— А смысл? Лететь надо? Надо. Кто-то, кроме нас, сможет? Не сможет. Мы готовы? Готовы. Для нас все всё сделали? Ага. Так фигли тут выпендриваться? И фигли бояться?

Вслед за этим послышался бодрый голос:

— Страх — он же не спрашивает.

— А я не отвечаю.

— Дежурный оператор слушает!

— Лишь бы брякнуть чего, — одобрительно, кажется, сказали справа.

— Учись, мать, у дедушки, пока он жив.

— Это Стивен Данбар. Я хочу узнать, в каком состоянии Джеймс Дуглас. Он получил травму этой ночью, выполняя со мной задание.

Я зашипел, убирая скрючившиеся от жара ноги, и быстро, пока мне со всех сторон не принялись напоминать, насколько все тут старше меня, спросил то, о чем спрашивать вообще не собирался:

— Как вы думаете, нам Героев дадут?

— Я только что ознакомился с отчетом офицера, дежурившего ночью. Вызов скорой помощи посреди ночи, требование соблюдать секретность, хирургов подняли с постели… Ну и как мне сообщить об этом начальству?

— Размечтался, — фыркнули справа и тут же добавили почти без паузы: — А чего нет? Всем дают, а мы чем хуже?

— Возрастом, — с раздражающей, как обычно, рассудительностью напомнили слева. — И вообще, я не уверен, что в невоенное время пионеры-герои возможны.

— Как Джимми? — спросил Данбар тоном, говорившим, что терпение его иссякло.

— Если не уверен, меня спрашивай, — посоветовал я. — Фотку Брежнева в пионерском галстуке видел? В «Артеке» там и так далее. Ну и все. А он сколькижды герой у нас был?

Справа хмыкнули, слева зашевелились, явно готовясь рассказать древний анекдот. Это надо было опережать:

— Сейчас посмотрим… Сообщение из «Блэйден Клиник», Глазго, получено в девять ноль-ноль. После операции по восстановлению разорванных сухожилий и повреждения тканей правой руки пациент чувствует себя удовлетворительно. Прогноз хороший, но выздоровление займет некоторое время.

— Да-да, помним-помним, «к Жукову не полечу, у него звезды порохом пахнут, а у тебя липой». У нас-то не липой будут.

— Если справимся, — почти беззвучно сказали справа.

Данбар закрыл глаза и прошептал:

— Ты что? — спросил я, развернувшись так, что слетели оба одеяла. — Ты заканчивай. Заболела? Не готова? Очко на минусе?

— Слава богу!

— Так с девочками нельзя разговаривать, — отрезала она.

— Это ваш друг? — спросил дежурный оператор.

Обиделась. Вот и хорошо.

— Мы вместе выполняли задание, кое-что пошло не так.

— Ты не девочка, ты бортинженер! — рявкнул я. — Тебя взяли, тебе доверили, тебя обучили, от тебя все на свете зависит! Ты это помнишь?

— Да, бывает…

Даже в кромешной тьме было понятно, что она уставилась на меня с ненавистью и, наверное, готова заплакать. На левое плечо легла ладонь, полегче, мол. Я ее сбросил. Какое тут легче, блин. Тут всей тяжестью и со всего размаху надо.

— Какие новости? — спросил Лиза — она вернулась в комнату, услышав, что Данбар закончил разговор.

— Если сомневаешься, давай сейчас, пока не поздно, доложим, в двухместном режиме на старт пойдем, как и планировалось, Главный говорил…

— С Джимми все в порядке.

— Кончай базар! — прошипела она. — В двухместном захотел. Фиг тебе, понял? Вы люк от сопла не отличите, теоретики, куда вас одних в космос отпускать?

— Вот именно, — подхватил я, успокаиваясь. — Тебя почему отобрали-то? Ты, смотри, вот сейчас спать ляжешь и тебе во сне команду дадут, что делать, — ты сделаешь?

— Ты, наверное, испытал большое облегчение…

— Да ладно, — протянула она презрительно и явно через силу.

— Ну и все, — отрезал я, как-то сразу успокаиваясь. — Значит, и там сделаешь, и где угодно, сколько угодно раз. Это и называется — справилась.

— Да, именно так. Я чувствую за него ответственность.

— А если мы сделаем, а она все равно…

— Тихо! — рявкнули уже слева — так, что мы оба вздрогнули и пришли в себя.

— Судя по тому, что ты мне рассказал, это просто несчастливое стечение обстоятельств.

В самом деле, сидим под открытым небом, дебилы, и про такое говорим. А небо слышит. И она слышит.

Глупости, конечно, но никто же обратного не доказал.

— Вряд ли кого утешит такое объяснение, — улыбнулся Стивен и легонько поцеловал девушку в лоб.

Мы задрали головы и некоторое время пялились — привыкая к тьме после пламени и боясь привыкнуть совсем — в черное холодное небо с яркими звездами, невидимыми планетами и совсем будто не существующими кометами, умеющими, оказывается, превращать в несуществующее то, что вот только что существовало в сотнях тысяч километров от них.

— Позвонишь мне потом?

Мир так устроен.

Взмах крыла бабочки на одном континенте пробуждает цунами рядом с другим, а неосторожное упоминание или даже мысль о космическом объекте заставляет, быть может, этот объект сменить траекторию, повернуться или пойти на голос. Это раньше было просто: вот Земля, вот Луна, вот Солнце, вот прочие звезды, сила тяготения есть — они взаимодействуют, нет — привет, плюют друг на друга. А теперь оказалось, что не плюют. Что всякий луч, коснувшийся твоего глаза, через этот глаз что-то делает с твоим мозгом. Каждая частица есть волна, омывающая разные части Млечного Пути. На каждое световое действие найдется магнитное противодействие. И вся Вселенная пронизана паутиной тонких, но тяжеленных нитей, которые, натянувшись, способны скомкать, перекосить и разодрать любой участок Галактики, если не всю Галактику, как зацепившаяся за застежку сапога петелька может разодрать и скомкать женский чулок. И никто не знает, не касается ли его локтя в этот миг одна из таких нитей — так, что неосторожное движение если не погубит мир, которого мы не знаем, то хлопнет пистоном, безобидным, когда лежит на ладошке, и смертоносным, когда этот пистон вмурован в капсюль патрона или бомбы. Смертоносным для одного человека. А мы готовимся спасти тысячи. Десятки тысяч. Миллионы. Не дать их убить. Завтра.

— Конечно.

— Мафон куплю, — мечтательно сказали слева. — Фирменный. И кассет. Штук пять сразу.



Я задохнулся от смеси возмущения, удивления и любопытства. Во-первых, вот нашел, о чем мечтать в такой момент. Во-вторых — вот уж от кого я не ожидал таких мечтаний. В-третьих, кого, интересно, он записывать собрался, весь правильный такой? Не хэви-метал же и не Арканю Северного. Высоцкого, небось, или вообще Пугачеву.

Спросить я не успел — справа, конечно, опередили. Куда более презрительным тоном, чем тот, на который я был способен:

— Размечтался.

Кейт стояла на коленях перед духовкой, соскребая проволочной мочалкой нагар. Обычно она терпеть не могла эту работу, но сегодня даже напевала себе под нос. Аманда в последнее время чувствовала себя настолько хорошо, что мир, казалось, снова обрел прежние краски. Жизнь стоила того, чтобы жить! Кейт ничего не говорила мужу, боясь искушать судьбу, но в глубине души она чувствовала, что очень скоро Аманда вернется домой и ее переведут на домашний диализ. Она даже уговорила Сэнди отправиться завтра с друзьями на уик-энд. Он очень любил такие походы, но отказался от них с тех пор, как девочка заболела. Сэнди почти закончил делать кукольный домик для дочери — как обещал, со светом в каждой комнате. Кейт решила, что ему будет полезно отдохнуть и развеяться.

Надо ей анекдот «Размечтался, одноглазый» рассказать, подумал я.

А она продолжила:

— Фирменный, знаешь, сколько стоит? Ты думаешь, тебе Ленинскую премию дадут или там Государственную? Или зарплату, как у академика?

Слева вздохнули.

Она сунула голову в духовку и затянула припев к песне «Любовь повсюду вокруг нас» — пусть не очень мелодично, зато задорно и весело, но вдруг замолкла. Нет, ей не послышалось, это действительно звонил телефон.

— Ну мы же не за зарплату, правильно? — спросил я. — И не за мафон.

— А за что? За счастье народное?

— Как всегда вовремя! — весело проворчала она, поднимаясь на ноги, стянула перчатки и торопливо зашагала в гостиную.

— За карто-ошечку, — протянул я, нагибаясь за газетным свертком. — Ветку мне подай, будь другом. Сейчас покажу вам, что такое настоящий пацанский картофан. А что запишешь-то? Аббаба-бонимэ?

— Да что угодно. Там же можно даже книги, например, записывать. Достать не смог — пофиг, в библиотеке взял, сам вслух начитал, и всю дорогу она с тобой, как музон, захотел — послушал.

— Миссис Чепмен? Это доктор Хэтфулл из «Медик Экосс». У нас для вас хорошие новости. Нам сообщили, что для Аманды нашли подходящую почку.

Я, подумав, пока закрывал картошку углями, очень серьезно посоветовал:

— Можно сразу как «Бременских музыкантов» читать, с песенками. Самому сочинить, и, как диктовать задолбался, петь начинаешь.

На несколько секунд Кейт потеряла дар речи.

Справа глумливо пропели старательным басом:

— Ла-ла-ла-лай ла-ла-ла.

— Миссис Чепмен, вы здесь?

Слева в тон повторили:

— Ла-ла-ла-лай ла-ла-ла.

— Да-да! Простите, я… Это же чудесные новости! Извините, кажется, я… — Кейт наконец нашла носовой платок. — О, должно быть, я кажусь вам глупой истеричной женщиной…

И я завыл романтическим голосом:

— Куда ты, тропинка, меня привела!

— Вовсе нет! Мы все тоже очень рады.

— Интересно, что они поют? — проскрипел Главный.

— «Спят усталые игрушки», — предположил Обухов. — Им баиньки давно пора, а дозорный говорит, они не только поют, они еще картошку печь собрались. Завтра вареные встанут, а нельзя завтра вареными-то.

Глубоко вдохнув, Кейт наконец взяла себя в руки.

— Пусть. Старт поздний, подъем по такому поводу можем на часок сместить. Зато будет своя традиция перед стартом. Песни, костер, картошечка. Не хуже, чем «Белое солнце пустыни» смотреть и на колесо автобуса мочиться.

— Думаете, дойдет до традиции? В смысле, еще детишек до полетов допустят?

— Вы можете сказать, когда, доктор?

— Да куда денутся. Лишь бы эти…

Главный замолчал, застыв лицом к окну, за которым приплясывал далекий светляк костра. Светляк казался очень маленьким. Обычно пламя отбрасывает длинные тени, но тени от этого костра были невыносимо короткими.

— Мы надеемся, что почку доставят в течение нескольких дней.

Обухов отвернулся от окна и вполголоса сказал:

— Куда денутся. Удачно пройдет — значит, дети должны летать. Неудачно — значит, никто никогда летать не будет.

— Так быстро?

Главный укоризненно скрипнул. Обухов, сунув руки в карманы, продолжил:

— Мочиться все равно придется. Перед стартом-то как иначе. Это у американцев подгузники, знай под себя ходят. А у нас даже дети не ссутся.

— Насколько я понял, потенциальному донору диагностировали смерть мозга, но в настоящее время он находится на аппарате искусственного жизнеобеспечения. Разрешение на изъятия органа уже получено, так что осталось лишь выполнить обычные формальности. Больница, в которой лежит донор, находится не в Англии, поэтому нужно будет обсудить детали транспортировки. Боюсь, я не могу вам ничего сказать подробнее.

Главный скрипнул — кажется, с одобрением — и поехал к выходу. У двери он остановил коляску и сказал:

— Через часок все-таки отбой им сыграй. Не через дозорного, сам.

— Что вы, мне большего и не нужно! — воскликнула Кейт.

— Обижаете, Алексей Афанасьевич. Когда уж я не сам-то.

— Вот и молодец. Ну и про мочиться и прочее — пусть они тоже сами решат. Это их полет, их решение, их ответственность.

— Хорошо, тогда просто позвоните нам попозже. Мы сможем сообщить вам более точную дату.

— Через сутки, чуть больше, само решится.

— Через сутки, чуть больше, все решится, — сказал Главный и выехал в дверь.

Кейт положила трубку. Руки ее дрожали, сердце бешено стучало. Она не знала, что сделать сначала. Сэнди! Нужно сказать Сэнди! Онемевшими пальцами она набрала номер районной больницы.

Через сутки, чуть больше, я вбежал в подземный ход, задыхаясь, и сказал:

— Все херово. На космодромной части все разрушено, котлован остался. На аэродромной фирмовых машин полно и флаг вместо нашего французский, что ли. Нас, по ходу, НАТО захватило.

— Соедините меня с лабораторией, пожалуйста.

— Бал-лин. А год-то какой?

— Получается, военный, — сказал я. — Ладно. Переходим к плану «Хэ». Что там первым делом уничтожать надо?

— Лаборатория, слушаю, — послышался в трубке голос мужа.

— Сэнди, это я. Аманде нашли почку, ее привезут в течение нескольких дней!

Общий сбор

Заслуженный отдых

— Ты шутишь!

В пионеры всех принимают одинаково. Собирают в актовом или спортивном зале, реже в классе, рекреации или на школьном дворе, выводят перед линейкой и заставляют, держа приготовленный галстук на выставленном перед животом левом предплечье, хором декламировать давно выученное наизусть: «Перед лицом своих товарищей торжественно обещаю горячо любить свою Родину, жить, учиться и бороться, как завещал великий Ленин, как учит Коммунистическая партия».

В «Пионер» принимали очень по-разному и не всех. Точнее, почти никого и не приняли. И вообще все было не так, как говорили. Совсем не так — по-дурацки, неожиданно, странно. Тем обиднее было уезжать, толком не распробовав эту странность.

— Нет, не шучу. Мне только что звонил доктор Хэтфулл. Они нашли донора и даже получили разрешение. Почку будут везти из-за границы, поэтому им нужно решить вопрос транспортировки, но, судя по голосу, он уверен в успехе. Это наконец-то случится!

Но не приехать, наверное, было бы еще обиднее.

— Господи, какие чудесные новости! Не могу поверить. Я думал, нам придется ждать бог знает сколько времени.

Антона, можно сказать, сняли с парашютной вышки. Он все-таки договорился с братьями Васильчуками из старшего отряда, который уже вовсю прыгал. Братья обещали, что прикроют и отвлекут Гафурыча, а Антон за это пригонит молодняк на субботник. За субботник надо было очистить двор, захламленный так, будто звено бомбардировщиков лет пять тренировалась на нем в прицельном бомбометании с помощью переполненных мусорных урн. Но Антон убрал бы весь двор и в одиночку, а потом подмел бы и протер водой с хозяйственным мылом каждый кусок разбитого асфальта и каждую квелую травинку. Если бы удалось прыгнуть.

Не удалось. Дед Марлен, старый да слепой, умудрился заметить, когда Антон спешно, но почти беззвучно добрался только до второй промежуточной площадки. Дед Марлен дунул в свисток. Пронзительная трель прибила Антона к перилам. Через пару секунд во двор выскочил Гафурыч. За его спиной мелькнули и исчезли от греха Васильчуки.

— Я тоже так думала. Самое большее, на что я могла надеяться, — что Аманду отпустят домой, но это гораздо, гораздо лучше!

— Сползай быстро, — скомандовал Гафурыч.

Антон, помедлив, сполз, сунул руки в карманы и замер у перил.

— Я все еще не могу поверить, — пробормотал Сэнди. — Это так здорово, что я… — Голос у него сорвался.

Вот и прыгнул. Прочь от клуба.

Может, простит?

Кейт поняла, что он вот-вот разрыдается.

— Яковлев, подойди, — сказал Гафурыч.

Не простит.

— Сэнди, милый, — сказала она нежно, — я чувствую то же самое…

Антон, нахмурившись, чтоб не разреветься, подошел, поддерживая прихваченную ремнем к поясу и уже ненужную полупудовую гирю.

— Тебе сколько лет? — спросил Гафурыч.

Духовка была забыта напрочь. Кейт хотела рассказать новость всем и каждому. Она позвонила своим родителям и родителям Сэнди, затем надела пальто и побежала в школу к Изе Дженкинс.

Как будто не знал.

У ворот она поздоровалась с вахтером.

Антон дернул плечом, но все-таки ответил как положено:

— Добрый день, миссис Чепмен, — сказал он. — Возвращаетесь к нам?

— Тринадцать через два месяца, Марат Гафурович.

— А на вышку со скольки лезть можно?

— Скоро, Джо, скоро! — ответила Кейт и поспешила по коридору к классной комнате, где Иза вела урок. Девушка помахала директору через дверное стекло, та улыбнулась и вышла.

— С пятнадцати. Но я же умею…

— А что мне будет, если ты зависнешь, или ногу сломаешь, или просто кто-то стукнет?

— Аманде нашли донорскую почку! — сказала Кейт с горящими от возбуждения глазами.

Посадят, хотел сказать Антон, но не сказал, а набычился, чтобы не были видны потекшие все-таки горячие слезы.

Гафурыч вздохнул. Антон съежился. Сейчас скажет: «Сам все понимаешь, отчислен».

— Мне в тюрьму пойти нетрудно, как говорится, не зарекаюсь. А вот если ты покалечишься или…

Он сказал что-то непонятное и, вздохнув, продолжил:

— Мы тут дорогу в небо протаптываем, а ты в землю норовишь. Башкой вниз. Что вот с тобой делать, не отпускать теперь, что ли?

Антон переступил с ноги на ногу, перехватил совсем потяжелевшую гирю, чтобы не давила на бедро, и сипло спросил:

— Куда не отпускать?

— Да отстегни ты ее, — сказал Гафурыч. — Мне днем позвонили, спрашивали, можно ли тебя на сборы выдернуть — ну, не тебя, а лучшего в клубе до комсомольского возраста. Всесоюзные, «Пионер». Новые какие-то. Я тебя назвал, думал завтра обрадовать — мы же попрощались уже. А ты, оказывается, гирьку тырить побежал.

Антон дрожал от напряжения, вцепившись в гирю и боясь шмыгнуть, хлюпнуть или шевельнуться — и пропустить негромкое слово. Гафурыч задумчиво продолжил:

— И теперь даже не знаю. Выгнать тебя? Так я же тебя уже рекомендовал, на сборы все равно поехать можешь. Отзывать рекомендацию? Ну, несолидно как-то. А в клубе тебя оставить — так ты на сборах набедокуришь, весь клуб подведешь.

Антон прокашлялся, поднял мокрые глаза и твердо сказал:

— Я не подведу, Марат Гафурович.

Гафурыч непонятно смотрел на него. Вздохнул и сказал:

— Гирю верни уже в спортзал, надорвешься же. Завтра с братьями-акробатьями этими двор убираешь. Чтобы сверкал. А на субботник еще что-нибудь придумаем.

Гафурыч придумал, конечно. Антон долго не верил, что это всерьез. Что он прощен. Что он правда поедет на сборы авиалюбителей и, может, все-таки прыгнет с парашютом. Если повезет — даже не с вышки, а с самолета. А потом поедет на специальную смену в «Артек». Он не верил даже сейчас, когда автобус, длинно заскрипев, остановился посреди двора, расчерканного тенями от высоких незнакомых деревьев, и невысокий усатый дядька, встречавший всех в аэропорту, скомандовал:

— Выходим и собираемся на плацу.

Сергей вскочил, подхватил чемодан и рванул к дверям первым. Надоело ему сидеть рядом с мелким глазастым пацаном, который не только занял место у окна, так еще и разговор толком поддержать не мог: «да», «ну» и «ага» на все попытки пообщаться.

Впрочем, Сергей не то чтобы наизнанку в своих попытках выворачивался. Он смог бы, конечно, разговорить и глухонемого, причем на любую тему, которую требовали момент и повестка. Опыт был — но на фига? Сергей честно заслужил эти сборы и ради левых чуваков мог уже не париться.

Он старательно оттрубил два года в клубе интернациональной дружбы и полтора — в кружке юных космонавтов, научился здороваться на двадцати языках, помнил генсеков и вождей всех дружественных партий, участвовал в идиотских викторинах и соревнованиях, очных и заочных, под эгидой «Пионерской правды» и «Техники — молодежи», клеил из ватмана дебильные объемные модели ракет с фотонным двигателем, отправил сотню писем неизвестным сверстникам в ГДР, Никарагуа и Вьетнаме, еще десять — Рейгану против программы СОИ и за освобождение Леонарда Пелтиера, два — Индире Ганди. И даже поревел немного, когда ее убили. Пора, как батя говорит, пожинать плоды — поучаствовать во всесоюзных сборах, отобраться в «Артек», попасть в парадный отряд юных космонавтов и, может, даже съездить за границу. Юра из горкома комсомола так и сказал, не скрывая зависти: в космос, конечно, не отправят, а вот в Румынию и Болгарию запросто. А если повезет, то и в капстрану — Финляндию или даже Францию, к нашему другу Кретьену.

Но пока вокруг были наши друзья-кретины, один из которых сунулся к двери из первого ряда и чуть не свалил Сергея с ног.

Сергей успел ухватиться за спинку кресла и не слетел вниз по ступенькам «Икаруса», хоть и больно стукнулся голенью о край. Кретин, на которого он налетел, тоже из автобуса не выпал, а жаль: плюхнулся обратно в кресло. Еще угол Сергеева чемодана добавил ему ускорения. Сильно и не совсем нечаянно.

«Куда ты лезешь!» — чуть не рявкнул Сергей в ответ на неизбежное «Куда ты прешь!». Но кретин, слишком коротко стриженый и фигово одетый, впрямь, что ли, дебил из спецшколы, этого не сказал. Он молча потер ушибленное место и указал Сергею глазами на ступеньки. Спускайся, мол, если торопишься.

— Смотреть надо, — буркнул все-таки Сергей и неторопливо, чтобы не подвернулись ноги, одна из которых болела, а другая подрагивала — мог ведь и позвоночник сломать, кабы грохнулся, — вышел из душноватого салона в свет, тепло и многослойные запахи.

Олег, оглянувшись, убедился, что больше из глубины салона никто не вылетает: все выдергивают чемоданы и сумки, со смешками уступая друг другу дорогу. Он снова подхватил рюкзак и вышел наружу. Чемоданов дома не было. Мама предлагала купить новый, подлизывалась, но Олег сказал, что не надо. Пусть себе купит, если надо со Стасиком своим или еще каким ухажером на море ехать. А Олег возьмет рюкзак, с которым всегда отправлялся на соревнования. Старый, выцветший, затасканный по экспедициям. Таким от дяди Вити и достался, но не подвел ни разу. Этот рюкзак прошел тайгу, пустыни и океаны. Может, и до супертреков доведет. Олег его выстирал, подшил, поменял шнуровку и сказал, что для бурлака самое то.

Бурлаком его звали все, и Олег не обижался, а носил кличку как почетное звание уже второй месяц.

В ростовский полуфинал соревнований на призы «Пионерки» Олег попал с трудом. С осени мотор чихал, сбивался с ритма, а на районных просто не завелся. Новые движки тренеру Руслану Ахметовичу обещали уже третий год, а старые он перебирал чуть ли не ежедневно. Иногда это помогало. Мотор с карта Олега после третьей переборки и смены масла на супер-пупер-экспортное, выменянное Русланом Ахметовичем у парней с экспериментального участка завода имени Шерипова на что-то явно очень ценное — что именно, тренер так и не сказал, — успокоился и вел себя почти идеально. Результаты по году у Олега были стабильно хорошими, на отборах по городу и республике он был в призах, один раз даже разделил первое-второе с самим Чагаевым — и если бы был фотофиниш, может, и первым оказался бы. Но фотофиниша не было, конечно. Ни на их автодроме, ни на взрослых трассах в Грозном, ни по всей Чечено-Ингушетии. Его и в Ростове не было. И слава богу: только фотки с финиша Олегу не хватало.

Правила Олег сдал легко, на фигурном вождении пришел третьим — мог бы вторым, но побоялся сжечь движок, который разок чуть сбился с такта. Руслан Ахметович Олега похвалил, весь вечер возился с движком, влил остатки масла из помятой канистры, и мотор запел, как молодой.

Кольцевые Олег выигрывал просто разгромно, расцепил Чагаева и Славнюка, пытавшихся работать непроницаемой парой, обалденным маневром — втопил как будто по внешней полосе, Славнюк рванул перекрывать, а Олег дернулся влево, на перегазовке тормознул, юзом улетел вправо, заставив стопануться Славнюка и тут же — едва не бортанувшего его Чагаева, — и под слышные даже сквозь шлем и грохот пульса аплодисменты на том же ускорении обошел по внутреннему радиусу Тоома.

На предпоследний поворот Олег вышел с отрывом в почти полкруга. А на последнем движок зазвенел, оглушительно чихнул, выбросил клуб черного дыма и умер. Олег как-то сразу, заледеневшими сердцем, животом и корнем языка понял, что это навсегда. Несколько бесконечно долгих секунд он, вцепившись в руль, бережно выводил онемевший карт на обочину, где никому не помешает, а потом, пока инерция не погасла, выскочил, пристроился к корме, сгорбился, вцепился в задний отбойник и как мог быстро рванул вперед, толкая семидесятикилограммовую машину перед собой.

— О, дорогая, я так рада за вас! — ответила Иза, протягивая руки для объятия.

Это было запрещено правилами: пилот заглохшего карта должен ждать помощи, не выходя из машины и не создавая помех для остальных. Но Олег сделал все, чтобы не создавать помех, а на дисквалификацию ему было плевать. Все равно на этом моторе ему больше не ездить, а нового он явно не дождется. Олег уже дождался того, о чем мечтал два года — участия во всесоюзном чемпионате. Сниматься с него было глупо — да и поздно. Надо финишировать.

— Не могу поверить, — продолжала Кейт. — Бог ответил на наши молитвы, мечта сбылась!

Карт шуршал колесами по бетону довольно шустро, к счастью, не рыская в стороны. Олегу удавалось почти что бежать, и перетяжка со словом «Финиш» болталась совсем рядом, казалось, прямо перед сразу запотевшими очками.

Но машины были, конечно, быстрее.

— А операция по пересадке почки — обычная вещь в наши дни, насколько я знаю. Девочка совсем скоро вернется в школу, и ты тоже, надеюсь. Мы все по вам скучаем.

Тоом проревел мимо тут же, Славнюк проскочил через пару секунд, а Чагаев явно сбросил скорость, наверное, собираясь спросить, все ли с Олегом нормально. Олег, не отвлекаясь, на секунду отцепил руку от стальной трубы отбойника и показал Тимуру, чтобы летел дальше, — и тот притопил. А сзади нарастал шум остальных машин.

Не успею, понял Олег, наддавая. Не успею, убедился он, выдыхая со стоном от натуги, боли в бедрах и коленях и треска в спине. Не успею, почти смирился он, пытаясь не реветь И обнаружил, что перетяжка «Финиш» уже над ним и под ним.

— Не могу дождаться, — ответила Кейт. — Я так хочу, чтобы все стало как прежде.

Он финишировал четвертым.

Олег остановился, выпрямился и постоял, слегка качаясь и с трудом вдыхая сквозь грохот и рев сердца, пролетающих мимо картов и, кажется, аплодисментов. Он стянул перчатки и наконец стащил очки с мокрого лица, утерся подолом рубашки, стыдливо покосившись на трибуны, которые орали и хлопали, зачем-то глядя на него, и потолкал карт к техплощадке.

— Все так и будет, — улыбнулась Иза, похлопав ее по плечу. — Милая, мне нужно вернуться к географическому положению дельты Амазонки, а у тебя наверняка еще тысяча дел.

Там его, бессмысленно копающегося в движке, в котором ни фига не разбирался — Олег его слышал и понимал, но только живого и звучащего, а очень тяжелый ребристый набор хитро сочлененных металлических штучек был просто набором тяжелых штучек, — и нашел Руслан Ахметович. Он подошел, постоял рядом и сказал:

— Даже не знаю, с чего начать, — рассмеялась Кейт. — Я просто пришла поблагодарить вас за все, что вы для нас сделали.

— Я этого тебе не говорил, понял? Но ты молодец. Мужчина. Горжусь. Больше так не делай.

— Не за что. Я буду молиться, чтобы все прошло удачно.

Олег горько ухмыльнулся и щелкнул жалом отвертки по воздухозаборнику. Не сделаю, конечно. Негде и не с чем больше.

Вернувшись домой, Кейт решила позвонить Клайву Тернеру в детскую больницу и сообщить ему новость.

— Вот такой, сами видите, — сказал Руслан Ахметович. — Молчун. Упертый.

— Какая удача! — искренне обрадовался он. — Это же замечательно. Я очень рад за вас. Вам почти не пришлось ждать…

— Сама не могу в это поверить, — подтвердила Кейт. — Хочу поблагодарить вас за то, что вы первый предложили обратиться в эту больницу. Меня трясет при одной мысли о том, что было бы, если бы этого не произошло.

Он всерьез считал Олега молчуном, но сейчас говорил не с обычной досадой, а с незнакомой гордостью. Тренер, оказывается, был не один, а с лысоватым дядькой в летнем костюме. Тот сказал:

Тернер хотел было напомнить, что в конечном итоге его больница могла бы дождаться почки с таким же успехом, но не стал. Он понял, что Кейт возбуждена и пребывает в эйфории, а вовсе не хочет принизить достоинства районной больницы.

— Здравствуй, Олег. Меня зовут Константин Петрович.

— От всего сердца желаю Аманде удачи! — просто сказал он.

И протянул руку. Олег отложил отвертку и показал, что ладонь черная и в масле. Лысый серьезно ждал, не убирая руку. Олег, хмыкнув про себя, пожал ее. Лысый улыбнулся и сказал:

— Принято решение создать гоночную команду олимпийского резерва «Пионер» с базой во всесоюзном пионерском лагере. Хочешь туда?



«Артек», сразу понял Олег. Но это был не «Артек». Совсем не «Артек».

Из-за недосыпания Данбар чуть не совершил серьезную ошибку. Он хотел поскорее просмотреть диски с данными по экспериментам Росса и уже вставил первый диск в рабочий компьютер, как вдруг вспомнил о параллельном мониторе. В ужасе он ткнул кнопку извлечения диска, который тут же выскочил обратно. У Стивена кровь застучала в висках. Успело название диска отобразиться на втором мониторе до того, как он нажал кнопку? Он не видел, чтобы значок появился в углу экрана, но и не смотрел внимательно.

— Ой колхо-оз, — протянула Юля, осмотревшись.

Громкости она не убавляла. Зачем? Обманули — получайте возмущение.

От страха сонливость как рукой сняло. Нужно было действовать быстро. Стивен вытащил свой ноутбук и торопливо вставил в него диск, чтобы посмотреть название. «Результаты исследований. Диск 1», — прочел он. Это была удача. Стивен вытащил диск и поставил вместо него пустой диск, который назвал точно так же. Почему бы ему не иметь свой диск с таким названием? На всякий случай он оставил его на своем столе на виду, предварительно набросав в него данные бухгалтерских расчетов, затем, удовлетворенный, что удалось замести следы, вставил диск Росса в свой ноутбук и принялся за чтение.

Росс и на этот раз не изменил своим привычкам — записи экспериментов велись с потрясающей педантичностью. Любой человек с базовым медицинским образованием разобрался бы с ходу, и Данбар очень быстро нашел нужную информацию. Суть ее заключалась в том, что Росс со своими коллегами добились большого прогресса, экспериментируя с введением в геном свиней генетической информации человека, отвечающей за формирование иммунной системы. Однако ученые еще были очень далеки от того, чтобы пересаживать органы свиней человеку хоть с какой-то надеждой на успех.

Юля выскакивала из вонючего автобуса, надеясь, что вид из окна искажался ограниченностью панорамы и немытым стеклом. В автобусе, в самолете, в поезде она задыхалась в ожидании. Сборы «Пионер» она представила себе в ярких цветах и сияющих подробностях, как только услышала об отборе лучших ныряльщиков для всесоюзной детской команды.

Из отчетов становилось ясно, что иммунологические проблемы с самого начала представляли большую проблему. Росс и его команда безрезультатно пытались справиться с нестабильностью генотипа генетически модифицированных свиней, которая сводила прогресс почти к нулю, но надежды на то, что эта проблема разрешится в ближайшем будущем, не было. Не говоря уже о риске вирусного заражения человека от свиньи, который в настоящее время был главным камнем преткновения, когда речь заходила о разрешении правительства на подобные эксперименты.

Отбирать, конечно, должны были мальчишек — и привезли сюда в основном мальчишек, как сразу с возмущением отметила Юля. И в основном не ныряльщиков и вообще не из водных видов, это бросалось в глаза. Обыкновенных, разных, но явно не умеющих задержать дыхание хотя бы на полторы минуты.

Для Данбара такая ситуация означала только одно — все это время он двигался в совершенно неправильном направлении. При таком положении вещей Росс и мечтать не осмелился бы о том, чтобы пытаться пересадить человеку свиной орган.

Юля могла не дышать почти три минуты — и проплыть за это время сто метров. Пусть и не в полную силу, но результат лучше в секции показывал только Альбертик, которого Юля за это сильно не любила.

Альбертика, конечно, взяли сразу — а Юле пришлось стараться, доказывать, устроить показательное испытание и пригрозить скандалом с подключением папы. Папа этого не простил бы, но он и не узнал, так что ничего страшного не произошло, а победителей не судят. Но приехать сюда еще не значило победить. Надо настраиваться на жесткий отбор, не забывай, напомнила себе Юля, рассеянно оглядывая уже не столько двор облупленного здания, сколько вывалившихся из трех автобусов мальчишек. Девочки тоже были, но немного. Тем проще.

Узнав, что Лиза по-прежнему находится дома, Стивен поехал к ней в мрачном расположении духа.

Альбертик, заметив Юлю, радостно ей помахал, будто подружке. Юля отвернулась. Не хватало еще, чтобы подбежал общаться у всех на глазах.

— Не было никакого научного прорыва, — сказал он уныло. — Росс и близко не подошел к успешной пересадке человеку органов животных. Даже пытаться было бы бессмысленно. Мы ошибались.

Всего во дворе стояло, слонялось или даже расселось в тенечке, прямо на ломаном асфальте у толстых корявых корней огромного дерева, названия которого Юля не знала, человек сто. Ну да, как параллель из трех классов. Все лет десяти-тринадцати, хотя было несколько верзил даже выше Альбертика — и пара гномиков. Похоже, просто опережающие или отстающие в физическом развитии. Вряд ли опережающие в умственном, спортсмены же, решила Юля, которая себя спортсменкой не считала, а плаванием занималась сперва потому что мама заставляла, а теперь — потому что глупо бросать то, что получается, приносит дипломы, медали и даже фото в городской газете.

— Но дети-то погибли, — возразила Лиза. — И я уверена, что им пересадили несовместимые органы.

Пловцов все-таки было больше всех. Юля видела то тут, то там лица, знакомые по соревнованиям, да и повадки выдавали.

Данбар кивнул.

— И ты на самом деле видел в больнице, как из трупа свиньи извлекали органы!

Лицо девочки рядом было незнакомым, а осанка как раз подсказывала, что плаванием та сроду не занималась. Потому Юле ничем не грозила — ни умениями, ни внешними данными. Была она крупная, невзрачная и неухоженная, как Разбойница с картинки к «Снежной королеве», к тому же в древней строительной куртке, и быстро плела что-то из цветных ниток или проводочков. Браслетик, наверное, Юле такой Лешка во втором классе подарил, умора.

— Здорово у тебя получается, — сказала она. — А мне сплетешь?

— Я не сомневаюсь, что Росс что-то затевает, — согласился Стивен. — Но все не так просто, как мы себе вообразили. Он слишком умен. Я постарался составить список всех странностей, которые видел в «Медик Экосс», в надежде, что найдется еще хоть один кусочек головоломки, но пока не добился успеха.

— Что за странности? — спросила девушка.

Разбойница покосилась на нее и зашевелила пальцами быстрее. Перед продуманной лестью никакая дикарка не устоит, отметила Юля удовлетворенно. Потом надо будет еще одну временную подружку подобрать, чуть симпатичнее.

Данбар пожал плечами.

— У меня как раз кофточка под цвет есть, дам потаскать, — сказала Юля, покровительственно приобняв Разбойницу.

— На первый взгляд, пустяки. Например, сейчас в больнице лежит девочка, Аманда Чепмен. Она ожидает очереди на пересадку почки. В «Медик Экосс» сделали ей костномозговую пункцию, которая на самом деле не была показана, поскольку все анализы уже проводились раньше. Такое впечатление, что об этом знают все — кроме тех, кто задействован в ее лечении.

Та изучила легшую на плечо ладонь Юли, вывернулась, подхватила чемодан и ушла на другой конец площади. Белобрысый мальчишка, топтавшийся рядом, громко хмыкнул.

— Костномозговая пункция? — задумчиво переспросила Лиза.

Данбар почувствовал, как по спине у него пробежал холодок.

— Да. А что?

Что ж. Такое Юля не забывала. Она поправила ремень сумки, чтобы не перекрывал адидасовскую коронку на олимпийке, повела глазом и убедилась, что вполне заметна и замечаема.

— Эми тоже ее делали.

Это было хорошо и правильно.

— Эми Тисдэйл делали пункцию, в которой не было необходимости?

— Я помню, один из стажеров заметил, что в ней нет необходимости, но доктор Росс все равно настоял на этом анализе.

Она деловито рассмотрела здание, которое было все-таки солиднее и основательнее, чем показалось сперва. Может, внутри там совсем дворец и фирма? Запросто. Если подумать, двор-то зачем украшать? «Бесполезная красота — деньги на ветер», — говорил папа с усмешкой, наблюдая, как мама красится перед походом в гости. Мама возмущалась, Юля сперва хихикала, потом возмущалась тоже, но теперь пыталась хотя бы этой фразой примирить ожидания с реальностью.

— Расскажи-ка мне подробнее, — сказал Данбар. — Я хочу знать все, что произошло с Эми Тисдэйл.

— Все-таки какое-то небольшое здание, — доверительно сказала она как бы себе.

— Ты уже почти все знаешь. Ее случай был очень трудным. Она болела с самого рождения, и направление в «Медик Экосс» было для нее последним шансом.

Белобрысый ожидаемо откликнулся:

— Поэтому никто особо не удивился, когда она умерла…

— Фига небольшое. А ты Дом Советов хотела?

Юля окинула его снисходительным взглядом — ну, симпатичный, можно сказать, — и пояснила:

— Если посмотреть с этой точки зрения, думаю, что нет, — согласилась Лиза. — Скорее, все удивились, что «Медик Экосс» сразу согласилась взять ее, поскольку финансовая ситуация больницы заставляла желать лучшего, а Эми была практически безнадежной.

— Почти как Аманда…

— Бассейн же должен быть, правильно? Крытый, и, раз сюда со всего Союза привозят, солидный. Представляю себе размерчик. И знаешь, это правильно, закон эволюции: сперва бассейн при садике, потом какой-нибудь занюханный городской два на два, потом ДЮСШ на двадцать пять метров, потом олимпийский резерв на пятьдесят — а тут, наверное, будет…

— Э, какой бассейн, — сказал Линар. — ЭВМ рядом с водой нельзя.

Лиза вопросительно посмотрела на Стивена, но он предпочел не вдаваться в объяснения.

— Какая еще ЭВМ? — надменно спросила красотка. — Тут тебе НИИ, что ли?

— То есть, ты фактически начала «раскачивать лодку», когда заявила, что Эми умерла в результате пересадки несовместимого органа?

— А как будто нет, — ехидно отозвался пухлый пацан со значком физматшколы Академгородка — не выпускника, конечно, юбилейным или за заслуги. В олимпиаде победил, траекторию спутника рассчитал или что они там делают.

Линар в своей школе не делал ничего подобного, поэтому страстно мечтал о новосибирском или колмогоровском интернате. Никуда бы он, конечно, не попал, если бы не Фая. Хорошо, когда родная тетка, к тому же официальная опекунша, работает в роно. Линар бы, конечно, предпочел живых родителей, каких были, обычных инженеров нефтедобычи, но они погибли десять лет назад по пути в Альметьевск. Линара с собой не взяли, потому что кашлял и температурил, хотя он тоже очень просился в гости и ныл. Оставили у бабушки. Думали, на полтора дня, оказалось, навсегда.

— Получается, что так. Видишь ли, девочка считалась безнадежной только в том случае, если бы для нее не нашлось подходящей почки, а она нашлась буквально через две недели после ее поступления в «Медик Экосс». По всем статьям, после операции Эми должна была пойти на поправку.

— А в то время в больнице находился пациент «омега», так? — сказал Данбар, по-прежнему о чем-то напряженно размышляя.

Фая оформила опеку, но опекала, конечно, бабушка, закармливая и забалтывая до одури — ладно хоть Линар не разбирал почти ничего, — пока ее младшая дочь моталась по строящимся школам района. К воспитанию племянника она подключалась только в крайних случаях. Вернее, не к воспитанию — просто садилась напротив, долго молчала, потом вздыхала и спрашивала:

— Да. А как ты узнал?

— Ты понял?

— Я сопоставил даты поступления предыдущих бесплатных пациентов в отделение трансплантологии с датами поступления пациентов «омега».

Линар кивал — так было проще, хотя ни фига он, конечно, не понял и виноватым себя не чувствовал. Почти. Перед Фаей просто неловко — ей и так трудно, она, наверное, нормальную семью хотела, а не математического вундеркинда-специалиста, доводящего учителей до приступов и срывающего городские олимпиады.

— Зачем?

Фая трижды не позволила выгнать Линара из школы — и два раза он правда не сделал ничего плохого, а в третий вот психанул, если честно, и расписал на стене перед залом, где проходила олимпиада, три правильных решения задачи вместо того уродского, которое шло в зачет, но все равно стоял на своем: «А чего я-то сразу». Все равно не поверят.

— Сначала я думал, что больница использует доход от пациентов «омега» для покрытия расходов на дорогостоящее лечение бесплатных пациентов.

Самое обидное, что про третий случай как раз поверили, а про первые два раза нет. Линар вообще обозлился. Ненадолго. Пока чувак, все собрание тихо просидевший в углу кабинета, не догнал его с Фаей в коридоре и не предложил участие в выездном физматлагере «Пионер», по итогам которого будут отбираться ученики спецшкол в Москве, Новосибирске и Киеве.

— Это там постоянно жить, что ли? Чтобы мальчик опять семьи… — начала Фая, но вовремя заткнулась.

— А теперь?

— В этом есть какой-то иной смысл. Интересно, а Кеннет Лайнхэм тоже был бесплатным пациентом?

Чувак переводил взгляд с Фаи на Линара. Линар умоляюще смотрел на Фаю. Фая шмыгнула и отвернулась к окну.

— Разве ты не можешь проверить?

И Линар поехал в лагерь.