джонни Хэнкс, клерк по дебету из отдела денежного клиринга[18], вскрывал конверты с телеграфными переводами десятичасовой доставки. Для того, чтобы провести все дебето-кредитные карточки через его контрольно-пропускную машину, потребовалось меньше чем полчаса. В наушниках, присоединенных к болтавшемуся у него на поясе плейеру «сони», гремел концерт «Guns and Rоses», призванный заглушить работу штемпелевочного механизма.

Когда все карточки оказались в приемной ячейке, Джонни извлек сразу всю пачку, запечатал специальной банковской лентой и промаркировал ее. А затем небрежно бросил в находившуюся здесь же транспортную тележку.

«Эти девицы из операторской, должно быть, еще не соизволили проснуться», — подумал он. В первый рабочий день после Рождества пачка переводов должна быть самой пухлой, а они не сумели набрать даже трех миллионов, да и количество переводов оказалось ненормально маленьким.

«Дерьмо», — думал Джонни, отбивая ритм тяжелого рока. Мы, видите ли, должны ни свет ни заря тащиться на службу и глохнуть тут от грохота проклятых машинок. А кто-то еще глаза не продрал, сидит себе в чистенькой операторской, нажимает наманикюренными пальчиками кнопочки на терминалах, красит глазки да сплетничает.

Глубоко в недрах неприметного здания на Маркет-стрит затаилось бомбонепробиваемое, пожарозащитное, суперохраняемое помещение площадью в четыре акра, заполненное миллионами долларов, за которыми следили неусыпные глаза разнообразных датчиков и всяческой аппаратуры. Табличка на бронированной двери гласила:

«Отдел тотальных перерасчетов». Именно здесь происходили клиринговые операции между всеми банками.

Каждый день в три часа пополудня, когда в банковских офисах наверху деятельность замирала, этот подвал наполнялся жизнью. Вот и в ночь с двадцать восьмого на двадцать девятое декабря деятельность здешних служащих бешено активизировалась. Непросвещенный увидел бы необъятное подземное море кочующих туда-сюда бумаг и мчащихся клерков, развивавших умопомрачительные скорости, дававшие возможность банкам подбить итоги ежедневной деятельности своих обменных фондов, прежде чем в девять часов утра на следующий день их двери вновь распахнутся перед клиентами.

Отдел тотальных перерасчетов не знал сбоев в работе. Ни финансовые катаклизмы, ни пожары, ни ураганы или землетрясения не могли приостановить или хотя бы замедлить его деятельность. Непрерывность работы обеспечивали прекрасно обученная и вооруженная последними достижениями техники охрана и многочисленные вспомогательные службы, автономные аварийные источники энергии и даже красовавшийся на дальней стене, видный из всех уголков хранилища огромный плакат:

БУМАГИ ПРЕЖДЕ ВСЕГО

Под бумагами следовало понимать те же деньги.

В ноль часов десять минут пачка дебетно-кредитных карточек на телеграфные переводы, в том числе и на перевод, полученный из Саудовской Аравии, поступила в недра громоздкой контрольно-сортировочной машины. Прежде чем попасть сюда, перевод был проверен и принят к оплате по меньшей мере в четырех пунктах нашего банка.

Машина отправила карточки считчику, и данные обо всех содержавшихся в пачке переводах были записаны на магнитную пленку. Сняв записанную пленку, оператор приклеил к ней ярлычок и положил бобину на полку. Вскоре появился диспетчер, который забрал пленку в свою тележку на колесиках.

— Много еще осталось? — спросил диспетчер у оператора.

— Нет. Несколько пленок. Пятнадцать, максимум двадцать минут, — отвечал тот.

Диспетчер, наполнив тележку пленками с данными о телеграфных переводах, поднялся на лифте на другой этаж, где рабочие складывали коробки с пленками и дискетами стопками вдоль стены. У дальней стены комнаты, где были устроены бронированные двери, грузчики сверяли наличие коробок со своими накладными. Затем, сложив коробки на тележки, выкатывали их за дверь, чтобы погрузить на платформу.

— Если вы, ребята, немного задержитесь, — сказал им диспетчер, подталкивая в их сторону свою тележку, — то подвезу последнюю сегодняшнюю порцию прежде, чем вы отправите платформу.

Грузчики кивнули и отправились до возвращения диспетчера перекурить.

Пробило уже час ночи, когда в другом конце города разгрузивший платформу клерк позвонил в двери информцентра Всемирного банка. Он подтолкнул свою каталку вверх по грузовому пандусу, охранник проверил пропуск, лежавший на коробках с пленками, а потом проводил клерка к окошечку приемки. Опорожнив каталку, клерк остался ждать, пока по другую сторону окошечка библиотекарь оформит расписку.

— Господи Иисусе, — пожаловался библиотекарь, — сколько времени уходит коту под хвост в ожидании этих пленок.

Он включил микрофон, чтобы его услышали все операторы ЭВМ.

— Приготовьтесь ввести данные по денежному клирингу. Здесь тридцать семь файлов — занятие на всю ночь, ребята!

По машинной комнате пронесся дружный стон, и через несколько секунд, как раз когда библиотекарь протянул расписку клерку, раздался голос Мартинелли, смотрителя всего этого невидимого кладбища данных.

— Скажи этим мудрецам из приемки, чтобы меньше пили кофе и больше сидели возле микрофонов, на их треп уходит по двенадцать часов, а нам приходится обрабатывать информацию за оставшиеся шесть.

Библиотекарь болезненно сморщился и улыбнулся клерку:

— Я полагаю, вы слышали, что он сказал. Затем, сложив коробки на другую каталку, увез их в недра операторской.



Вторник, 29 декабря

В девять часов утра юный программист с белокурой всклокоченной шевелюрой сидел за терминалом в банковском информцентре. Он пришел сюда в числе первых. Входившие следом за ним операторы раздевались и занимали свои рабочие места, не отвлекая его внимания от светившегося экрана дисплея.

Он извлек из кармана измятый список и, сверяясь с ним, набрал пароль к файлу с личными счетами клиентов, чтобы проверить состояние баланса на некоторых из них. Первым в списке значился вновь открытый счет на имя Фредерика Филлмора, и на нем имелся открытый баланс в восемьсот долларов.

Тавиш довольно улыбнулся и торопливо принялся проверять остальные счета по списку. На тысячах счетов, которые он, используя «принцип салями», нашпиговывал множеством телеграфных переводов, уже разместилось, согласно сегодняшнему отчету, около миллиона долларов.



Утром тридцатого декабря Сайд аль-Араби отпер двери телеграфной комнаты в здании Национального коммерческого банка в Саудовской Аравии. Он включил свой терминал, чтобы проверить ночные поступления.

Оказалось, что его дожидается некое послание, и Саид запустил принтер, который выдал следующую распечатку:

Отправитель: Всемирный банк, Сан-Франциско, Калифорния, США Получатель: Отделение телеграфа Национального коммерческого банка, Риад, Саудовская Аравия Письменное сообщение: Поступила ваша телеграмма о переводе от 25 декабря 199.. г. Депозитов сделано не было тчк Телеграмма искажена во время передачи тчк Повторяем Депозитов сделано не было тчк Невозможно прочесть текст телеграммы тчк Пожалуйста телеграфируйте снова Конец.

Саид аль-Араби обреченно вздохнул. Линия связи в Саудовской Аравии работала из рук вон плохо. Проходившие по пустыням нитки песчаная буря. И как, черт побери, могут работать банки, если для ремонта оборудования приходится нанимать тупоголовых помощников верблюдов?!

Он снова набрал секретный код, отпер ящик стола и извлек данные о переводе в адрес Всемирного банка. Тут он вспомнил, что банки в Америке закрываются на все дни Рождественских каникул. Что ж, остается снова отправить телеграмму и надеяться, что штраф за опоздание с выплатой за приобретенную недвижимость на него не наложат.

Он сел за терминал, чтобы отпечатать текст перевода. «Вряд ли в ближайшие сорок восемь часов эти деньги успеют дойти по назначению», — подумал он. Если сейчас, в Риаде, девять часов утра, то в Сан-Франциско семь часов вечера прошлого дня. Стало быть, Всемирный банк прекратил работу четыре часа назад.

АУКЦИОН

Золото — удивительная вещь. Обладающий им обладает всем, чего пожелает. С помощью золота можно даже отправить душу на небо. Христофор Колумб


Когда утром в понедельник я появилась у себя в офисе, Перл уже восседала на моем столе, закинув ногу за ногу, и любовалась сверкавшим в солнечных лучах заливом.

— Так, так, так, — с ехидством пропела она, наблюдая, как я прошла к столу и разложила на нем свои бумаги. — Сейчас десять тридцать, пожалуй, поздновато даже для тебя, не так ли? Я звонила каждый день — тебя не было дома.

— Ты не находишь, что вырез на твоем платье чересчур глубок — «даже для тебя»? — передразнила я. — Или ты решила предпринять еще одну попытку спасти свою карьеру?

— Если кто и пытался что-то спасти в этот уик-энд, то наверняка это была ты, — рассмеялась она. — Удачные романы накладывают свой отпечаток на облик женщины, а ты выглядишь так, будто прошла семидневный курс реабилитации в косметической клинике Ла Коста!

— Нахожу тему нашей беседы совершенно неприемлемой для данной обстановки, — пробурчала я, вскрывая конверты с почтой. — Да уж. Интересно знать, какая обстановка ока-жегся более подходящей? Белые простынки? Благовония? Бассейн с подогревом?

— Весь уик-энд я провела в глубокой медитации, — пыталась оправдаться я.

— Не сомневаюсь, что он был великолепен, — гнула свое Перл. — А я-то распиналась, придумывала, чем бы тебе заняться в Нью-Йорке! Ха, Тавиш уже доложил мне, что ты совершила вылазку в информцентр еще и на следующий день после того, как мы расстались. Думаю, ты была слишком занята, чтобы позвонить нам и поставить в известность.

— Ты не хочешь выслушать, чем на самом деле занималась я во время уик-энда? — перебила я ее, поплотнее закрыв дверь кабинета. — Кстати, тебе не мешало бы это знать: дело в том, что новости касаются и твоей карьеры.

— Какая еще карьера? — сокрушенно вздохнула Перл. — После твоего милого тет-а-тет с Карпом на прошлой неделе карьера накрылась. Мой замечательный босс уверен, что ты найдешь для меня новую службу, как только я вылечу из банка.

— Но это именно так, я нашла работу, и ты действительно вылетишь из банка, — возразила я, усаживаясь так, чтобы иметь возможность беседовать с Перл, все еще сидевшей на столе. — Я вовсе не шучу, Перл! Нам всем рано или поздно предстоит расстаться с банком. Это лишь вопрос времени.

— А есть ли жизнь за стенами банка? — спросила Перл. — Боюсь, что не готова покинуть его стены. А как насчет тебя, моя соверчица-наперстница?

— В этот уик-энд я имела дело с Тором. Оказалось, что его часть пари будет выполнить намного сложнее, чем предполагалось.

— Могу поспорить, — криво ухмыльнулась Перл.

— Короче, чтобы всем было хорошо, — решительно прервала я ее подначки, — у него есть отличная работа, такая, как раз с которой ты превосходно справишься, имею в виду твою квалификацию.

— О, я готова продемонстрировать ему мою квалификацию, если он покажет мне свою, — продолжала паясничать Перл. Но видя, что ее шутки не достают меня, спросила уже серьезно:

— Какой же специалист ему нужен?

— Специалист по двум пунктам, — отвечала я. — Первое — международный обмен. Я уверена, что ты в этом деле собаку съела.

— А второе?

— Умение тратить деньги, — сообщила я.

Как странно — я знакома с Тором уже двенадцать лет и была уверена, что знаю его как облупленного. Но проведенный с ним всего один уик-энд показал, что совсем его не знаю.

Как и я, он хранил в тайне некую часть себя, надежно упрятав ее и сделав недосягаемой для окружающих. Что же он скрывал? Сам он назвал это страстью. Но сомневаюсь, что под этим подразумевалось просто занятие любовью.

Три дня, проведенные на необитаемом острове, изменили не только отношения между нами, но многое и в нас самих. Ощущение было такое, будто нас вместе поместили в некий грандиозный циклотрон, в котором разобрали по молекулам, а потом собрали снова, причем так, что в каждом из нас теперь содержалась некоторая часть другого. Подобная перестройка вселяла в вас неизбывную тоску по утраченной вами части души. Не так ли описывает любовь в своих сочинениях Платон? По словам которого, любовь — это стремление души вновь обрести утраченную во тьме веков половину.

И эта тоска совершенно не способствовала рабочему настроению.

Я задумчиво смотрела на залив, стараясь разобраться в мешанине бушевавших во мне чувств, когда у меня в офисе появился Петр Пауль Карп.

— Бэнкс, вы смотрите в окно! С вами ничего не случилось? — удивился он.

— Кое-что случилось, но не со мной, — отвечала я, с трудом приводя в порядок свои мысли и разбросанные на столе предметы. Не хватало раскиснуть перед Карпом. — Вы не забыли, мы в прошлый раз обсуждали вашу проблему? Так вот, мне кажется, что я нашла решение.

— Не может быть! — воскликнул он, подскочив в кресле.

— Я рекомендовала Перл в участники «Форекс» — симпозиума, то есть симпозиума бизнесменов, занимающихся международными обменами. Он проходит каждую весну и длится около трех месяцев. Вам нужно лишь санкционировать ее пребывание там (то есть отсутствие здесь) и оплатить дорожные расходы.

— Санкционировать отсутствие, — повторил он, — стало быть, когда она вернется, банк должен будет предоставить ей работу, но не обязательно в моем отделе, верно?

— Верно. Симпозиум открывается в Нью-Йорке в следующее воскресенье. — И я передала ему пачку бумаг на подпись.

— Бэнкс, я сию минуту даю ход этим бумагам, — заверил он, подписывая их, — и примите мою благодарность. Мне кажется, что Виллингли ошибался в вас и был абсолютно не прав в своих высказываниях.

Конечно, у меня сразу же возникло самое горячее желание поконкретнее узнать, какие же это были высказывания, но я заставила себя прикусить язык. В нашей тихой заводи плескалось много всякой рыбы, и Карп был лишь одним из первых, кому предстояло попасться на мой крючок.

— У меня для вас еще один сюрприз, — продолжала я расставлять сети, — но хочу, чтоб все осталось между нами. Я почти закончила работу над своим проектом. И через неделю-другую смогу вернуть вам Тавиша. — Оставалось лишь поплевать на червячка, и Карп мигом проглотит мою наживку.

— Это превосходит все мои ожидания… — начал было он.

— Услуга за услугу, ведь именно вы предоставили мне важную информацию. А поскольку Киви старается, чтобы Тавиш не достался никому из нас…

— Что вы хотите этим сказать?! — грозно насупился Карп.

— Клянусь всеми святыми, я была уверена, что вы в курсе, — заверила я. — Киви затащил Тавиша на прошлой неделе на ленч и предложил ему работать на него, а не на вас.

Физиономия Карпа приобрела свекольный оттенок.

— Значит, Виллингли нечист на руку, — прошипел Карп. — Я не знаю, как отблагодарить вас за это сообщение.

Он был на полпути к дверям, когда ему вслед я добавила:

— Теперь вы не сможете сказать, что я не предупреждала о происках Киви, Петер Пауль. Полагаю, вам хватит благоразумия уверить всех, что последнее назначение Перл было вашей идеей. Не стоит давать повод к болтовне о том, что мы устраиваем заговоры за чьей-то спиной, хотя кто-то и не стесняется этим заниматься.

— Она покинет банк не позже конца этой недели, — пообещал Карп, стоя в дверях.

Выражение его багрового лица не оставляло сомнений, что посеянные мною семена взаимного недоверия в стане наших врагов, и особенно по отношению к Киви, совсем скоро успешно прорастут. Меня это очень устраивало.

Спускаясь вечером в гараж, я весело напевала боевой клич валькирий, когда заметила поджидавшую меня Перл.

— Что, черт побери, означают твои «Хой-отохо!»? — осведомилась она, усаживаясь вместе со мной в машину. — Они напоминают шаманские заклинания под бубен.

— Это всего лишь мольба, чтобы сделать твою поездку удачной, — отвечала я. — Сегодня днем у меня состоялась чудесная беседа с твоим боссом по имени Карп.

— Довольно глупо с твоей стороны этому радоваться, — заметила Перл. — Эта скотина вполне могла бы заменить обоих сиамских близнецов разом. Я чувствовала, что следует ожидать какую-то подлость: он хитро пялился на меня весь день, как идиот. Так и хотелось въехать ему по морде, чтобы сбить с нее эту ухмылочку. О чем ты с ним беседовала?

— О деньгах, — отвечала я. — Он решил выплатить тебе своего рода подъемные, чтобы ты поскорее приступила к новой работе.

— Ты его обманула?

— Пришлось поступить именно так. Я подсунула ему на подпись кое-какие бумаги с официальным вызовом на «Форекс» — симпозиум. Ему хотелось отделаться от тебя на ближайшие три месяца, поэтому он подмахнул все бумаги не глядя. Ведь он только что подготовил пересылку значительных сумм, принадлежащих нашему банку, с неким кокаиновым перекупщиком, собравшимся на увеселительную прогулку в Гонконг. По крайней мере анализ кое-каких бумаг привел нас к таким выводам. И мне кажется, что в этом файле нам предстоит открыть еще немало интересного, но только в том случае, если Карп будет по-прежнему считать, что я в его команде.

Перл громко расхохоталась и смеялась всю дорогу, пока я вела машину вверх по Калифорнии-стрит, к Рашшн-Хилл.

— Но если ты не собираешься на самом деле отправлять меня на три месяца на «Форекс», о чем же мы должны договориться сегодня за обедом? — удивилась Перл.

— Хочу объяснить тебе, в чем будет заключаться твоя настоящая работа, — отвечала я с улыбкой, вспоминая задуманный Тором план действий. — Думаю, ты будешь довольна, ведь тебе предстоит провести много времени в обществе моих друзей с Парк-авеню.

— Очередной паноптикум из фигур в серой фланели?

— Это европейский высший свет, с легким уклоном в сторону Франции. И пока ты будешь знакомиться с их семейным бизнесом, сможешь досыта наговориться на своем родном языке.

— А что за бизнес?

— Насколько я понимаю, он как-то связан с аукционами.



Воскресенье, 10 января

В один прекрасный день из подземного гаража многоквартирного дома на Парк-авеню вырулил огромный черный лимузин.

На заднем сиденье уютно устроились две дамы, роскошно одетые и в таком количестве драгоценных украшений, что их наряды могли бы с успехом переплюнуть туалеты самых дорогостоящих нью-йоркских куртизанок.

— Расскажи мне о своей дочери, Лелия, — попросила Перл, пока лимузин мчался в сторону Мэдисон-авеню, к Вестерби-Лоун, известному своими выставками и аукционами. — Где сейчас Джорджиан?

— Ах, Зорзион, она есть во Франции. Мы сделали планы отправления в Грецию на принтемс — то, что вы зовете время весны.

— Знаешь, ты можешь говорить по-французски, если тебе будет легче, — напомнила Перл.

— Но, теперь я чувствую себя более удобно на англез, — возразила Лелия. — На этом языке я говорю лучше всего — в нем есть то, что вы зовете квинтэссенцией.

— Понятно, — вздохнула Перл, которой доставляло немало усилия внимать квинтэссенции Лелии на любом языке. — А чем она занимается во Франции, кроме подготовки вашего путешествия?

— О, она навещает Бэнксз: Агриколь-банк, Национальный банк в Париже, Лионский кредит… она, понимаешь ли, делает маленький вклад, чтобы обеспечивать наш путь за границу. Тот дрот! — Похлопала Лелия по плечу шофера. — Еще немного вперед, мы скоро приедем.

— Так быстро? Я здесь совершенно не ориентируюсь, — сказала Перл.

— Муи асси. Прошло так много времени с тех пор, когда я в последний раз посетила аукцион галери.

Лимузин подкатил ко входу в галерею, шофер выскочил, чтобы распахнуть дверцу перед Лелией и Перл. Прохожие уставились на эту парочку, разодетую в пух и прах, в муфточках, в невообразимых русских шубах, которые Лелия извлекла из пронафталиненных недр гардероба.

— Вот теперь ты увидишь ясно, шери, как богатые люди излучают ле женю некой павре, — шепнула Лелия, входя с Перл в услужливо распахнувшиеся перед ними двери.

— Но и тебя не отнесешь к беднякам, Лелия, — напомнила Перл. — Ты имеешь великолепную квартиру, лимузин с шофером, чудесную мебель и одежду, не говоря уж о твоих бриллиантах.

— Взяты напрокат, шери. А все, что можно было продать, давно продано. Бриллианты — поддельные. Их маленькие сестрички и братишки покинули нас давным-давно. А шофер стоит мне двести франков в час — таковы теперь цены в прокате. Деньги — это все, деньги — это власть, и никто не станет тебя уважать, если у тебя их нет. Теперь ты узнала мой великий секрет, который неизвестен даже Зорзион.

— Но как же ты будешь участвовать в аукционе, если у тебя нет на это денег? — удивилась Перл.

— Это так волшебно, — улыбнулась Лелия, — мы купим землю на взятые в долг деньги, а потом станем богаты.

— Мы покупаем недвижимость? Что-то вроде доходного дома, или ранчо, или еще что-то в том же духе?

— Но, — отвечала Лелия, заговорщически прижимая палец к губам. — Это будет бель иль что мы купим — и тогда мы поедем жить там, в пей де мервейл.

— Мы покупаем остров в стране чудес? — не веря своим ушам, переспросила Перл.

— Уи, — подтвердила Лелия. — Я надеюсь, ты любишь Эгейское море?



Лайонел Брим не поверил своим глазам, когда окинув привычным взглядом зал, где должен был проходить аукцион, заметил среди публики Лелию фон Дамлих. Конечно, он заметил фамилию Дамлих в списке участников, но никак не мог предположить, что здесь окажется та самая Лелия. Он не встречал ее на протяжении многих лет.

Когда он был еще юношей, именно она создала ему высокую репутацию в аукционном бизнесе, хотя никто об этом и не догадывался. Однажды она появилась у него с внушительной коллекцией своих драгоценностей и спросила, как их продать, предупредив, что не хотела бы иметь дело с тем, что не вызывает ее симпатик.

Для Лайонела так и осталось загадкой, как умудрилась Лелия впасть в такую нужду, ведь даже его юный неопытный глаз мгновенно оценил баснословную стоимость лежавших перед ним драгоценностей, многие из которых принадлежали когда-то к сокровищам дома Романовых и считались навсегда утерянными в бурях революции. Ничего не зная о прошлом Лелии, он не сомневался, что все это богатство досталось ей по наследству.

Не один год он с должной осторожностью реализовывал через аукцион достояние Лелии. Ее главным желанием было скрыть весь этот бизнес от неизлечимо больного ч мужа. Она нуждалась в деньгах, но при этом не открывала Лайонелу их источник, а ему и не хотелось вдаваться в подробности личной жизни клиентки. Он стал бы последним дураком, если бы упустил свой шанс. Распоряжаться аукционной распродажей достояния Дамлихов — да об этом любой аукционист мог только мечтать, а Лайонел к тому же был еще неоперившимся юнцом, делавшим первые шаги в этом бизнесе.

Вскоре после кончины обожаемого супруга Лелия исчезла из поля зрения. Не исключено, что свою роль в этом сыграли и испытываемые ею финансовые затруднения. Временами Лайонел сталкивался с фамилией Дамлих, но не решался ей позвонить. Ему казалось, что своим появлением он может напомнить Лелии о том, чем в свое время она была вынуждена заниматься с его помощью, и те обстоятельства, которые заставили ее расстаться с самоцветами.

И теперь, когда он заметил Лелию среди публики, память Лайонела услужливо вернула его в те дни, когда он впервые повстречался с нею. О, тогда она была в расцвете своей несравненной красоты, и такой юнец, как он, конечно же, не смог не влюбиться в нее. Она излучала некую трагическую ауру, в то же время подсвеченную непостижимым чувством юмора. Он запомнил ее сверкающий взор, который намекал на какую-то восхитительную тайну, известную только им двоим. Она обладала всем, о чем только мог мечтать романтически настроенный юноша.

И вот Лайонел увидел, как из рядов публики на него смотрит Лелия, и ее глаза блестят все тем же загадочным блеском, как и прежде. Он сразу же понял, что она узнала его, узнала, несмотря на то, что время обошлось с ним более беспощадно, чем с нею: он постарел, обрюзг, его шевелюра поседела и поредела. И в следующее мгновение Лайонела посетило до боли живое видение из прошлого: вот он сидит в Павлиньей комнате в ее чудесной квартире и пьет чай, а она играет что-то из Скрябина на почтенном Бесендорфере. Его глаза подернулись дымкой печали, и в следующее мгновение он покинул свое место на сцене и направился в зал, где сидела она.

— Лелия, — едва слышно прошептал он, беря ее за руку.

На ее правом мизинце поблескивал страз[19], скопированный с рубина по имени Сокол, в окружении черных сапфиров и алмазов. Оригинал Лайонел продал в сорок девятом году Вильяму Рэндольфу Херсту.

— Я не в силах поверить в то, что вы снова здесь, — сказал он. — Как я скучал по вас все эти годы.

— Ах, мон шер Лайонел, — сказала она, произнося его имя как «Лайонэйл»[20]. — Я тоже есть так счастлива, счастлива, счастлива. И пришла, чтобы увидеть вас, как вы делаете прекрасный аукцион, ведь я никогда не видела этого прежде.

«А она права», — подумал Лайонел. Она не переступала порога зала аукционов с тех пор, как были проданы ее самоцветы. Она лишь попросила, чтобы вырученные деньги были положены на ее счет в Бэнкс анонимно, чтобы не знать, в какую сумму оценили ее драгоценности.

— Но, дорогая, что вы делаете здесь сегодня? — вполголоса спросил он. — Я должен вам сказать, что сегодняшний аукцион довольно необычный.

Публика начала приподниматься с мест, чтобы получше разглядеть даму, ради которой великий Лайонел Брим отсрочил начало аукциона, чтобы иметь честь лично ее приветствовать. И хотя Лайонел был уверен, что никто из присутствующих не узнает и не вспомнит Лелию, он не мог не заметить заинтересованно-оценивающих взглядов, брошенных на украшавшее ее декольте ожерелье из изумрудов работы Фаберже, вернее, бывшей точной копией того ожерелья, которое было продано королю Фаруку в сорок седьмом году.

— Я бы хотела делать представление вас моей очень дорогой амир мадемуазель Лоррейн, — сказала Лелия, и Лайонел сдержанно поцеловал руку Перл.

— Я польщен, — вежливо отвечал он, — и не могу не позавидовать мадемуазель Лоррейн, имевшей честь стать подругой воистину самой великолепной леди нашего столетия. Надеюсь, дружба с Лелией доставляет вам истинное наслаждение, как и всем, кто имеет счастье быть с нею знакомым.

Перл с улыбкой кивнула. Она чувствовала, что происходит нечто неординарное, но никак не могла понять, что же именно.

И тут Лелия поднялась со своего места и простерла к Лайонелу руки, награждая его крепким русским медвежьим объятием. По рядам публики прошел сдержанный шепот. Перл показалось, что Лелия успела что-то прошептать на ухо Лайонелу.

— Вы знаете, я всегда к вашим услугам, — заверил Лайонел. — Хочу надеяться, что вы больше не исчезнете из моей жизни, теперь, когда мы наконец-то встретились вновь.

Легонько пожав ей руки, он возвратился на сцену и открыл аукцион. Занимаясь своим делом, он время от времени поглядывал на Лелию и улыбался так, словно они вдвоем владели неким секретом, неизвестным всему остальному миру.

Аукцион продолжался около пяти часов. По мере приближения вечера толпа в зале заметно редела. Лелия сидела в своем кресле, прямая и неподвижная. Перл оставалось лишь удивляться, откуда у женщины в ее возрасте столько сил и выдержки. Сама она изрядно утомилась и от жары, царившей в помещении, и от раскатистого голоса аукциониста. Но в какой-то момент она вдруг почувствовала внезапную перемену обстановки в зале. Обернувшись, к Лелии, заметила, что та напряглась, как струна, — а может, ей это только показалось? Во всяком случае, Лелия глаз не сводила с аукциониста.

Лайонел внимательно следил за аудиторией, замечая, когда кто-то поднимал палец, или дергал мочку уха, или каким-то иным образом давал понять, что повышает цену. Но после каждого такого повышения он непременно косился в сторону Лелии, чьи глаза блестели все ярче. Перл поняла, что Лелия очень заинтересована в выставленной на торги собственности. Перл решила разобраться, за что, собственно, шел торг.

В программке под номером семнадцать была обозначена земельная собственность в виде одного из двадцати мелких островков у побережья Турции. Площадью в тридцать квадратных километров, островок состоял по большей части из камня: в его центре возвышалась конусообразная гора с остатками на ее вершине кратера вулкана.

Аукционист сообщил; что вулкан перестал действовать много тысяч лет назад. Перл это мало волновало. Рассматривая прилагаемую фотографию, на которой красовался уродливый кусок скалы, Перл начала сомневаться в здравом уме Лелии. Зачем она делает такой выбор?

Остров назывался Омфаллос Аполлониус, или Аполлонов пупок. Брим рассказал заинтересованной аудитории, что имеется точно так же названный огромный каменный кубок в местечке Дельфы, и кубок этот служил основным орудием производства небезызвестному оракулу. Остров же получил свое наименование из-за аналогичной полости на вершине горы, являвшейся, конечно, не чем иным, как кратером потухшего вулкана.

Перл оставалось предположить, что Лелия попала под чары древнего оракула, иначе зачем так стремилась завладеть этим островом? Она по-прежнему сидела неподвижно, словно впала в какой-то транс. А цена на остров тем временем поднялась до пяти миллионов!

Перл, прикоснувшись к руке Лелии, посмотрела на нее с немым вопросом. Та лишь ободряюще улыбнулась и снова уставилась на кафедру аукциониста. Перл уткнулась в программку, пытаясь все же найти объяснение столь необычному выбору.

Оказалось, что на острове живет сто восемьдесят человек, занимающихся в основном рыбной ловлей и прочими морскими промыслами. Единственное поселение, также именуемое Омфаллос, находилось на западном берегу островка, обращенному в сторону Греции. На пустынном восточном берегу не было ничего, кроме немногочисленных развалин времен господства венецианцев.

Далее Перл прочла, что архипелагом завладел некий югославский корабельный магнат, который приобрел острова этой акватории вскоре после второй мировой войны. Похоже, когда поднялась неразбериха с переделкой старушки Европы, острова одновременно оказались в поле зрения Греции и Албании, а находясь между территориальными водами Греции и Турции, последняя также не преминула заявить на них свои права. Однако вскоре выяснилось, что острова не представляют ценности ни в стратегическом, ни в туристическом отношении. Порожденный вулканами, крайне неоднородный ландшафт не позволял возделывать на островах землю, а из-за изрезанной береговой линии можно было устроить гавань только для судов с самой мелкой осадкой. Даже сейчас на островах практически отсутствуют такие блага цивилизации, как телефон, водопровод, электричество, теплоснабжение. Ведь на этих скалах не было ни угля, ни дерева, ни земель, пригодных хотя бы для скотоводства. Большую часть продуктов, включая и продукты первой необходимости, привозили с материка.

Как только было выяснено, что отсутствуют малейшие перспективы для развития бизнеса на островах, международная склока быстро утихла сама по себе. А вскоре интерес к ним пропал полностью, так как корабельный магнат не пожалел денег и приобрел официальные права на владения островами у трех заинтересованных правительств.

«Надо же, каким шустрым оказался этот славянин», — подумала Перл. Он отстроил роскошную виллу на самом красивом из купленных островов, а чтобы расплатиться со строителями, решил продать остальные на одном из самых престижных аукционов Нью-Йорка. Здесь могут найтись толстосумы, способные выложить большие деньги за никчемную скалу только потому, что с нее открывается бесподобный вид на Эгейское море.