В топке камина в гостиной дымился слабый огонь, в темноте пылали несколько красных углей. И тут не была зажжена ни одна лампа. Я уже приготовился опустить дверные портьеры, как вроде бы разглядел у окна неясный силуэт, неподвижный мужской профиль. Уличный фонарь бросал в окно бледный, тусклый свет; мужчина как бы улыбался.
Я открыл дверь своей темной спальни… Неужели из окна действительно глянуло очередное улыбавшееся лицо? Нет, при свете чиркнувшей спички все оказалось в полнейшем порядке. Я зажег газовую лампу у столика возле камина. Осветились тусклые молочные стены с позолотой, беломраморный камин, запотевшие зеркала в позолоченных рамах, гнутые ножки кровати под гигантским балдахином, длинные оконные шторы из белого бархата. Я запер дверь в гостиную – нет никаких оснований для беспокойства. Все нормально: лестница под окном, кровать под балдахином, в шкафу висит одежда. «В халате, – процитировал я старика Скруджа, – висевшем на стене и имевшем какой-то подозрительный вид, тоже никого»[25]. Я накинул тот самый халат, бросив на кресло пиджак и промокшее пальто. Никто не потрудился разжечь камин, и комната промерзла. Подобное небрежение привело меня в ярость. Я изо всех сил нажал кнопку звонка, долго звонил, потом сел в кресло перед холодной топкой. Что это – кто-то стучит? Я рывком поднял голову, очнувшись от раздумий у камина, снова прислушался к слабому звуку как бы забиваемых молотком в доску гвоздей. Стук прерывистый: сперва послышалась пара ударов, потом долгая пауза, словно мастер оценивал свою работу, наконец, когда я уже стал приписывать стуки своей фантазии, еще несколько быстрых глухих ударов. Хотя звучали они так далеко, что вполне могли мне пригрезиться. Я подошел к окну, откуда доносилось дуновение воздуха, попробовал выглянуть, но стекло сильно заиндевело. Тут кто-то стукнул в дверь, и я выдавил, признаюсь, с сильно екнувшим сердцем: – Войдите… Раздалось какое-то чириканье, дверная ручка повернулась, в щель просунулось сморщенное личико Тедди.
– Привет, сэр! – ухмыльнулся он. – Звонили?
Гневаться бесполезно. Я грубо приказал принести угля, разжечь огонь, он быстро заморгал, многократно кивнул и исчез, оставив после себя запах помады для волос. Вернулся, громыхая ведерком с углем, и принялся деловито разводить огонь, надтреснутым голосом про себя напевая. Только Тедди открыл заслонку, и в топке радостно затрепетало пламя, я опять услышал стук. Как будто кто-то строил, скажем, эшафот или… Я прошелся по комнате, и на глаза мне случайно попался безобразный галстук радужного цвета, из тех, которые женщины с большой охотой дарят на Рождество. Я поднял его, широко открыв рот в фальшивом восхищении, уловив вспыхнувший взгляд наблюдавшего Тедди.
– Видел еще одно привидение, Тедди?
Тот с грохотом уронил совок для угля и попятился.
– А я никогда их не видел! – завопил он, стиснув в страхе крошечные кулачки. – Богом клянусь! – И захныкал.
– Ну, ну, все в порядке, Тедди, они никогда тебя не догонят. Хочешь вот этот галстук, а может, и пару шиллингов в придачу?
– М-м-м… – задумался он, мельком взглянув на меня, и возбужденно добавил: – Я же не нарочно! Делал, что было велено. Меня ведь привидение не заберет? Я всегда делал то, что велели. А когда за это мне деньги давали…
– Знаю, Тедди. Знаю, сегодня тебе ничего не привиделось.
– Если бы!… – воскликнул он совсем другим тоном. – Прямо на меня смотрело, прям сверху… – Остановившийся взгляд уставился в какой-то головоломный угол за моим плечом, потом Тедди поспешно подхватил ведерко.
– Сверху? – переспросил я. – Сверху смотрело? Значит, ты поднимался по лестнице?
Он повернулся, выскочил из комнаты, даже не остановившись, когда я попытался догнать его с галстуком. Ну ладно. Я подошел к камину, откинул ногой заслонку, уселся перед благодарно взревевшим огнем, протянул к нему руки. В топке буйствовал красочный ветер…
Щелкнув, закрылась дверь. Спиной к ней, наклонив вперед голову, стоял Банколен в адски черном халате, который подчеркивал угловатость тощей гигантской фигуры. Даже с другого конца комнаты я видел сверкавшие глаза… Он прошагал к камину, вытащил из кармана халата автоматический пистолет и полицейский свисток, положил на полку камина. Они стукнули, словно кости в стаканчике.
– Итак? – спросил я.
Он вытаскивал другие предметы – тонкую книжку в кожаной обложке, исписанные листы бумаги, – аккуратно, красиво раскладывал рядом, как рождественские подарки, стоя ко мне спиной, с виду хладнокровный, однако с раздутыми ноздрями, полный зловещей потаенной радости.
– Итак, Джефф! – Детектив лениво опустился в кресло напротив камина, с облегчением улыбнулся, взяв с полки бутылку бренди и стакан.
– Что?
– Тельца, – объявил он, – сейчас откармливают отборным мясом, чтобы он стал в высшей степени лакомой наживкой. Точнее сказать, лейтенант Грэффин шатается по пивным и ночным клубам, где больше всего народу, старается напиться до героического состояния, чтобы без опаски вернуться домой. Могу добавить, что за ним старательно следят лучшие агенты Толбота. Нам ни к чему преждевременные атаки.
– А какой план на сегодняшний вечер?
– Джек Кетч попытает счастья с Грэффином. Капкан поставлен.
– Не слишком ли вы полагаетесь на чисто теоретическое предположение, что Джек Кетч сегодня явится за Грэффином? – спросил я. – Вдруг он на наживку не клюнет?
– По-моему, абсолютно не важно, придет он за Грэффином или нет. Мы его все равно возьмем. Я просто готовлюсь к любой неожиданности… Сами скоро увидите. Можно рассчитывать, что вы будете выполнять мои распоряжения, не задавая вопросов?
– Безусловно.
– Даже под угрозой смертельной опасности?
– Пожалуй… Только хочется хотя бы знать, что происходит. Вы сделали столько таинственных замечаний. Где, кстати, Толбот?
– Тоже выполняет распоряжения. – Лицо Банколена омрачилось. – Джефф, если я что-то неправильно понял, если в мои расчеты вкралась малейшая ошибка, на всех нас обрушится невыносимый кошмар. Ведь все это просто теория! – Он уставился на свои судорожно сжатые руки. – Я рискую жизнями. Помоги мне Бог. Если подведу Толбота, он пострадает. Инспектор целиком и полностью мне доверился.
Я едва расслышал последние слова. Снова начался слабый медленный упорный призрачный стук. Еще показалось, будто я слышу шаги.
– Вот! – крикнул я. – Слышите?
– Что? – переспросил француз, подняв стакан.
– Слушайте!
Это не игра фантазии. Тук-тук, пауза, и опять тук-тук-тук. Определенно, услышит любой нормальный человек. Неужели Банколен посмеивался и сочувственно на меня косился?…
– Дорогой мой Джефф, – сказал он, – вы перевозбудились. Возможно, не в форме…
– Снова какие-то ваши проклятые фокусы, – сердито огрызнулся я. – Вы не глухой, слышите стук нисколько не хуже меня. Ну, хотите поиграть на нервах убийцы, пожалуйста! Только так и скажите, не упрямьтесь…
– Будь по вашему, – ответил он со вздохом и резко бросил, – Не волнуйтесь, старина! Не волнуйтесь. Вы с нами или нет?
– Хорошо, хорошо. Продолжайте.
Я закурил сигарету. Он кивнул, как бы в подтверждение некой пришедшей на ум теории, подтащил кресло к камину с другой стороны.
– Может быть, придется обождать. Грэффин еще не пришел; если что-нибудь произойдет в другом месте, мне сообщат. Потерпим пока. Могу тем временем вам представить кое-какие факты. – Он немного помолчал, держа в руке бутылку бренди. Потом искоса прищурился на меня и небрежно спросил: – Джефф, куда аль-Мульк поехал отсюда в машине в тот вечер?
– Нашли кого спрашивать, в самом деле, – удивился я. – Берете пример со Скотленд-Ярда. На Гиблую улицу, в преисподнюю, откуда мне знать…
– Пошевелите мозгами, – ласково предложил он. – Что нам об этом известно?
– Известно, что он направлялся к мадемуазель Лаверн. По дороге на него напали…
Детектив рассеянно кивнул, поднял руку.
– Хорошо, что вы помните, – одобрил он. – У нас есть два этих факта. Нам представили два этих факта. И они оба ложные.
Я безнадежно пожал плечами.
– В машине обнаружили трость и перчатки, – продолжал Банколен. – Поэтому мы решили, что до места назначения аль-Мульк не доехал. Рядом с тростью и перчатками коробка с орхидеями. Поэтому мы решили, будто он ехал к мадемуазель Лаверн.
– Ну, он же ей звонил, предупреждал о приезде.
– Лучше скажем, мадемуазель получила по телефону предупреждение, что он приедет вскоре после семи и они отправятся обедать. Звонивший говорил каким-то странным тоном, сославшись на простуду. Вы разговаривали с аль-Мульком, Джефф. Он был простужен?
– Нет…
– Ах, так я и думал. Итак, звонок раздался около шести часов. А в начале дня, ни о чем еще не договорившись с Колетт, фактически даже не зная, застанет ли он ее дома, аль-Мульк заказал у цветочника корсажный букет. Приказчик в магазине тоже упомянул о «простуженном» голосе. Дальше, Джефф. Отправляясь обедать, придет ли вам в голову нести даме корсажный букет? Вы его ей пошлете, не так ли? Нелепо поступать иначе, тем более если цветы заказаны заранее. Кто-то зашел в магазин за букетом – очень высокий мужчина, как нам стало известно. Определенно не аль-Мульк. Кто-нибудь из прислуги? Жуайе не подходит под описание, даже если бы был в Лондоне, где его не было. Грэффин? Похож по описанию, но мы знаем, что он целый день не выходил из клуба. И не клубный служитель. Странно… Наконец, что случилось с загадочным корсажным букетом после того, как его забрали у цветочника? Вы видели, как аль-Мульк спускался по лестнице и садился в машину. Была у него с собой коробка?
– Нет. Я уверен.
Банколен безнадежно махнул рукой:
– Бесполезно толковать об этом. Оба звонка явно сделал наш таинственный «простуженный». Не аль-Мульк. Аль-Мульк ничего не знал ни об обеде с мадемуазель Лаверн, ни об орхидеях. Короче, некто старательно подготовил свидетельства, что аль-Мульк собирался к мадемуазель Лаверн. Если бы даже мы не узнали о приглашении на обед, простуженный мужчина все равно хотел внушить нам мысль о намерении аль-Мулька встретиться с женщиной. Отсюда орхидеи. Поскольку к моменту отъезда коробки с цветами не было ни в машине, ни у него в руках, ее явно положили позже, когда аль-Мульк вышел из автомобиля. Сделал это высокий джентльмен, забравший букет у цветочника. Это была ложная ниточка, оставленная после того, как Джек Кетч схватил свою жертву.
После объяснений все выглядело ошеломляюще просто… Я бросил окурок в камин, закурил другую сигарету.
– Итак, мы установили, – рассуждал Банколен, – что Джек Кетч хотел внушить нам ложное представление о том, куда ехал аль-Мульк. Видя трость и перчатки, мы должны были прийти к выводу, что его хитростью выманили из машины, а потом схватили… Посмотрим, что было на самом деле. Припомните, как мы рассматривали перчатки. Помните грязные пятна на правой?
Я кивнул, отчетливо видя грязь на кончиках пальцев, зловещую широкую полосу на белой ладони.
– Вы нам сами сказали, – напомнил детектив, – что, когда египтянин садился в машину, перчатки на нем были чистые. Автомобиль был вымыт, там он не мог так сильно испачкаться черной пылью. Это, конечно, случилось после того, как он где-то вышел из машины, еще не сняв перчаток. И вот, – вскричал Банколен, – нам предлагают поверить, будто по пути аль-Мулька выманили, схватили и утащили. Кошмарное неправдоподобие, Джефф! Аль-Мульк вышел из автомобиля в чистых перчатках. Что ж получается: на него кто-то набросился, свалил на землю, а потом осторожно стащил с рук перчатки, сложил, аккуратно оставил на заднем сиденье? Полный бред, старина, рассчитанный на самого легковерного человека. Ясно, что аль-Мульк вышел из автомобиля по собственной воле, в перчатках и с тростью, – помните грязные пятна на набалдашнике? Шофер спокойно, ничего не подозревая, сидел за рулем. Сам аль-Мульк не питал никаких подозрений, хоть и ездил за пуленепробиваемыми стеклами. Он доехал до места назначения.
Над черными углями вилось красно-желтое пламя. Безумные вещи обретали форму за решеткой топки. Тихий гипнотический голос Банколена звучал как бы на расстоянии:
– Вспомните, Джефф, пятна на перчатках были пыльными, а не грязными. Вечер стоял сырой. Любые пятна уличной грязи засохли бы. Он запачкался в доме, в доме, куда направлялся и куда вошел…
Представьте себе мысленно денди в цилиндре, вышедшего в тумане из машины. Представьте, как он перешел улицу, вошел в дом, и сообразите, к чему он прикасался рукой, запачкавшись таким особенным красноречивым манером…
Кончики пальцев, широкая полоса на ладони… Я видел в каминной топке, словно в огромном мерцающем зеркале, протянутую руку в перчатке, державшуюся за…
– Лестничные перила, – тихо заключил я.
Последовало долгое молчание, потом послышался плеск налитого в стакан бренди. Банколен вдруг рассмеялся.
– Вот что я искал, – объявил он, – рассматривая со свечой лестничные перила. Все это представление попросту означает, что аль-Мульк объехал вокруг квартала, остановил машину в переулке и поднялся по черной лестнице в собственные апартаменты!
Глава 15
Улица повешенного
Порой безошибочная, очевидная истина обрушивается на тебя оглушительным ударом дубинки. Распахивается занавес, вспыхивает свет, налетает волна отвращения, и пугающий образ оказывается метлой, закутанной в простыню, с головой из выдолбленной тыквы с горящей свечкой внутри. В сердцах даешь этой тыкве щелчка, она летит в сторону… Банколен поднялся, принял знакомую позу, прислонясь к камину, весело на меня глядя.
– Конечно, я нашел на перилах следы перчаток, – продолжал он. – Вы меня видели и, я думал, определенно поняли, что я ищу. Позже днем я всем вам откровенно подсказывал, где находится Гиблая улица. Вы непременно должны были сделать очевидное заключение.
– Значит, Гиблая улица…
– Переулок за клубом. Это было абсолютно ясно с самого начала. Я сейчас объясню, откуда странное название. – Он с улыбкой смотрел на донышко стакана, покачивая его.
– Только, господи боже, зачем, – спросил я, – зачем звать шофера, садиться в машину и ехать к собственному дому с другой стороны?
– Вот именно, Джефф. Зачем? Именно этот вопрос вас уводит в ошибочном направлении. Когда кто-то выходит из дома, вы, естественно, не подозреваете, что он в него тут же вернется с черного хода. Именно на это рассчитывал аль-Мульк.
– Рассчитывал?
– Да… Вы забыли его странную фразу, которую нам передал Жуайе? Перед отъездом камердинера в Париж аль-Мульк в разговоре сказал, что, если его план удастся, он заманит Джека Кетча в ловушку, поймает с поличным. А еще сообщил, что нашел себе в клубе помощника.
Джефф, в тот вечер аль-Мульк собирался расставить ловушку для Джека Кетча. И фактически сыграл тому на руку. Легко догадаться о ходе событий. С аль-Мульком подружился убийца, не внушив египтянину никаких подозрений. Рассказал, что заметил в его номере кое-что странное, даже, может быть, самого Джека Кетча за делом. Именно он предложил приготовить ловушку. Уговорил аль-Мулька уехать вечером в машине, создав впечатление, что его долго не будет, и тихонько вернуться через черный ход. Джек Кетч, введенный в заблуждение, явится в номер. Спрятавшись, египтянин его разглядит…
Детектив презрительно махнул рукой:
– Мысль не самая умная, правда? Но аль-Мульк, доведенный до бешенства, ухватился бы за любую идею. Он вовсе не собирался встречаться тем вечером с мисс Лаверн, намереваясь выследить Джека Кетча.
Я встал и принялся расхаживать по комнате. План прояснялся деталь за деталью…
– Видите, как дьявольски умен убийца? Внушив всем впечатление, будто аль-Мульк уехал из клуба, он гарантировал, что полиция даже не станет искать его здесь. Сначала выманил отсюда жертву, а потом заманил обратно. В результате заставил полицию обшаривать весь Лондон, каждый уголок города, кроме находившегося прямо у нее под носом. Думаю, Джефф, можно признать это самой блестящей деталью в истории преступлений. – Глаза его очень ярко горели, тон был напряженный, восторженный. – Видите картину, Джефф? Когда аль-Мульк поднимался по темной лестнице, убийца его поджидал на площадке. Может быть, Джек Кетч предложил встать в дозор вместе с ним, и аль-Мульк все равно ничего не заподозрил. Триумфально поджидая, когда мушка спокойно заползет в раскинутую паутину, паук улыбался…
– А где аль-Мульк думал спрятаться в ожидании? – спросил я. – Мы слышали, что Джек Кетч имел возможность проникать в номер, никем не замеченный, оставлять там подарки. Аль-Мульк не стал бы сидеть у лестничной двери, не смог бы там расставить ловушку на невидимого Джека Кетча.
Банколен взмахнул стаканом.
– Теперь вы подходите к главному пункту плана, – объявил он. – Именно с его помощью убийце удалось поймать в силки хитроумного здравомыслящего египтянина… Вам не доводилось слышать про потайные номера в этом здании, где в старые времена проходили буйные пирушки и где лорд Рейл держал…
– Но это чепуха! Я слышал…
Он покачал головой:
– К сожалению, Джефф, это вовсе не чепуха. Вам, конечно, приходило в голову, что Джек Кетч пробирался в апартаменты аль-Мулька никем не замеченным, несмотря на запертые двери, особым способом – каким-то тайным ходом?
Я схватился руками за голову:
– Через номер лорда Рейла!…
– Совершенно верно, – подтвердил детектив. – Теперь ясно? Возможно, убийца сказал аль-Мульку, что ему известно о существовании некой потайной комнаты, помещения, которое сообщается с его апартаментами. Допустим, наш гениальный Джек Кетч показал его аль-Мульку и предложил оттуда следить за убийцей. О, все было прекрасно продумано до последней детали! Обрадованная мушка ползла прямо в логово Джека Кетча. Потом удар по голове, пропитанная хлороформом губка… – Банколен пожал плечами, махнул рукой.
– Значит, он… сейчас… держит аль-Мулька и женщину в этом самом доме?…
– Да.
– И, как я понимаю, вам даже известно о расположении потайных комнат?
– Конечно, известно. А вам разве нет?
Глядя на него, я думал, что детектив попросту наслаждается своим театральным представлением. Потом, поймав усталый, тревожно сверкающий взгляд, понял, что это не игра, не поза. Его раздражало наше тугодумие, угнетало и злило, что мы не сразу докапываемся до истины. Теперь он смотрел на меня, как бы не веря собственным ушам, через миг напряженные руки расслабились, бровь вопросительно вздернулась.
– Я вижу, вы предельно серьезны, – заметил он. – Тем не менее, у нас есть свидетельства, которые прямо указывают на их расположение, поэтому мы можем попасть туда в любой момент… Ну, не важно. Мы уже решили, что там спрятаны аль-Мульк и женщина. Нынче вечером…
– Обождите минуточку! – возразил я. – Бросьте насмешки! Я, конечно, понимаю, что из потайного номера можно проникнуть в апартаменты аль-Мулька… Только не понимаю, в какой комнате аль-Мулька находится тайный ход, и…
– Ход ведет не в комнаты аль-Мулька, – мягко заметил француз.
– Но вы же говорите…
– О нет, Джефф, я ничего подобного не говорил.
– Сдаюсь, – безнадежно признал я, усаживаясь у камина. – Продолжайте.
– Как я уже сказал, нынче вечером мы поймаем в силки Джека Кетча, либо когда он навестит свое логово, либо когда придет за Грэффином. А желаете знать, откуда взялась Гиблая улица? Посмотрите!
Банколен протянул мне взятую с каминной полки книгу. Дж.Л. Кин, «Легенды исчезнувшей страны». Экземпляр, присланный аль-Мульку Джеком Кетчем. Синим карандашом были отчеркнуты те же самые переводы, над которыми трудился аль-Мульк: тексты рукописи, лежавшей у него на столе. Позвольте предложить их вашему вниманию. Начало традиционное:
«У могущественного царя Усер-Маат-Ра был племянник по имени Низам Ха-Ам-Уаст, знаток древних рукописей. У него был друг, Уба-Анер, прославленный воин, на советы которого полагались убийцы…»
Я вскрикнул и взглянул на кивнувшего Банколена.
– Можно заключить, что наш писатель – пацифист. Теперь возьмите перевод аль-Мулька, практически идентичный, и начните отсюда.
Следуя указующему персту, я поднял лампу. Ветер шелестел в камине, Лондон засыпало снегом, ритмично звучала наивная хроника:
«…со славой вернулся из земли Гут, доблестно взяв много рабов, золота, увенчанный гирляндами цветов. Завидев друга, Низам пришел в ярость, подобно южной обезьяне. В Фивах жила прекрасная женщина, желанная Низаму, но взор ее пал на Уба-Анера, натянувшего боевой лук…»
Мой взгляд быстро скользил дальше:
«…и он вышел, и встал пред Великим Царем и его приближенными. И Низам обвинил его в предательстве Царя и всех военачальников. Когда он предстал перед судом, кто же мог опровергнуть племянника Усер-Маат-Ра? И Уба-Анер был приговорен к смерти. Но Ра услышал молитвы Уба-Анера. Ра разгневался. Вышло так, что в ночь полнолуния, когда Луна наедается и толстеет, Низам шел по улице, именуемой Гиблой…»
Я вскрикнул и взглянул на кивнувшего Банколена.
«…ибо это улица Предателей, полная криков царских недругов. И пока Низам шел, вокруг него змеями мелькали кожаные петли, хотя никто пальцем не шевельнул. И петли взмыли в воздух, и впились в шею Низама, и умертвили его. Поэтому род его проклят вовеки…»
Я протянул листы Банколену и сел в кресло.
– Видите? – спросил он. – Улицу искали в старом Лондоне, а надо было искать в древних Фивах. Иначе мы никогда не отыскали бы Гиблую улицу, даже решив проблему. Или нашли бы ее, не имея понятия, где искать аль-Мулька.
– Но для дела это значения не имеет…
– Напротив! Без этой никчемной истории мы, возможно, никогда не раскрыли бы дело. Аль-Мульк ей поверил. Она вселила в него страх. Допустим, что вас, например, Джек Кетч избрал своей жертвой, посылая по почте посылки, выслеживая и намекая. Ну, вы просто пошли бы в полицию, откровенно рассказав о событиях. Слежка вас, может быть, раздражала бы, но не нагоняла бы леденящего ужаса, который терзал аль-Мулька. Представьте, как он сидел здесь ночами под зеленой лампой! Вообразите чудовищный мрак, объявший его при первом взгляде на этот папирус, где он прочел собственную историю, изложенную с ужасающей точностью, и узнал о проклятии, наложенном на него за четыре тысячи лет до рождения! Видите, как он вопит и рыдает, твердо веря, что его шею захлестнет петля?
– Так оно и вышло, – мрачно вставил я.
Банколен свернул исписанные листы, сунул в книгу и пробормотал:
– Не знаю… Возможно, нынче вечером мы испытаем могущество египетских богов… – Он взял мои часы со столика перед камином. – Почти двенадцать. Грэффин явится с минуты на минуту.
– Вы до сих пор мне не дали подсказки, – напомнил я, – насчет потайных комнат Джека Кетча.
Детектив, скрестив руки, испытующе меня разглядывал.
– До сих пор, Джефф, вы не отличались гениальной сообразительностью. Ладно, подскажу, и посмотрим, как вы распорядитесь подсказкой. Вы согласны, что Джек Кетч в отсутствие аль-Мулька регулярно бывал в его номере, оставляя на письменном столе посылки?
– Да, конечно.
– И что их содержимое довольно специфическое в своем роде? Книги, веревки, деревянные фигурки…
– Не вижу тут ничего специфического. Да, странно, но…
– Замолчите и слушайте. Все это он оставлял на письменном столе. А игрушечные виселицы, стеклянные дуэльные пистолеты, кремационные урны посылал по почте. – Банколен замолчал.
– Ну и что?
– Здесь и кроется разгадка, Джефф.
– В самом деле? – недоверчиво переспросил я.
– Ключ ко всему делу, – широко махнул он рукой. – Наверно, вы в детстве слышали загадку: что общего у книги с веревкой? Что общего у игрушечной виселицы с парой игрушечных пистолетов? Отгадайте, и вы разгадаете загадку Джека Кетча. Дайте ответ, и перед вами откроется истина.
Сайфулла Мамаев
Звонко зазвонил телефон на стене, подавая сигнал, которого ждал Банколен. Я с тяжело заколотившимся сердцем смотрел, как он снял трубку, секунду послушал, бросил:
Ледяная птица
– Хорошо! – и повесил ее.
ВСЕМ ТЕМ, С КЕМ ДОВЕЛОСЬ МНЕ СЛУЖИТЬ, ВСЕМ, КТО СЧИТАЛ И СЧИТАЕТ СЕБЯ ОФИЦЕРОМ, ПОСВЯЩАЕТСЯ Начиналось следующее тысячелетие. Земля находилась на пороге очередной войны...
Вернулся к камину, возбужденно скрестив руки.
– Ну, Джефф, теперь слушайте указания. Грэффин только что вернулся, обойдя ночные клубы. Очень сильно пьяный, но еще способный передвигаться. Бар внизу закрыт, поэтому, если ему захочется выпить, он поднимется к себе. Внизу, думаю, вряд ли задержится. Он испуган почти до безумия. – Банколен протянул мне с каминной полки пистолет и полицейский свисток. – Положите в карман. Как услышите его шаги в коридоре, выйдите, окликните и под любым предлогом обязательно проводите в апартаменты аль-Мулька. Придя туда, сядьте и заведите беседу. Особых проблем не возникнет: он до того напуган, что обрадуется любой компании, не питая к вам никаких подозрений. Постарайтесь, чтобы он напился до полного одурения, наливайте, пока не лишится рассудка. И пусть остается в таком состоянии в большой комнате. Ясно?
– Да.
– Найдите возможность открыть все оконные шторы. Если это внушит ему подозрение, не старайтесь. Дождитесь, пока он отключится. Подойдите, как будто желаете ему спокойной ночи, махните рукой и двигайтесь к передней двери, словно идете к себе. Как только пройдете неяркую лампу, вас видно не будет. Сядьте в кресло у двери, держитесь как можно тише и ждите. Не шумите. Что бы ни увидели, без крайней необходимости не стреляйте. Не могу предусмотреть все случайности, но, как только вам в каком-нибудь углу покажется Джек Кетч, свистите в свисток. Ясно?
– Ясно.
– Ну, – нерешительно продолжал Банколен, – не стану предупреждать, как опасен Джек Кетч…
Я вытянул руку во всю длину. Грудь сжималась, сердце колотилось, но пальцы совсем не дрожали. Детектив кивнул.
– Ш-ш-ш!
Из коридора донеслись проклятия, кто-то слепо брел по лестнице, спотыкаясь на каждой ступеньке. Голос что-то пропел, забурчал и смолк – может, его обладатель шарахнулся о стену… Банколен быстро бросился к лампе, привернул, оставив единственный крошечный огонек, освещавший просторную комнату.
Нетвердые шаги громче топали по коридору. Грэффин снова запел, бормоча про себя. Взявшись за ручку двери, я оглянулся на Банколена, стоявшего рядом с лампой, приложив к губам палец. Секретарь аль-Мулька с истерической песней шаркал ногами, двигаясь вперед.
Я открыл дверь.
Глава 16
Повернув ручку двери…
Коридор был хорошо освещен, однако Грэффин все равно пошатнулся, попятился, схватился за стену, чтобы не упасть. Он был в цилиндре, в модном пальто, под которым пенился белый воротник. Лицо до того бледное, что на лбу выступали голубые вены, краснел острый нос, устричные глаза бегали из стороны в сторону.
– Ох! Это вы! – выдохнул он. – А я…
– Простите, если я вас испугал, лейтенант, – извинился я. – Позвольте к вам зайти. Не могу заснуть, читать нечего, может быть, у вас книжка найдется.
Он секунду таращился на меня, потом просиял, воскликнул:
– Конечно, – хватая меня за плечо. – Конечно, ради бога! Очень рад. Очень рад… Прошу, будьте как дома. Книги, тысячи книг, берите любую. Выпить немножечко не желаете, а?
Обнял меня за плечи, все твердя про тысячи книг; пробираясь по коридору, смеялся, хлопал меня по плечу, называл милым другом. Когда мы дошли до дверей, с хитрецой на меня покосился, шепнув:
– Мистер… имени вашего не припомню… не пройдете ли вперед, чтоб зажечь свет? Я, понимаете, не совсем расположен… Ик! – и виновато икнул.
– Конечно, – согласился я.
Неприятно было идти в темноте через огромную комнату, полную запахов. Пробираясь вслепую, я чуть не наткнулся на лампу, но зеленый свет уже вспыхнул. Грэффин поспешно бросился запирать дверь. Пробормотал:
– Сп-пасибо… Запираемся. От разбойников, – пояснил он.
Пока он возился с дверью, я думал, не лучше бы было оставить ее незапертой. Если Джек Кетч намерится попытать счастья с Грэффином… Ладно, можно потом открыть.
– Портьеры опустим, – предложил Грэффин, хитро мне подмигивая.
– Может, пусть лучше идет свежий воздух?…
– Нет! – воскликнул он, хватаясь за портьеры с видом ребенка, у которого хотят отнять игрушку. С благородной твердостью повторил: – Опустим портьеры. – Сбросил шляпу, пальто, и тут его осенило. – Где Жуайе? – вскричал он.
И мне это только что пришло в голову. Где камердинер? Я не спросил о нем Банколена; вполне возможно, детектив подключил его к делу, и Грэффин не должен был это знать.
– Странно, – бормотал он; оглядываясь, буквально взревел: – Жуайе!
Ответа не последовало. Грэффин опять закричал так, что его наверняка было слышно на первом этаже, но безрезультатно. Красные глаза бегали по сторонам, уставились было на дверь в спальню, но тут лейтенант спохватился и отвел взгляд.
– Садитесь, мистер… э-э-э… Вы ведь не торопитесь? Нет-нет, садитесь, немножечко поболтаем. О чем пожелаете. Выпейте. – Он величественно опустился в кресло у стола, глядя на меня из-за лампы, и вытащил из-под столика едва початую бутылку виски. Взгляд его снова стал хитрым. – До чего глупо с моей стороны! Чертовски глупо! Стакан только один. Наверно… есть в ванной. Если не возражаете, пройдите вон в ту дверь, поверните налево, дальше прямо, не ошибетесь…
Выходя, я видел, как он провожал меня взглядом, вцепившись в крышку стола. Я с опаской вышел в дверь, держа палеи на курке пистолета в кармане. Слева дверь в небольшой альков… за ней темнота. В комнатах стоял страшный холод, замерзшие окна туманно высвечивались в темноте. Еле вырисовывалась мебель, и я несколько раз натыкался на кресла. Мало-помалу темные комнаты начали бесконечно кружиться, словно я блуждал в тумане; перед глазами мелькали какие-то волны. Плитка! Под ногами теперь была плитка. Осторожно шаря руками, я нащупал посудную полку, наткнулся на высокий стакан, свалившийся в раковину со страшным звоном, от которого у меня сердце оборвалось.
Сзади в комнате скрипнула половица. Я замер на месте, прислушиваясь. Звук не повторился.
Нет, стакан не разбился, хотя звон от его падения еще стоял в ушах. Я его взял и пошел назад… Что это? Показалось, будто дверцы высокого гардероба с зеркалом, где смутно отражались освещенные молочным светом окна, медленно отворились, точно их кто-то изнутри толкнул. В зеркале под углом мелькнула слабая тень. Часы мои громко тикали в жилетном кармане под халатом. Нет, очередной обман зрения. Тень оказалась моей собственной. Когда я шевельнул рукой, державшей пистолет, то же самое сделало отражение в зеркале. Но охватившая меня в черной обманчивой пустоте паника не ослабевала. Я видел шевелившуюся в гардеробе человеческую фигуру, знал, что надо стрелять без раздумий. (Чепуха, возьми себя в руки! Что ты будешь делать, если Джек Кетч действительно сзади схватит тебя за плечо?)
Вернувшись в большую комнату, я вздохнул с облегчением. Сводчатый потолок призрачно маячил на большой высоте, призрачные зеленые шторы закрывали таинственные альковы, но хотя бы горел благословенный свет.
Грэффин серьезно на меня взглянул, издал хриплый смешок и игриво спросил:
– Не встретили ни одного разбойника, друг мой?
Ухмылявшаяся физиономия вселяла в меня отвращение к плаксивому шантажисту, который с таким наслаждением терзал аль-Мулька, а теперь корчился от страха за свою тощую шею. Такую длинную шею, подумал я, можно стиснуть обеими руками, поставленными одна над другой. (Ох, что за мысли! Откуда?) Я поставил стакан на стол и холодно ответил:
– Нет никаких разбойников. В один момент показалось, что я заметил Джека Кетча, но ошибся.
Бутылка виски дернулась в руке, слезившиеся глаза вытаращились, потом Грэффин собрался с силами и жалобно взвыл:
– А!… Хотите подшутить надо мной? Ха-ха-ха! Клянусь богом, неплохо! Подшутить… конечно. – Выдавил несколько кудахчущих смешков, игриво погрозил пальцем. – Не надо так шутить, друг мой. Это вредно для меня, сердце может не выдержать. Вы ведь пошутили, да?…
– Пошутил, – устало подтвердил я.
Он налил два высоких стакана почти доверху, осушил свой до дна, запрокинув голову, вытянув багровую шею; на горле рывками каталось адамово яблоко. Снова начался стук… Голова Грэффина дернулась.
– Что это?… – пробормотал он.
– Я ничего не слышу.
– Ох… Наверно, послышалось. Ладно. Хорошо. – Стакан опять запрокинулся.
Еще и еще. Пускай допивает и отключается. Я осторожно пошевелился в кресле, и Грэффин решил, будто я ухожу.
– Ох нет. Не уходите. Не надо, – взмолился он. – Слушайте, вы фортепьянную музыку любите? Я вам сыграю!
Довольный этой мыслью, встал и поплелся к роялю, с надеждой оглядываясь через плечо. Спектакль начинал меня несколько раздражать.
– Я сыграю. Что желаете? Все, что угодно. Что хотите услышать?
– На ваше усмотрение. Еще выпейте.
– Правильно! Чуточку… чуточку выпью.
Он, шатаясь, вернулся к столу, потом снова пошел к инструменту. Сел, сгорбился, какое-то время сидел неподвижно… И вот загремели аккорды.
Меня охватил восторженный трепет. Грэффин не утратил чудесного, изумительного туше, словно в этой трясущейся развалине только руки сохранили жизнь. Пальцы быстрые, уверенные, вдохновенные. Он играл Шопена с изысканным безумием и тоской обреченного. Слева от него мерцал на свету расписной саркофаг, над ним в туманную высоту тянулись зеленые занавеси. Глупо дергался лысый затылок… Он играл долго, но страсть и нежность внезапно улетучились. Грэффин словно забыл обо всем. С сопением оглянулся, уставился в пол.
Тук-тук… Тук-тук-тук…
Он поднял голову, и я громко сказал:
– Великолепно! Сыграйте еще. Сыграйте… – почти крикнул я.
Тук, тук-тук, тук…
Грэффин встал на ноги, потащился к столу. Он теперь несколько успокоился, хотя чувствовалось, что дошел до предела, как бы съеживаясь у меня на глазах.
– Мне конец, – шепнул он. – Конец. Я… больше не могу. Он строит для меня эшафот. – Последние слова я едва расслышал, а секретарь аль-Мулька уронил голову на костлявые руки и пробормотал: – Посадите меня в тюрьму. Вы ж из полиции, посадите меня… – Неожиданно выпрямился, стукнул кулаком по столу, подняв облачко пыли. – Лучше я расскажу! Расскажу, слышите? Лучше в тюрьму пойду, чем терпеть. Он до меня не доберется. Если я расскажу, вы меня ему не отдадите, правда? Я знал одного парня. Он вместе со мной служил, был объявлен погибшим. Я… – Из глаз его выкатились смешные крупные слезы. – Я пошел под трибунал. За трусость, за дезертирство. Вранье. Собирались меня расстрелять. Война кончилась, выкинули со службы. Приехал в Париж. Узнал парня. В компании аль-Мулька… Не было дуэли. Вообще не было никакой дуэли. Аль-Мульк застрелил де Лаватера, слышите? Он его застрелил! У меня есть доказательства! – Грэффин слабо стучал по столу кулаками, глядя на меня горящими глазами, задыхаясь от потока слов. – Подойдите поближе! – махнул он рукой, и я шагнул к столу. – Я заставил аль-Мулька платить за молчание. Потом… уже здесь… узнал, как того парня звали… – И неразборчиво забормотал.
Я не смел вымолвить слово, боясь, что натянутая до предела ниточка в его мозгу оборвется и он вновь замолчит. Даже затаил дыхание.
– Вот кто такой Джек Кетч! Я взял с него пять тысяч за доказательства… Боже! Я сошел с ума! Хотел обработать его вместе с аль-Мульком. Слышите? – Грэффин отчаянно старался говорить связно, слезившиеся глаза остекленели от усилий.
Он сделал паузу, тяжело дыша.
– Аль-Мульк не знал, кто сюда… посылает посылки. Не знал, кто такой Джек Кетч…
– Кто он? – крикнул я, схватив его за плечо.
– Пустите меня! – прохрипел Грэффин с ошеломленным видом. Тонкая ниточка оборвалась.
Он потянулся за остатками виски.
– О чем это я? А! Да… Джек Кетч…
Он икнул и внезапно упал на стол в бессознательном состоянии. Голова рухнула с глухим стуком, вытянутая рука сбила бутылку, разлившееся виски собралось в лужицу. Слышалось только хрюкавшее дыхание.
Бесполезно было его тормошить, поэтому я отошел, впервые ощутив стоявший в комнате холод. Оглядел высокие зеленые стены, заледеневшие безделушки, четыре бронзовых фонаря. Предостерегающий холод пробирал меня до костей в сверхъестественной тишине. Ну ладно, за дело! Помня полученные инструкции, я пошел раздвигать шторы на окнах. Снег по-прежнему шел с молчаливым упорством. В оконном стекле отражался зеленый свет лампы и лежавшая лицом вниз голова Грэффина на подложенной руке. Следил ли кто-нибудь, слышал ли кто-нибудь, как я совершаю все эти пустые последние приготовления?
– Спокойной ночи, лейтенант, – отчетливо проговорил я, хлопнул его по плечу, козырнул, ушел в тень. У дверей в коридор, который шел к холлу, остановился, тихонько подтащил стул, сел в глухом мраке спиной к запертой двери, держа в поле зрения две другие.
Я заступил в дозор. Слишком поздно пожалел, что не надел свитер или теплое пальто. В шелковом халате было адски холодно. Я устроился в максимально удобной позе и принялся ждать…
Ни звука не доносилось с Сент-Джеймс-стрит, кроме рокота одиноких, проезжавших мимо машин. Ровно тикали мои часы. Время от времени шевелился и бормотал Грэффин. Виднелась его голова, блестевшая под зеленой лампой. Пол, выложенный квадратными мраморными черно-белыми плитками. Темно-зеленый ковер. Слева от меня черный мраморный камин, четыре синие вазы, красочный «Суд над душами». Тянувшиеся ввысь полки. Золоченые шкафчики. Три окна с рамами, понемногу заносимыми снегом; в стеклах слабое отражение комнаты. Тик-тик, тик-тик – тикали мои часы. Тик-тик, тик-тик. Тьма за окнами. Пилгрим… Не спит ли Пилгрим? Знает ли, что творится в его театре марионеток? Пилгрим, Колетт Лаверн… Луч прожектора высветил ее роскошное тело. Выключаем его! Доллингс, Маунт-стрит, Шэрон… Шэрон, Средиземное море, руки Шэрон, медленный теплый сон… Сон, Макбет, готовый к убийству… Убийство… Аль-Мульк…
Мысли бежали по кругу, как белка в колесе. Убийство – аль-Мульк, аль-Мульк – убийство… Словно маятник… не позволяющий спать… Макбет, принужденный к убийству… Тик-тик, тик-тик…
Медленно тянулись часы, я совсем потерял чувство времени. Пропорции комнаты искажались под пристальным взглядом, однообразно дробившийся мир утрачивал всякий смысл. Бронзовые фонари покачивались на цепях взад-вперед; черная гранитная Хатор[26] на одном позолоченном шкафчике склоняла набок голову. Мало-помалу каждый предмет оживал, вроде аттракционов в увеселительном парке, в зеленом свете лампы закружились призраки, рука фокусника ловко метала карты. На картах мелькали лица аль-Мулька, Грэффина, Пилгрима, Шэрон, Толбота, сэра Джона, Жуайе, Доллингса. «Выбирайте карту, леди и джентльмены, выбирайте убийцу…»
Я встрепенулся, одолеваемый сном. Судорога больно пронзила руки и ноги, комната снова четко предстала перед глазами.
Кто-то шел по лестнице.
Тиканье часов слилось с тяжелым биением сердца. Который час? Неужели я заснул?
Кто-то шел по лестнице.
Руки онемели от холода, меня била дрожь. Я полез в жилетный карман, всмотрелся затуманенным взглядом в светящийся часовой циферблат. Половина третьего. Неужели я спал? Половина третьего, призрачный утренний час, когда даже воздух обретает непривычный привкус, когда царит не столько сонная, сколько мертвая тишина.
Вкрадчивые, мягкие, но явственные шаги поднимались из глубин. Останавливались на каждой площадке, как будто шагавший прислушивался. Это шел Джек Кетч.
Боже всевышний! Я забыл отпереть дверь! Надо, чтобы он свободно вошел, схватил Грэффина, тогда грянет свисток… Медленные шаги сводили с ума, но давали мне время. Я тихо поднялся, поспешил по мягкому ковру к двери на черную лестницу. Ног под собой не чуял, полный страшного возбуждения. От дуновения сквозняка из-под двери лодыжки покрылись гусиной кожей. Тихо-тихо в гулкой тишине я повернул в замке ключ. Шаги приближались, слышалось даже шарканье по пыльным лестничным ступеням. Стоя лицом к двери, я юркнул направо в тень занавешенных полок. Пусть увидит беспомощно лежавшую на столе жертву.
Шаги остановились. Фантазия до того разыгралась, что я даже слышал за дверью дыхание, до боли стискивая пистолет. Грэффин глухо забормотал во сне, свободная рука его упала со стола…
Раздался тихий настойчивый стук в дверь.
Тишина. Обезображенная зеленым светом комната закружилась в рокочущей тишине. Стук повторился – сладостный паучий призыв, тихо уговаривавший открыть.
Дверная ручка начала поворачиваться.
Глава 17
Лицо убийцы
Я поднял автоматический пистолет; прижавшись к полкам, поднес к губам свисток. Я чувствовал страшный холод, немыслимую отвагу и необычайную ясность мысли. Пауза. Заходи, черт тебя побери! Заходи! Одинокий выстрел, свисток… Заходи! Глухой раскатистый барабанный бой… Это конец, Джек Кетч, и ты это знаешь. Все замерло, ручка больше не поворачивалась. Буквально несколько минут я неотрывно смотрел на нее. Мне до сих пор снится эта фарфоровая дверная ручка. Почему он медлит? Стоит и прислушивается на лестничной площадке? Может быть, его насторожил просто шорох моего рукава, задевшего штору, или тиканье часов? Я сыпал проклятиями, до боли стиснув зубы. Волнение стократ нарастало, храбрость таяла… Если он вскоре не шевельнется…
Ушел? Нет – я услышал бы каждый шаг на лестнице. При каких обстоятельствах мне позволительно проявлять инициативу? Открыв дверь, можно столкнуться лицом к лицу с Джеком Кетчем. Осторожно! Банколен расставил ловушку: вдруг это какой-нибудь полисмен? Нет. Подобная предусмотрительность и таинственность указывает на одного-единственного человека… Я взялся за дверную ручку, беззвучно повернул, внезапным рывком распахнул дверь.
На лестничной площадке никого не было. Туда падал лишь слабый блик света зеленой лампы, но все равно было видно, что никого нет. Вот трап на крышу. Вниз тянется лестница. Пыльно, холодно, пусто. Неужели я схожу с ума? Я бы определенно услышал любой звук, если б кто-то спустился по лестнице! Просто немыслимо, не мог же он уйти в стену. Стоп! Вспоминались старые истории о забытых тайниках, устроенных в клубе. Может быть, не пустые легенды. Возможно, в старом запутанном лабиринте действительно есть потайной номер, где Джек Кетч нечестиво скачет от радости и теперь прошел сквозь стену, выкидывая антраша вокруг высокой виселицы Низама аль-Мулька. Пустые стены? Немыслимо! А тем временем я стоял, хорошо видимый на свету…
Я замер на месте. Тянуло сквозняком; кажется, будто холодный воздух шел сверху. Я посмотрел на трап, уходивший во мрак футов на двадцать вверх, на огромную высоту этажа, к дверце люка на крышу. Сам люк видно не было, но по дуновению воздуха стало ясно, куда делся Джек Кетч. Его тайное логово наверху. Может, удастся его там поймать?…
Заметил ли он меня? Видимо, нет, так как люк за собой не закрыл. С другой стороны, вполне мог залечь в ожидании, а мне нечем посветить. Но либо глупое безрассудство, либо ничего. Вдобавок Грэффин в безопасности: мне известно, что Джек Кетч ушел. Охваченный безумным побуждением, я запер Грэффина в комнате, тихо вытащил ключ из скважины и опустил в карман. Путь к отступлению теперь отрезан. Нельзя лишаться храбрости – в темноте предстоит встретиться с Джеком Кетчем.
На лестничной площадке стояла черная тьма, не считая слабой полоски зеленого света под дверью. На ощупь добравшись до трапа, я повесил свисток на шнурочке на шею и стал подниматься. Рассчитывая каждый шаг, не доверяя собственному телу, стараясь не производить ни единого звука, взбирался в потоке холодного воздуха. Таинственный стук звучал громче. Казалось, вокруг чуть посветлело, появилась синяя полоска, должно быть из приоткрытого люка; ветер уже шевелил волосы на голове. Пистолет мешал, однажды я его чуть не выронил, на секунду припал к лестнице в приступе головокружения, в холодном поту…
Высунув голову в люк, схватившись рукой за дерево, я ждал, что виска сейчас коснется пистолетное дуло, однако вокруг не было слышно ни звука, и воображаемая картина исчезла. Осторожно шаря руками, понял, что люк открыт полностью, и подтянулся за край.
Попал на какой-то чердак, не имея понятия ни о его размерах, ни о предназначении. Гулял холодный ветер, вроде бы слышался шорох бумаги, в глубокой туманной тьме ничего не было видно. Я на что-то наткнулся рукой, пробежался туда-сюда пальцами… Полированное дерево. Самый что ни на есть необыкновенный чердак – «убежище», как говорили в клубе. Гладкий прочный пол не скрипел. К счастью, на мне были туфли на мягкой подошве.
Тут я с ошеломлением понял глупость своего поведения. Чердак мог оказаться огромным: безумием было выслеживать без фонаря Джека Кетча, пока его жертва лежит внизу в пьяном сне. Может, свистнуть в свисток, чтобы Банколен прислал людей, которые прочешут чердак? Может быть…
Впереди забрезжил свет. Я все сидел на краю люка, куда мог упасть любой луч, и быстро пригнулся, отпрянув назад. Дело шло к развязке: нам предстояло услышать под дверью крадущиеся шаги убийцы, стук в ночи, бросить страшный взгляд на его лицо. О господи! Я обронил свисток! Рука нащупала в кармане халата только пачку сигарет… Упав на колени, я шарил вокруг, чувствуя себя припертым к стене. Вот! Свисток слабо звякнул под ногой. Тем временем ледяной холод крепчал. Конечно, тут должно быть окно, которое соответствует нижнему; и действительно, я стоял рядом с открытым окном… Снова свет. Если я правильно понял, он падал на дальнюю стену напротив меня, на ту самую, у которой этажом ниже стоял рояль и саркофаг.
Сначала почти незаметная светлая полоска веером разворачивалась на темном фоне. Свет сочился из стены. И в нем вырисовывался силуэт. Мужской? Нет, слишком неправдоподобно длинный. Он мерцал на кирпичной стене необъятной каминной трубы. Между стеной и трубой медленно открывалась дверь. Стараясь не попасть в веерное пятно света, я увидел тень мужчины, причудливую, невероятно высокую, пригнувшуюся под крышей чердака. Силуэт колыхался, словно мужчина трясся от смеха, но не доносилось ни звука. Острый нос, приоткрытый рот, прыгавшие плечи – все преувеличено. В игре света казалось, будто он в цилиндре. Но ведь это, конечно, не может быть Грэффин, которого я оставил внизу в пьяном беспамятстве. Обман зрения. Длинная тень раскачивалась в медленной пантомиме, как бы под неслышную музыку.
Кто-то рассмеялся. Свет погас.
Стоя у открытого окна, я чувствовал, как шею покалывают снежинки. Впрочем, времени на ерунду сейчас не было: необходимо полностью собраться с мыслями. Я шагнул вперед в темноте. В какой-то момент, сидя внизу в дозоре, я высчитал размеры большой комнаты в апартаментах аль-Мулька. Делая шаг за шагом, решил, что ширина находившегося прямо над ней чердака должна составлять шагов пятнадцать плюс еще четыре на ширину лестничной площадки. Теперь будет ясно, когда я доберусь до источника света. Каминная труба, видно ложная, потому что камин внизу расположен у другой стены. Если наткнуться на что-нибудь, можно наделать много шуму… Отсчитал семь шагов, восемь, девять, десять, одиннадцать, двенадцать, тринадцать, четырнадцать…
Вытянутая рука коснулась стены. Неужели я неправильно определил ширину в десять с лишним футов? Нет, видно, это какая-то другая стена: разница в пять шагов слишком большая. Двинувшись вправо, я наткнулся на кирпичную трубу. Она стояла на большом расстоянии от стены, футах в шести, имея соответствующую длину. Видимо, стена нижней комнаты и стена чердака не совпадают футов на десять, плюс еще шесть на каминную трубу. Вот и разгадка потайного номера! Праздный взгляд никогда его не заметит при свете. Если подняться по трапу, перед глазами окажется другая стена, никто не подумает про лестничную площадку внизу и сочтет размеры совпадающими. Только бродя в темноте, можно преодолеть обман зрения. Иными словами, потайной номер должен находиться сбоку. Он тянется на все четыре этажа здания, по всей длине огражден ложной стеной, с ложной каминной трубой в виде некой прихожей. Держась за край трубы, я направился к правой ее стороне, где должна быть потайная дверь. Какой-то звук привлек внимание – легкий звук беспечных шагов, слабевшее шарканье ног. Кто-то спускался по трапу. Я резко оглянулся. Потайная дверь была теперь хорошо заметна. Джек Кетч шел не на разведку, – он покинул логово. Где-то в черной пустоте мы с ним разминулись. Я упустил его. Не использовал шанс. Неужели он пошел за Грэффином? Я бросился к люку, смутно помня, где он находится. Оттуда безошибочно доносились шаги, спускавшиеся по лестнице на верхнюю площадку. Разумеется, Банколен не так глуп, чтобы оставить весь дом без присмотра! Его кто-то должен остановить. А тем временем… В отчаянии я совсем потерял голову. Я не справился, теперь не знал, что делать, а шаги с каждой минутой стихали. В иной момент я бы вскрикнул, когда рука, скользнув по каминной трубе, провалилась в пустоту. Джек Кетч оставил потайную дверь настежь открытой. Значит, должен вернуться, и теперь я стою на пороге его тайны. Голова горела. Из отверстия в стене трубы шел сырой смрадный запах, теплый воздух, кажется, какой-то слабый красноватый свет. Слышались и другие запахи – раскаленного железа, тошнотворно сладкого хлороформа. Дверь была целиком выложена кирпичом. Я нырнул в открытое пространство. Рука с пистолетом коснулась чего-то холодного, и я с отвращением вздрогнул. Это оказался подсвечник на столике у двери, потом я нащупал теплую свечу. Щелкнул зажигалкой, лежавшей в жилетном кармане.
Слабое пламя взметнулось, заплясали огромные тени. Я находился в просторной прихожей неимоверной высоты и никак не мог поверить, что это не страшный сон. Все кругом было затянуто складчатым черным бархатом, золотые арабески вились на свету. Драпировки съедены молью, обтрепались – роскошь поражена проказой. Под ногами поблескивал тот же зловещий черный с золотом рисунок. Запахи хлороформа и горячего железа чувствовались все сильнее…
Господи, какая жарища! Солнце как будто взбесилось, который день палит немилосердно, даром что сентябрь уже перевалил на вторую половину. В Краснодаре стоит такая погода, что впору вспоминать многочисленные теории глобального потепления. Правда, сосед по лестничной клетке, старенький пенсионер Петров, с которым повстречался утром, говорит, что в той же Москве сейчас весьма прохладно, да только кто в такое поверит? Вон как листву на деревьях скрутило. Прямо древний пергамент, такая пожухлая. Деревья в это время еще зелеными должны стоять, а вместо этого посмотри на них – какие-то бронзово-коричневые. И так везде, по всему городу. Разве что у водоемов еще остались небольшие островки зелени, а так весь город скоро в некое подобие Сахары превратится.
Пламя свечи отражалось в высоком зеркале в лепной золотой шелушившейся раме. Я увидел там и свое бледное отражение. Потрескавшиеся круглые газовые лампы свисали с люстры почти в восемнадцати футах над моей головой. Слева, где выступала ложная каминная труба, виднелось что-то вроде дивана, рядом с ним люк в полу. Справа дверь за портьерами вела в неведомые глубины, однако при таком слабом свете трудно было что-либо отчетливо разглядеть.
Поставив свечу на стол, я крепче стиснул пистолет и шагнул к двери справа.
Кто-то застонал.
Герман прищурил глаза. Черт, до чего же ярко светит солнце! Даже в тени и то смотреть больно: никакие защитные очки не помогают. Да и может ли помочь такая дешевка, как у него? Скорее вред от них. Вон по телевизору говорили как-то, что только дорогие очки могут спасти глаза… Еще бы сказали, где их бесплатно дают, эти дорогие очки. А когда в желудке вот уже три дня ни крошки не было, думать о зрении не приходится. Пожрать бы… да и об этом лишь мечтать остается. Хорошо еще, что родители не дожили до такого позора. Да и от женитьбы бог уберег. А ведь сколько соблазнов было… Это он сейчас безработный майор запаса, а еще несколько лет назад был вполне перспективным молодым летчиком. Имя Германа Александрова гремело в дивизии, да и сам командующий не раз отмечал успехи офицера. И было за что. Гера, как называли его друзья еще со школы, чувствовал самолет так, как иной и свое тело не ощущает. Самую сложную фигуру высшего пилотажа выполнял запросто, не задумываясь. Будто бы с детства этим занимался. Имел все высшие формы допуска на полеты в условиях минимума летной погоды. Вот только летать в последние годы не давали – нехватка топлива, запчастей, денег… да разве все причины перечислишь? А потом… Нет, что было потом, лучше не вспоминать. Да и что его вспоминать, вот оно, твое «потом», ставшее назойливым настоящим, похоже, что и будущим. Голодным и беспросветным.
Я замер на месте, дрожа от слабого неестественного звука, но не сумел определить, откуда он донесся. Может быть, из-за двери; возможно, из самого помещения. Я осторожно отодвинул черную с золотом дверную портьеру. Под прямым углом тянулся длинный сырой коридор, видимо во всю длину здания. Тут я четко различил шаги, шаркавшие в том коридоре из глубины логова…
Александров посмотрел на будку с ярко-красной лентой «Кока-кола» и тоскливо сглотнул. Какая там кока-кола, на хлеб бы денег найти. Но где их взять, работы нет, а занимать… не у кого. Это тебе не прежние времена, когда можно было забежать к соседу и разжиться до получки. Теперь такого нет. С этим рынком народ сильно изменился. Те, у кого есть средства, очень плохо понимают тех, кто их не имеет. Теперь и дружба-то от тех же финансов зависит. Богатые дружат с богатыми, неимущие – с голодными…
Значит, Джек Кетч не один. У него есть сообщник! Я точно знал и поклялся бы, что убийцы сейчас нет в потайном номере, это какой-то его сообщник… Шаркавшие шаги звучали громче, приближаясь к двери за портьерой. И вот раздался голос, плаксиво певший все громче:
– Где вы? Где… вы? – Слабый дрожащий вой несся среди зловещих стен: – Где… вы? – Жалобный плач слепой души, блуждающей в бесконечных коридорах ада.
Герман уже не раз подумывал о том, чтобы продать квартиру, оставшуюся ему от родителей, но вот куда потом податься? Где жить? Был, правда, вариант рвануть на Север или в Сибирь, купить недорогое жилье, но ведь и там нужна работа, а что он умеет? Кроме штурвала разве еще только баранку в руках держать обучен. Попробовал пристроиться в бригаду строителей, так характером не сошелся. Не умел глаза закрывать в нужный начальству момент. Заметил, что бригадир недоплачивает работягам, и врезал ему как следует. Ну и, как водится, оказался в дураках. Даже те, кого обманывали, его не поддержали. Нет, втихую, конечно, хвалили, руки жали, а вот выступить открыто, встать рядом… духу не хватило. Та же история повторилась и в таксопарке, где отказался давать долю руководству. Результат – увольнение. И не просто вышибли, а еще и негласный волчий билет прилепили. Сбросили информацию коллегам, и все, с тех пор ни один хозяин автопарка с Александровым даже разговаривать не хочет. Это и понятно: кому нужны скандалисты-правдоискатели?
Запах раскаленного железа приблизился на расстояние не больше фута. Чья-то рука шевельнула дверные портьеры, я вжался в обитую стену. В проеме в тусклом свете свечи появилась фигура, державшая в руке какой-то предмет, кончик которого светился зловещим бело-красным светом. И вновь в тишине прозвучал тоненький сдавленный крик:
Нет, если быть до конца откровенным, нельзя сказать, что уж совсем не было выхода. Кое-какие серьезные предложения были. В милицию предлагали идти, в пожарные… Первый вариант отклонил, потому что душа ну никак не принимала снова погоны, а вот форму пожарных примерил и носил целых четыре месяца. Но, так и не дождавшись зарплаты, ушел. Звали его и в школу преподавать географию, так ведь и там не платят. Да и вспыльчив Александров чересчур, трудно было надеяться, что выдержит и не отвесит подзатыльник какому-нибудь великовозрастному балбесу.
– Где вы? Где…
Я стремительно бросился, схватил эту фигуру за горло, швырнул к стене, сунул в живот пистолет. Ноги у нее дико вывернулись, раскаленная кочерга взлетела в воздух и упала.
Гера с надеждой посмотрел на подъезжающий трамвай. Может, кто-то из знакомых покажется. Чем черт не шутит, вдруг что-то да вылезет, проснется Фортуна и бросит на забытого ею летчика свой ленивый взгляд. Ведь было ж так однажды, когда удалось заработать, помотавшись по районам вместо школьного товарища Витька Черкасова. А тот, пока жена ждала его из командировки, со своей кралей в Лазоревское рванул, на море… И заплатил-то гроши, а все равно выручил. Вот так бы и сейчас… Должно же повезти наконец. Да нет, обязательно повезет, Герман это прямо нутром чувствовал. Именно сегодня, именно сейчас, с этим трамваем…
– Тихо! – приказал я. – Тихо, Тедди!…
Нет, видимо, предсказатель он никудышный. Трамвай отошел, а знакомых что-то не появилось. Единственное, что увидел Александров, когда трамвай отъехал, был неведомо откуда взявшийся на противоположной стороне улицы внушительный темно-вишневый, с тонированными до непрозрачности стеклами, микроавтобус. Машина была явно дорогая и мощная, скорее всего американского производства. «Додж», – решил про себя Герман и, хотя понимал, что уж здесь-то ему точно ничего не обломится, от окна не отошел.
Испуганное бормотание смешивалось с моим тяжелым дыханием. Огонь свечи падал из-за моего плеча на искаженное лицо с открытым в испуге ртом, отчего обнажились десны. Он всхлипывал, глаза затягивались пленкой, точно у рыбы. Из-под моей руки ему на шею текли с волос струйки липкого бриолина. Я пригвоздил его к стене, как распятого ребенка. Раскинув на черно-золотом фоне руки и ноги, он неотрывно смотрел на меня. Паленый запах указывал, что добела раскаленная кочерга прожгла ковер. Тедди! Я трясся в холодном поту, видя по остекленевшим выпученным глазам, что чуть не придушил его насмерть. И заговорил, как нянька, шепча слова, дико звучавшие в этом диком месте.
– Только пикни, Тедди, – шептал я, снова ткнув в живот пистолетное дуло.
Водительская дверца распахнулась, и из кабины выпрыгнул высокий худощавый парень. Тут же хлопнула вторая дверца, и с другой стороны микроавтобуса показалась загорелая крашеная блондинка. Длинные, ровно подстриженные волосы закрывали половину спины и были схвачены вверху узкой лентой. На вид девушке было лет двадцать пять. Короткий топик подчеркивал небольшую, явно не стесненную бюстгальтером грудь, а сквозь бежевые обтягивающие брючки просвечивала светлая микроскопическая полоска трусиков. Завершали образ этой явно не комплексующей бизнес-леди почти незаметные босоножки на высоком каблуке.
Потом медленно опустил, ослабил хватку на горле. Стало быть, полоумный парень, сообщник Джека Кетча, раскалил железо для чудовищной пытки. По-прежнему держа Тедди за горло, я попятился в дверь между портьерами, держа пистолет наготове.
Приехавшие обменялись несколькими словами и быстро направились к углу здания, где, согласно вывеске, должен был находиться пункт обмена валюты. Дверь распахнулась, и незнакомцы вошли внутрь.
И успел как раз вовремя. Из полуоткрытой двери в логово, обложенной кирпичами, донесся деревянный скрежет и глухой стук. Кто-то закрыл чердачный люк. Джек Кетч возвращался в убежище.
Александров, отметив по себя, что мужчина явно не страдает галантностью – войдя первым, он даже не подумал придержать дверь для дамы, – вздохнул и отвернулся. Что ему до чьих-то проблем с валютой и воспитанием, когда у самого в кармане ни копейки? Черт его знает, зачем ему все это – и образование, и воспитание, и порядочность, если в доме жрать нечего? И продать тоже. Мебель – старая, никому не нужная рухлядь, телевизор – ламповый мастодонт, который если кто и купит, так только разве что музей. Даже бутылок пустых нет. Те, что были, давно сдал, а до того, чтобы ходить по улицам и подбирать чужие, еще не докатился. Лучше уж и вовсе не жить…
Приоткрыв портьеры, я затаился в ожидании в мерцающем свете. Видел даже пламя его свечи за выступом стены, который загораживал выход. Колеблющийся на сквозняке огонь отбрасывал быстрые тени на черно-золотую обивку. Призрачный свет освещал единственный путь Джеку Кетчу. Его шаги уже приближались к дверям. Мне хотелось выстрелить, закричать, лишь бы положить конец медленному, сводившему с ума топоту. Ковер дымился, по кромке бегали крошечные язычки…
Герман проводил взглядом пассажиров очередного трамвая. И здесь пролет. Ни одного знакомого. Безнадежный взгляд Александрова обратился снова к обменнику. Парочка уже вышла, но, по-видимому, у них ничего не получилось. Вид у обоих был расстроенный, они старательно вертели головами, высматривая, нет ли поблизости еще одного места, где можно поменять деньги. Но пункта не оказалось, вместо этого к молодым людям подошел светловолосый мужчина с небольшой кожаной сумочкой-барсеткой в руках. Мужчина показал рукой на дверь и что-то спросил. Блондинка отрицательно мотнула головой и отвернулась. Ее взгляд скользнул по Герману, прошел мимо, но затем вдруг вновь вернулся назад. Летчику показалось, что незнакомка заинтересовалась им, но он тут же отогнал эту мысль: слишком уж непривлекательно он, должно быть, выглядит, чтобы им могло заинтересоваться такое удивительно эффектное создание.
Он ближе подошел к двери, я почувствовал в груди жжение. Вошел…
Спутник девушки продолжал между тем разговаривать со светлоголовым. Слов Александрову было не слышно, да он особо и не интересовался, в чем там дело, но ведь заняться все равно больше нечем, почему бы и не посмотреть. Приезжие о чем-то спорили. Худощавый пытался что-то доказать блондинке, но та стояла на своем. Наконец она не выдержала и, махнув рукой, заговорила со светловолосым. Тот утвердительно кивнул головой, полез в барсетку и, достав оттуда внушительную пачку денег, помахал ею перед собеседниками. Худощавый удовлетворенно кивнул и вытащил из кармана серо-черные купюры.
В свечном свете замаячила высокая фигура, лицо оставалось в тени, плечо вздернуто. Да, лицо оставалось невидимым, но я видел длинные белые пальцы, когтями впившиеся в грудь. Он как-то покачивался, ловя малейшие звуки опасности. Напряжение дошло до предела. Под моей ногой скрипнула половица. Он резко повернулся…