— Нет еще, сэр.
Глава 6
— Закончите и можете идти.
Темные аллеи. Форест-парк. Тишь-гладь-благодать. Я прошелся аллеями. Ухо востро. Мало ли! Вдруг все же увязались за Бояровым? Город полон посторонними шумами, парк проявляет лишние звуки. Нет ли?
— Благодарю вас, сэр.
Нет. Иных звуков, кроме вкрадчивых собственных, я не уловил. Поздно. Кто в такую пору вздумает шляться среди аллеи темныя! Разве только по долгу службы… Топ-топ за Бояровым. Топтунов не было. Один Александр Евгеньич прогуливается. Отпустил извозчика-таксера с миром и прогуливается. Ох, что-то произойдет! И не завтра – уже сегодня. Печальная дата, Лев Михайлович, печальная…
Альберт понуро вышел из кабинета. Губы не слушались приказов мозга, отказывались произнести нужную фразу! Он машинально начал стучать на машинке решение по делу «Вилкокс», потом убрал бумаги со стола и вернулся домой на час раньше обычного.
Я просквозил парк (незачем земеле-водиле знать адресок, незачем уточнять… парк и парк, у пассажира тут свидание назначено, розочки-цветочки опять же). А там уж недалече…
Последующие полтора года Альберт неоднократно пытался информировать м-ра Клемента о том, что тому предстоит стать объектом шантажа, но всякий раз, едва он открывал рот, оттуда вылетало нечто совершенно иное. Альберт в отчаянии начал по вечерам репетировать перед зеркалом речь, в которой толково объяснял шефу всю безвыходность ситуации и четко излагал свои требования. Все выходило великолепно. Он записал речь на магнитофон, отделал ее, отшлифовал и заучил наизусть.
Частный домик в два этажика был тих. Окошки светились.
В нескольких фразах он доказывал хозяину беспроигрышность почтовой системы. Потом говорил о своем давнем желании путешествовать. Письма себе он намерен слать в разные места земного шара: в Канн, Палм-Бич, водопад Виктория на Замбези… Для того чтобы в течение пяти дней забрать их, ему волей-неволей придется отправляться в вышеназванные географические пункты. Разумеется, поездки должны проходить в надлежащих условиях. Свою жену Элизабет он считает слишком привязанной к дому, чтобы вести тот образ жизни, который он предполагает для себя. Однако, уезжая, он должен быть уверен, что в его отсутствие она ни в чем не будет нуждаться. Клементу, таким образом, придется финансировать и ее.
Зная Левины пристрастия ко всяческим глазкам «с кривым дулом», входную дверь я игнорировал – при так называемой технократической революции у Перельмана должна быть целая система телевиков, не иначе. Гостя видать задолго до порога, а там определять: званый? незваный? Меня Лева не звал.
Все это он выскажет ему. В один прекрасный день. Ну а покамест отправка и получение пакета стали еженедельным ритуалом, частью его размеренной жизни. Каждый понедельник, отправляясь на завтрак, он забирал в окошке «До востребования» свое письмо. Каждый понедельник в туалете закусочной он перекладывал его содержимое в новый конверт, а прежний бесследно ликвидировал. Каждый понедельник, возвращаясь с завтрака в контору, он бросал новое письмо в почтовый ящик. Пакет приходил к Тому во вторник. В среду начинался отсчет — это был день № 1, четверг — № 2, пятница — № 3, суббота — № 4, воскресенье — день без номера, и, наконец, понедельник — № 5, конец старого цикла, начало нового.
А вот окошки у него без сигнализации – благоприобретенная уверенность в святости частной собственности для каждого американца. Одно дело – «Русский Фаберже», где есть чем поживиться. Другое дело – домишко, где отдыхает от трудов праведных добропорядочный гражданин, имеющий полное право пристрелить любого, кто нарушит покой посредством внезапного вторжения. Закон суров, но справедлив.
Этот понедельник ничем не отличался от предыдущих, если, конечно, не считать пощипываний в носу. Официантка Салли тоже заметила: «Вы неважно выглядите сегодня, мистер Уайт».
Преступлю-ка я закон. Надеюсь, Лева по старой дружбе не станет в меня стрелять. Надеюсь, Лева промахнется, если станет. Надеюсь, что он пусть и большая сволочь, но ведь не дурак, чтобы в Боярова стрелять. В крайнем случае, он эту честь уступит кому-нибудь из тех, у кого нервы крепче, голова холодней, сердце горячей. Надеюсь, никто из холодно- головых-горячесердечных не коротает вечерок вместе с Львом Михайловичем.
— Насморк, — произнес Альберт.
— Сейчас такая погода, нужно беречься простуды. Говорят, начинается эпидемия гриппа. Надеюсь, завтра у вас все пройдет.
Домик – каменный, не бетонный. Отлично. Бетон все же неудобная фактура для покорения вершин, каменная кладка имеет достаточно выступов, щелей, чтобы забраться к окну, не будучи человеком-пауком из дешевой чейзятины.
Альберт согласился с диагнозом, расплатился за ленч, оставил Салли, как обычно, двадцать пять центов на чай и вернулся в контору. Дорогой он дважды останавливался — первый раз, чтобы бросить конверт в почтовый ящик, второй — у киоска, где купил пачку бумажных носовых платков.
Хорошо, если прогноз Салли сбудется и завтра он будет здоров. По прошлому опыту Альберт знал, что насморк у него проходит за три дня. Таким образом, в крайнем случае он будет болеть до четверга…
Лева был один.
Минул понедельник, первый день почтового цикла, за ним вторник и среда. Настал четверг. В душе Альберта было мрачно и сыро, как на улице. Он с трудом натянул плащ и заковал ноги в галоши. В конторе он извел весь запас бумажных носовых платков.
В пятницу стало совсем худо. Элизабет с несвойственной ей решительностью заявила утром:
Он торопился.
— Ты никуда не пойдешь. Я позвоню сейчас м-ру Клементу и скажу, что ты заболел.
Да, Альберт был настолько плох, что не мог даже протестовать. Субботу и весь день воскресенья он провел в дремоте, просыпаясь лишь для того, чтобы проглотить несколько ложек куриного бульона или чашку чаю с тостами.
Он собирал манатки. Что за напасть! Как ни приду к Перельману в гости, он манатки собирает: то Лева, понимаешь, из Питера лыжи навострил в надежде избавиться от опекунов, то Лева, понимаешь, из Квинса лыжи навострил в надежде… На что, Лева? Неужто обратно в Питер? Или подзадержался с делами и только ближе к полуночи на уик-энд?.. На Багамы?
Часам к одиннадцати вечера в воскресенье Альберт вскинулся; забытье разом прошло — он вспомнил о конверте! Перед глазами его встало видение: белый конверт в ящике, и к нему тянется рука неподкупного разоблачителя Боба Харрингтона.
— Господи боже мой! — воскликнул Альберт. (Элизабет на время болезни переехала из спальни в гостиную, так что она не слышала его.) — Завтра во что бы то ни стало я пойду на почту, — громко сказал он в подушку, и долго еще лежал так, обдумывая порядок действий.
Я прощупал оконную раму – плотно заперто.
Но наутро он был не в силах встать. Его разбудил шум дождя, барабанившего по стеклу спальни. Он сел на постели, голова кружилась, ему было много хуже, чем накануне вечером. Альберта охватила паника. Нет-нет, нельзя поддаваться, надо непременно сохранить спокойствие.
Перекарабкался к другому окну – тоже.
Вошла Элизабет с вопросом, что он хочет на завтрак.
А тут? Аналогично.
— Мне надо позвонить, — тихо, но твердо сказал Альберт.
Все равно войду!
— Может, я могу это сделать?
Гони меня, Лева, хоть в дверь – войду в окно!
— Нет, я должен позвонить сам.
— Зачем же, дорогой? Я с такой радостью…
Я представил, как выдавливаю собственным весом стекло и впадаю в комнату – и тут же организм (а проще – задница) отозвался недавней памятью: осколочной, саднящей. Однако долго мне так не простоять – питерским барельефчиком в полный рост. Неровен час – патрульная машина мимо проследует, да и любая машина, да и любой прохожий…
Альберт редко выходил из себя, но когда он был в таком расположении духа, его лучше было не трогать.
— Меня не интересует, что бы ты сделала с радостью, — отчеканил он, гнусавя. — Я должен позвонить и прошу тебя только об одном: помоги мне добраться до телефона!
Элизабет осеклась на полуслове. Муж был слаб как новорожденный котенок, он тяжело опирался на ее руку, спускаясь вниз. В гостиной он рухнул в кресло возле телефона и несколько минут тяжко дышал, собираясь с силами. Элизабет тем временем стремглав кинулась в кухню варить яйцо всмятку.
— Яйцо всмятку! — бормотал сквозь стиснутые зубы Альберг.
Никогда еще он не чувствовал себя таким беспомощным. Вместе с тем никогда еще у него не подкатывало к горлу такое яростное желание орать, ломать мебель, пинать диван и бить кого-нибудь. Окажись в эту минуту поблизости Клемент, Альберт бы в два счета высказал ему все, и не только это. Никогда еще у него не было такой злобы.
И такой слабости. Он с трудом оторвал от стола телефонный справочник; листать страницы было подлинной мукой. Наконец он отыскал нужный номер в графе «Почтовые отделения» и набрал его.
— Дайте мне Тома, пожалуйста, — промямлил он.
— Какого Тома? У нас здесь их три. Том Склисовски, Том…
— Тома! — заорал Альберт. — Того, что до востребования!
— Ага, в таком случае вам нужен Том Кеннебанк. Одну минуту.
Альберт прождал три. Время от времени он хрипел «алло» в трубку, но та не отвечала. Наконец он услыхал голос Почтаря:
— Алло? Кто спрашивает?
— Алло, привет, Том, — сказал Альберт, с усилием имитируя дружелюбие. — Это я, Альберт Уайт, вы меня знаете.
— Конечно. Как поживаете, мистер Уайт?
— Плохо. Я как раз звоню по этому поводу. Весь уикенд провалялся больной…
— Какое невезенье, мистер Уайт. То-то у вас был гриппозный вид на той неделе, я сразу заметил. Глаза совсем больные, помните?
— Вы совершенно правы, Том, — продолжал Альберт, с трудом сдерживаясь. — Но я вам звоню, — заторопился он, чтобы остановить поток Томовых воспоминаний, — насчет письма. У вас там должно быть письмо для меня.
— Не вешайте трубку, я сейчас проверю.
Альберт застонал, Элизабет с сочувствием посмотрела на него, устраивая на столе завтрак.
— Выпей чаю, дорогой. Это подкрепит тебя… Что-нибудь очень важное? — неуверенно спросила она.
Только сейчас Альберту пришло на ум, что рано или поздно придется объяснить ей все. Да, но что сказать? Он надеялся, что все образуется само собой, пока же немного доброжелательства явно не помешает. Альберт скривил рот в улыбке:
Сглазил! Прошуршала машина и фыркнула, остановившись где-то рядом. Не в двух шагах, но рядом – метрах в сорока.
— Я должен непременно уладить одну вещь… Как там яйцо?
Я застыл. А Лева, наоборот, кинулся к окну – уставился в темноту. Ждет? Кого? Стекло изнутри отблескивает – ни хрена ты, Лев Михайлович, так не разглядишь. Соображай!
Сообразил. Дернул за ручку, открыл, близоруко сощурился.
— Несу, несу, дорогой.
В трубке вновь раздался голос Почтаря:
Вот уж сам Бог или кто там велел Боярову: шаг вперед!
Я перехватил рукой букетик, зажатый в зубах, и шагнул…
— Да, все в порядке, есть письмо, мистер Уайт.
Цветы для мистера Перельмана! И шестизарядный «томас» для него же!
— Том, выслушайте меня хорошенько. Я сегодня очень плохо себя чувствую, но завтра рассчитываю выйти. Прошу вас, задержите на один день письмо, не отсылайте его Харрингтону.
Эмоций Левы описывать не буду, они неописуемы. Простоты ради скажу: остолбенел и онемел. И то и другое меня на первых порах устроило – хуже, если бы Перельман заметался-заголосил. Усмирить и заткнуть – раз плюнуть, но… подустал я нынче, лучше не делать лишних движений, если их можно не делать. Можно?
— Одну минуту, я узнаю.
Потому я сделал только необходимые движения: щелкнул «томасом», ткнул стволом чуть ниже уха Перельману и повел давнего знакомца подальше от окна. Лева пятился-пятился, пока не уперся поясницей в столик и по инерции не шлепнулся на него спиной. Черт побери! Тот самый столик – наборный, редкостный, на котором «невыездной» Михалыч с обувью мучался, брюлики запихивал в каблуки. Еще времен первого бояровского «транзита». Хорош «невыездной», если даже мебель переправил!
— Том!
Но тот уже отошел.
Я прижал его к столу той рукой, в которой трепыхался почти задушенный букетик. Вторую руку, в которой «томас», чуть отвел и нацелился в переносицу. Все понятно?
Элизабет вернулась и жестами показывала, что яйцо готово. Альберт с прежней вымученной улыбкой закивал головой и сделал ей знак удалиться. Том вновь взял трубку:
— Ваше письмо лежит у нас с прошлого вторника, мистер Уайт.
Элизабет стояла, скрестив руки, с жалостью глядя на мужа.
Леве было все понятно. Вот он уже и на столе – и цветы у груди. Насрать и розами засыпать, дорогой Лев Михалыч. Верно ты мой букетик истолковал – по глазам вижу. Розами я тебя засыплю. Уже. А надавлю на курок или нет – зависит только от полумертвого, онемевшего Перельмана. Полумертвого? Не люблю я всяческие полумеры, вы только поймите меня правильно, дорогой Лева. Пора оттаивать, обретать дар речи!
— Том, я выйду через день и сразу же заберу его.
Резким взмахом он указал Элизабет на дверь.
А я помолчу. Лишь бровями пошевелю: ну! Знаю: мое молчание действует эффективней любых угроз. Мы достаточно долго и неплохо знаем друг друга, он вполне представляет мои возможности по части слова и дела. Потому помолчу.
— Почему бы вам не позвонить Харрингтону, — подсказал Том, — и не объяснить ему, что вы заболели?
— Том, я вас прошу, задержите письмо!
– Са… аш… а… я все… я сам…
— Мне очень жаль, но это невозможно, мистер Уайт. Вы сами наказали мне при любых обстоятельствах отправить конверт назад через пять дней.
— Но я заболел! — завопил Альберт.
На крик вбежала Элизабет. На лице ее читалась тревога, кроме того, она явно умирала от любопытства.
Возникло у меня впечатление, что Лев тянет время. Та машина, что прошуршала под окнами, вынудив хозяина дома выглянуть наружу, – просто машина. Не ТА. Значит, он ждет ТУ машину. И тянет время. И лопочет о давно минувшем: Саша, ты помнишь наши встречи! Помню, помню!
Том с привычной служебной вежливостью втолковывал:
— Вам не следует волноваться, мистер Уайт. Вы можете спокойно болеть, все будет в порядке…
Помню Буткину. И Белозерова помню. Ты, Лева, вместе с ними переправлял антиквариат за кордон. Потом ты, Лева, вместе с ними доигрался до следственного изолятора и уже там сдал их со всеми потрохами (со всеми, да не со всеми – себе львиную долю приберег). Вот и получил всего «пятерочку», в отличие от двенадцати лет строгой зоны подельников. Я даже знаю-помню: кличка у тебя, Лева, как «источника» – Буль. Вроде был такой английский краснодеревщик надцатого века. Чего там – «источник»! Стукач и есть стукач! Сквозь века и страны – один стандарт: первобытный антроп, нашептавший вождю племени про соседа, втихаря убившего мамонта и не сдавшего добычу в общую копилку… или нынешний высоколобый, оправдывающий себя благими намерениями. Стукач и есть стукач!
— Том, вы же меня знаете! Вы узнаете мой голос?!
— Разумеется, мистер Уайт.
И на зоне ты, Лева, постукивал. А уж когда на свободу с чистой совестью… то и более того. Средь нас был юный барабанщик! Стук-стук, я твой друг!
— Письмо адресовано мне или не мне?!
— Совершенно верно, мистер Уайт, но в правилах почтового ведомства…
И твой неожиданно-облегченный выезд за кордон – не морочь голову, Лева, плата. Но отнюдь не окончательный расчет. Сначала плата тебе – а расплата за тобой. Ты-то в Нью- Йорке, а бумажечка в Питере (в Москве?): «обязуюсь добровольно…» «Источник» Буль. Дерьмо не тонет, понятно. Однако далеко уплыть не позволяют компетентные опекуны, а чуть что и утопят: Буль. В Штатах не потерпят кагэбэшного добровольца, откуда бы на него информация ни поступила, хоть от самих опекунов. И: буль-буль-буль…
— Да плюньте вы на правила!
Таким образом, Лев, ты – преданный товарищ! Ясно – кому. Ясно – кем, если вдруг… Может, Лева, тебя и членом партии сделали в торжественно-конспиративной обстановочке?! Э-э, нет, вряд ли! Иначе перво-наперво вкатили бы строгий выговор с формулировочкой: «за нарушение партийной этики, выразившейся в неуплате членских взносов с незаконно получаемых сумм». С НИХ станется.
Элизабет вытаращила глаза. Альберт тоже понял, что хватил через край. Он продолжил чуть тише:
Я все помню, Лева. Не тяни время. Я тебя спрашиваю о дне сегодняшнем. Ну, вчерашнем. Ну, позавчерашнем. Н- ну?!
— Извините, Том. Я не то имел в виду. Понимаете, я так нервничаю, а тут еще эта проклятая болезнь…
Например, про сабвей.
— Всего лишь грипп, мистер Уайт. Я уверен, Харрингтон не вышвырнет вас за дверь из-за того, что вы разок заболели.
Альберт с отчаянием взглянул на Элизабет, и тут в голову ему пришла спасительная мысль.
Да. Так оно и… Как я себе нарисовал, усмехаясь. Вроде бы чертиков калякал – жутких, но забавных. В собственном воображении. А они материализовались. Сидел-был-находился-прятался в недрах «Русского Фаберже» Степан Сергеевич. Кто? Смирнов. Товарищ Смирнов…
— Том, выслушайте меня, Том. Сделаем таким образом. Я сейчас пришлю за конвертом жену. (Теперь он будет вынужден рассказать обо всем Элизабет, по крайней мере — сокращенную версию.) Она принесет от меня записку, мои водительские права с фотографией и вообще все, что потребуется…
— К сожалению, это невозможно, мистер Уайт. Я не могу отдать ваше письмо никому. Вы помните?
Ну да. Смирнов-Иванов-Петров-Сидоров, редкая фамилия! «Вы что, братья? – Никак нет, однофамильцы!».
Еще бы! Черт его дернул тогда болтать!
— Том, прошу вас. Вы даже не представляете…
Боярова должны были схватить копы еще в лофте на Бэдфорд-авеню – звоночек подоспел аккурат после того, как Бояров вошел в дом. А там – одно из двух: либо сбежать попытается, тут его и… либо поймают и скоро не выпустят, нужно-то всего три денька, хотя если загремит Бояров пожизненно, тоже нехреново. А он, Бояров, объявился уже через десять часов и сообщил: в полиции просидел, выпустили. Что он там, в полиции, наговорил, если выпустили?! Заткнуть бы его, Боярова, раз и навсегда! Но Лева ни при чем! Он абсолютно ни при чем! Он только денег дал, ведь двадцать тысяч – это хорошие деньги! Да, Степан Сергеевич распорядился дать.
— Мистер Уайт, я не могу нарушить правила.
А потом?
— У-у-у, — замычал Альберт, с клацаньем опуская трубку на рычаг.
— Альберт, дорогой, что происходит? — вступила Элизабет. — Я не помню тебя таким.
А потом откуда ему, старому многострадальному еврею, знать?!
— Пожалуйста, не лезь сейчас ко мне, — отрезал Альберт. Он вновь схватил справочник, набрал номер редакции «Геральд-Стейтсмен» и попросил к аппарату Боба Харрингтона. «Одну минутку, пожалуйста», — пропела секретарша.
Звонил после ухода Боярова «товарищ Смирнов» куда-нибудь? Звонил?!
Альберт представил себе разговор с Бобом. Просить этого журналиста вернуть нераспечатанным таинственное письмо — все равно что бросить кусок мяса в клетку льву и увещевать зверя стать вегетарианцем!
Ну… ну звонил! Вы только поймите меня правильно.
Прежде чем Харрингтон взял трубку, Альберт дал отбой. Он уронил голову на грудь. «Что делать?.. Что делать?..» — бормотал он.
— Может, позвонить доктору Фрэнсису? — подсказала Элизабет.
Доктору уже звонили в пятницу, он назначил лечение и после этого еще позвонил в аптеку, уточнив, что нужно для Уайта. Доктор Фрэнсис приходил к больному только, если речь шла о несчастном случае. Но сейчас Альберт радостно ухватился за эту мысль.
(Понял. Сабвейная шпана – конечно, не сотрудники Комитета. Шпана и есть. Но на то и шпана, чтобы получив вдруг наводку «едет парень, при нем двадцать тысяч баксов», долго не раздумывать. А наводчиков у Комитета всегда хватало – так называемых «агентов влияния»: среди местных тоже, не подозревающих, разумеется, чья мельница вертится).
— Да-да, позвони ему и попроси приехать немедленно! — Потом он добавил обреченным тоном: — Давай свое яйцо всмятку.
Конечно же, Лева ни при чем! Но откуда редкофамильным товарищам известно, где проживал ранее Бояров и кто там вместо него проживал до «колумбийской» резни, а?!
Доктор Фрэнсис прибыл около двух часов дня. Снимая в прихожей мокрый плащ — на улице лило как из ведра, — он спросил голосом, не предвещавшим ничего хорошего:
— Ну-с, что там случилось?
Альберт лежал пластом на диване в гостиной, накрытый горой одеял. При звуке открываемой двери он хрипло закричал: «Я здесь, доктор! Сюда!»
— Вы что, шутите? Я же назначил в пятницу лечение, — бурчал Фрэнсис.
— Доктор, — начал Альберт как можно тверже. — Мне во что бы то ни стало надо сходить сегодня на почту. Это вопрос жизни. Я вас прошу, дайте мне что-нибудь такое, сделайте укол… что угодно, только, чтобы я смог дойти до почты.
Доктор остановился перед ним, сжав брови на переносице.
— Вы мне скажете, наконец, что происходит?
— Я должен пойти…
— Вы, дорогой мой, насмотрелись детективов по телевизору. Не существует лекарства, способного поднять вас с гриппом. Когда человек болен, он должен болеть, а не городить чушь. В конце недели я вам гарантирую выздоровление.
— Но поймите, мне нужно там быть сегодня!
Ну… ну сказал. Спросили – и сказал. Что тут такого?!
— Попросите сходить жену. Это ведь всего лишь почта.
Безумная ярость внезапно придала силы Альберту. Он сбросил с себя одеяла, вскочил и в пижаме ринулся в переднюю, сорвал с вешалки пальто, нахлобучил шляпу и в шлепанцах выбежал за дверь. Элизабет и доктор что-то кричали, перебивая друг друга, но он не слышал.
Альберт успел сделать несколько шагов по мокрой аллее, тапок соскочил у него с ноги, и он рухнул, неловко подвернув ступню.
М-мда? А почему спросили? какое собачье дело редкофамильным товарищам до Гриши-Миши-Леши?! Лева не задумывался?!
Элизабет с доктором перенесли его назад в дом. Доктор, мрачно бормоча, наложил на вывихнутую ногу тугую повязку.
«Геральд-Стейтсмен» выходила по средам.
Лева не задумывался. Резонно. Задумаешься, еще и переспросишь, упаси господь, – а в ответ… Лучше не знать ответа. А если и знать, то вида не подавать.
…Телефонный звонок раздался в среду около часа дня. Элизабет появилась на пороге спальни. Лицо ее имело в высшей степени странное выражение.
Подай вид, Лева! Мне – можно. Подай!
— Дорогой, это мистер Клемент.
Альберт, покорный судьбе, снял трубку и тихо промолвил:
Он, конечно, косноязычил, вилял, перемежал клятвами в собственной непричастности, через слово умолял понять его правильно, где-то перевирал-привирал, но…
— Алло.
Сопоставив э-э… показания Перельмана и Галински…
Троица, сошедшая с трапа в аэропорту Кеннеди, везла золото. Много золота. Тут чутье не обмануло Гришу-Мишу- Лешу. Оно, чутье, обмануло моих охломонов в отношении личностей: не лохи-миллионщики, а штатные чины Конторы. Слежку эти чины заметили сразу (чему-то их все же учат!) – не всполошились: решили, мол, местные спецслужбы профилактически на хвост сели, а у чинов документы соответствующие, вализы дипломатические, все… хм… чин-чинарем. А нью-йоркских банд они не опасались (чему-то их все же учат!) – ошибок атташе-отставника-десантника никто больше не повторит. Когда же выяснилось, что Гриша-Миша-Леша – отечественные рэкетиры на чужбине… тогда штатные чины Конторы несколько оторопели. Мать-перемать! Годами «легенды» слагаются, каналы налаживаются, доллары тратятся – а тут объявляются банальные совковые вымогатели и говорят: либо делитесь, либо мы вас заложим. Мать-перемать! В Минской и Подмосковной школах Конторы всему учили, но волей-неволей начнешь вставлять русский артикль «бля» после каждого английского слова при эдаком раскладе!
Голос Клемента замолотил ему в висок:
Откуда вдруг откуда ни возьмись взялись… как их там… Гриша-Миша-Леша?! Кто даст справку? Кто же, как не Лев Михайлович Перельман, проверенный товарищ. Он и дал: приживальцы, мол, некоего Боярова, там-то и там-то. Ах, Боярова?! Того самого? (Саша! Вы знаете, вас знают! Вы знаете, товарищ Смирнов, оказывается, вас хорошо знает! А вы его не знаете?»).
Знать не знаю никакого Смирнова! Дальше, дальше! А дальше… сошлись вроде на сумме, обговорили детали передачи. Чего только ни пообещаешь живым, зная: они уже мертвые. И вот мои Гриша-Миша-Леша, «живые и мертвые», получают свое, а в лофте на Бэдфорд-авеню их уже поджидают…
— Мой самолет отходит через три минуты, но я хочу, чтобы вы знали, дрянная вошь. Мы еще с вами посчитаемся. Я вернусь.
С подачи Левы редкофамильные товарищи были в курсе наезда колумбийцев на «Русский Фаберже». Вот и осенились под них сработать. Быстро и топорно. По известному родному-отечественному принципу: чем дурней, тем верней. Дескать, американцы народ простой-незатейливый – и блюдо им надо приготовить попроще, без затей, (Не ведаю, как американцы, а ведь я съел! Еще, помнится, пошучивал насчет взрыва Останкино русофашистиком под личиной Хусейна! Эх, принцип Окама!..). А почему – Бояров? Ну-у, ясно.
Альберт опустил трубку.
Элизабет, сама сердечность, спросила:
— Может, чашечку горячего чая, дорогой?
Гриша-Миша-Леша – потомственные придурки. Не исключено, Бояров всю операцию спланировал. Значит, надо Боярова тоже… туда же. Но он – фигура более заметная, нежели безвестные Гриша-Миша-Леша. Опять же растрепал в своих, с позволения сказать, «транзитах» о… о чем только не растрепал. Хорошо бы – он как-нибудь сам того-этого. Например, к сеньору Вилланове его направить, а там… Печальная дата.
Перевел с английского М. БЕЛЕНЬКИЙ
Оставался еще вопрос: кто расщедрился на целую обойму «узи» в мой адрес посреди Манхаттана? Колумбийцы? Или все-таки Контора, махнувшая рукой – семь бед, один ответ?
Лева на этот вопрос никак не мог ответить. Что не курсе, то не в курсе.
Ну и самый-самый последний вопрос: куда, собственно, Лева намылился? На Багамы?!
Вот тут-то Льва Михайловича замкнуло. Он снова онемел. Я еще в такси перестраивал свою психику с отрешенности на взвинченность. Отрешенность свою задачу выполнила, когда я увернулся-среагировал при автоматном огне из «каприза». А иначе бы не увернулся, не среагировал. А для вытрясания сведений из многострадального старикана необходима взвинченность, иначе ощущаешь себя гестапой на допросе.
Взвинтился от души. Искренне. А «томас» по-прежнему нос к носу с Перельманом. И с предохранителя снят. И я сам с предохранителя снят! Чуешь, Лев?!
Он чуял. Он боялся. Но своих товарищей (по партии?) он боялся больше. Тех самых, которые либо сюда должны заявиться, либо должны с нетерпением ожидать в условленном месте. В каком?! Куда-то ведь ты собрался, Лев?! Куда?!
Нет. Нем.
Боязливого многострадального еврея трудно запугать больше, чем он сам запуган уже на генном уровне. Но вот сколь бы он ни был хитер от природы, обмануть можно… можно попытаться. Попытка – не пытка.
Впрочем, моя попытка оказалась для Левы невыносимой пыткой. Не вынес, раскололся!
А что я сказал?! Я и сказал-то всего:
– Спасибо, Лева. Большое спасибо! – тон, правда, у меня был зловещ-щ-щ, хоть и спокоен, а потому еще более зло- вещ-щ-щ. – Ты сказал мне больше чем хотел. Я сейчас уйду. Ты останешься один. Оружие у тебя есть?
Он мелко закивал, по-лягушечьи задергал ногами. В первую секунду я не понял: вырваться надумал, что ли? Во вторую секунду понял: есть у Левы оружие, в ящичке того самого столика, на котором он распластан. Я сунул «томас» за пояс, выдвинул ящичек, задев-угодив краем по Левиному причинному месту. Лева издал коротенькое мычание, еще пуще задрыгался. Терпи, многострадальный ball of fire. Шарик в костре! Яйца в огне!
В ящичке – нержавейка- «дерринжер». Игрушка, модель «бэби». Калибр, смешно сказать, – 25. Но сгодится для…
– Так вот. Я сейчас уйду. Ты останешься один, – повторил я, сжимая в ладони игрушку- «дерринжер», и развил мысль – навсегда. Нет у меня гарантий, что ты не только мне, но и про меня не скажешь больше, чем хочешь. А потому… я тебе помогу. Ты сам, добровольно уйдешь из жизни, будучи не в силах сотрудничать с КГБ. Хочешь, намалюй записку, не хочешь – заставлять не стану. Должен тебя обрадовать: ФБР вполне осведомлено о твоих контактах с Конторой. Самоубийство отрицается Богом, но в миру признается благородным поступком. Вот и совершишь хоть единственный благородный поступок в жизни. Я… помогу. А то ручонки твои дрожат, промахнешься. Сейчас я выстрелю, отпечатки сотру, пистолетик вложу в ладошку. Ладушки? Кстати, ты куда предпочитаешь? Висок? Рот? Сердце?
Поверил Лева. Пискнул. Что? Поподробней, поподробней!
Встреча намечена у Льва Михайловича Перельмана.
Он очень боится этой встречи.
Он все оттягивал и оттягивал момент, хотя давно пора ехать.