Его преподобие согласился немедленно и с явным удовольствием. И тут же требовательным тоном поинтересовался у сержанта, не трогал ли кто-либо здесь чего-нибудь руками. Пусть даже случайно. Затем горделиво осмотрелся, глубоко вдохнул воздух – совсем как знаменитый, нет, очень знаменитый охотник, уверенно идущий по горячему следу, – и неторопливо направился по лужайке к гостевому домику. Остальные без каких-либо возражений последовали за ним.

— Ты его об этом не предупредил? — поразился Денис.

Гостевой домик находился на южной окраине парка, посреди небольшой, но довольно густой рощицы, что придавало ему слегка заброшенный и по-своему даже зловещий вид. А прямо за ним рос громадный дуб… И хотя сам жилой комплекс изначально задумывался, скорее всего, как довольно простое и совершенно непритязательное архитектурное творение, местные гении с завидным постоянством внесли в него свои соображения, прямым и самым наглядным результатом чего стала чудовищная смесь всех мыслимых и немыслимых стилей, «взглядов», настроений… Хотя при этом все окна здания – даже чердачные – были надежно защищены выпуклой железной решеткой во французском стиле.

— А нас с тобой кто-нибудь предупреждал? — Авденаго пожал плечами. — Да если бы мы знали, насколько это опасно, мы бы в жизни не стали ничего уничтожать… Я бы точно не стал. А уж этот, — он покосился на мертвого Дерягина, — тем более. Он очень дорожил своей шкуркой. Наверняка и погиб из-за этого. Был бы отпетым, как ты или я, — ничего бы с ним в Истинном мире не сделалось.

В самой середине дома вдоль ограждения верхнего балкона на западной стороне Донован ясно увидел квадрат все еще слегка приоткрытой стеклянной двери, через которую, очевидно, и скрылся тот самый, пока еще неизвестный убийца. Сначала на балкон нижнего этажа, а уж оттуда…

— Слушай, Авденаго, тебе не кажется странным, что вот тут человек лежит мертвый, а мы с тобой как ни в чем не бывало… — начал было Денис.

Авденаго покачал головой.

Епископ деловито вышагивал впереди группы по краснокирпичной дорожке, которая у самого дома раздваивалась и шла вокруг него. Вдруг он резко остановился, и всего метрах в двадцати, справа от дорожки они увидели фигуру какого-то человека, стоящего на коленях и внимательно вглядывающегося во что-то на земле. Чуть не воскликнув торжествующее «Ага!», епископ торопливо подошел к нему.

— Мы столько уже мертвецов повидали! Почему этот должен нас как-то пугать? Он что, какой-то особенный? Труп как труп.

– Но это же мои туфли! – протестующе воскликнул человек, резко подняв голову. – Смотрите! Вы только посмотрите! Это же, черт побери, след моих собственных туфель!

— Ну, он все-таки наш, питерский, — объяснил Денис.

Авденаго посмотрел прямо ему в глаза:

Глава 5

— Ты ведь тоже ничего не чувствуешь.

След чьей-то ноги

– Доброе утро, Морли, – невозмутимым тоном произнес епископ. – Господа, позвольте мне представить вам мистера Морли Стэндиша. Сына полковника Стэндиша… Простите, Морли, что у вас там за странная проблема со следами туфель?

Молча кивнув в ответ, Морли Стэндиш поднялся, неторопливо отряхнул брюки. Серьезный, плотного сложения, лет тридцати пяти – более молодая и куда более привлекательная копия своего отца. Несколько массивное, но отнюдь не лишенное привлекательности лицо, густые, загнутые по краям вверх усы… Свободная, спортивного покроя темно-серая куртка и черный галстук наглядно показывали окружающим, что он помнит и искренне почитает покойного отца своей невесты. Возможно, одежда даже служила цели создания некоего образа правильного, открытого, искренне верующего человека среднего достатка, обладающего надежным положением в обществе и при этом не лишенного чисто британского чувства юмора, что в старой доброй Англии во все времена считалось важным.

— Может, у меня потом начнется афганский синдром, почем ты знаешь.

– Я, кажется, что-то выкрикивал? – выждав вполне естественную в его положении паузу, спросил он. Причем сам Донован-старший не мог бы с уверенностью утверждать, чего было больше в его блестевших глазах: злости или юмора? – Скажите, а у вас такое когда-нибудь бывало? – продолжил Морли, не дождавшись ответа на свой первый, хотя и не совсем прямой вопрос. – Когда вас застают вот так совершенно врасплох и вы, не думая, чисто рефлекторно выкрикиваете то, о чем вы только что думали? – Видимость улыбки медленно сползла с его лица. – Мерч сообщил мне, сэр, что и вам, и моему отцу все об этом уже известно. Плохо, сэр, очень даже плохо… Я телеграммой уже сообщил Бетти. Чтобы она узнала об этом до того\", как новости появятся в газетах. И конечно, постараюсь обо всем позаботиться. Лично! Однако Мерч также сказал, что вы, скорее всего, обратитесь за помощью в Скотленд-Ярд, и, значит, до их прихода тело никому нельзя трогать, так ведь? Если эти господа, – он бросил внимательный взгляд на Донована и доктора Фелла, – если они именно оттуда, то, надеюсь, осмотр не займет слишком много времени, после чего мы позволим гробовщику заняться своими печальными, но, увы, необходимыми делами.

— Не начнется, — заверил его Авденаго. — Потому что ты сражаешься за свою землю. И вряд ли эта война скоро закончится. Синдром начинается после окончания войны, в условиях тотального мира и всеобщего процветания. Приходит такой чувак в камуфляже и начинает громить глянцевый супермаркет…

Епископ кивнул. Практичность Морли Стэндиша ему явно пришлась по душе.

— Знаешь, меня немного пугает, что я такой бесчувственный, — признался Денис.

– Да, вы абсолютно правы, – пожав плечами, подтвердил он. – Позвольте вам представить доктора Фелла, которого… хм… которого мой добрый друг, старший инспектор Скотленд-Ярда, прислал сюда с целью помочь нам и нашему расследованию. – Он кивнул в сторону доктора, который в свою очередь вполне дружелюбно улыбнулся Стэндишу. – Ну а это мой сын Хью, о котором вы, полагаю, уже слышали… Что ж, теперь очередь за вами, доктор. Не возражаете?… Отлично. Тогда, может быть, пройдем сразу в дом? Где мистер Стэндиш, не сомневаюсь, полностью и достаточно подробно сообщит нам все, абсолютно все имеющие или способные иметь самое непосредственное отношение к данному делу факты.

— Обычный инстинкт самосохранения, — отозвался Авденаго. — Ну так если ты не против, я заберу пергамент и этого парня. Ну и себя самого, конечно, тоже прихвачу.

Доктор Фелл, слегка хмыкнув, ткнул большим пальцем в сторону дома:

Солдаты из обеих полусотен садились на лошадей. Телеги с ранеными были готовы отправляться, Гархадан уже подносил рожок к губам, чтобы дать своей полусотне сигнал выступать.

Эвремар махнула Денису рукой.

– Кстати, а этот ваш слуга… он сейчас тоже там?

— Мне пора, — сказал Денис троллю.

— Бывай, Денис.

Стэндиш остановил на нем взгляд, в котором безошибочно читалось тщательно скрываемое удивление. Вообще-то он, судя по всему, ожидал, что правосудие будет представлять не кто иной, как молодой Донован, однако тот факт, что этим самым «большим начальником» оказался довольно пожилой и неуклюже толстый доктор Фелл, привел его в заметное смятение.

— Бывай, Авденаго…

На очень короткое время Денису стало грустно, потому что он больше никогда не увидит ни Авденаго, ни Евтихия… Но мгновение прошло, и Денис тоже сел в седло. Он кивнул эльфийской лучнице, и резкий звук рожка разнесся над долиной.

– Да, да, он тоже там, – подтвердил Морли. – Что ж, тогда пойдемте внутрь. Кстати, имейте в виду, что повар Ахилл наотрез отказался оставаться в доме. Считает, что после всего случившегося в доме хозяйничают призраки. А вот Сторер, то есть тот самый дворецкий, о котором вы только что упомянули, будет здесь ровно столько, сколько нам потребуется для окончательного разрешения дела.

– Хорошо, хорошо, вот только спешить нам некуда, – непринужденно заметил доктор Фелл и указал рукой на ступеньки, ведущие к боковому входу на веранду. – Присаживайтесь, пожалуйста, мистер Стэндиш. И устраивайтесь поудобнее. Кстати, вы курите?

– Послушайте, – недовольно перебил его епископ. – Может быть, мы лучше пройдем в дом, а уж там…

– А-а, ерунда! – отмахнулся от него доктор Фелл. – Да и к чему нам такие церемонии? – И первым подал пример, грузно присев на стоящую напротив декоративную скамейку.

Увидев это, Морли Стэндиш тоже мрачно, вернее, «с выражением крайней мрачности» присел на ступеньки крыльца, вздохнув, достал из кармана куртки трубку… Какое-то время все молчали, затем доктор Фелл, вдоволь натыкавшись концом трости в кирпичную стену дома и наконец-то отдышавшись от довольно значительных усилий, потребовавшихся ему, чтобы опустить свое мощное тело на низенькую скамейку, проговорил:

– Скажите, кто, по-вашему, убил Деппинга, мистер Стэндиш?… У вас есть точное представление? Или, допустим… ну, просто хотя бы чисто предположение?

Глава восьмая

При первых же звуках такого в высшей степени неординарного начала епископ с мрачным видом скрестил руки на груди. Вроде бы он здесь совсем ни при чем, будет только судить и осуждать. Это выглядело тем более нелепо, что сам доктор Фелл, неимоверно крупный и с отсутствующим взглядом, равнодушно сидел на скамейке, прислушиваясь к щебету птиц в кроне деревьев прямо за ним. Морли Стэндиш бросил на него пристальный взгляд.

— Завтра увидим Калимегдан, — сказал Авденаго. Он выпрямился и весело посмотрел на Евтихия. Авденаго разводил костер: дул на уголек, подкладывал тонкие веточки.

Евтихий ощипывал птицу, которую они ухитрились сегодня поймать.

– Простите, но ведь особых сомнений в этом вроде бы нет, так ведь? – не скрывая удивления, ответил он вопросом на вопрос. – Этот парень, который столь неожиданно явился к нему со странным визитом… Тот самый, как все говорят, с явным американским акцентом. Кажется, его зовут… – Он нахмурился и обвел всех вопросительным взглядом.

— Ты и вчера так говорил, — заметил Евтихий.

– Спинелли, – самодовольно усмехнувшись, помог ему епископ. – Его зовут Спинелли.

— Может, Калимегдан — кочующий город? — предположил Авденаго. — Чем ближе мы к нему подходим, тем быстрее он от нас уезжает?

– Да успокойтесь же вы, наконец! – недовольно пробурчал доктор Фелл, заметно побагровев. – Вообще-то расследование поручено мне. Не вам, заметьте, а мне!

— А может быть, ты просто плохо знаешь дорогу, — сказал Евтихий.

Морли Стэндиш подскочил на месте с на редкость озадаченным и даже возмущенным выражением лица.

Огонь затрещал, схватив сразу всю растопку разом. Авденаго самодовольно произнес:

– Значит, вы сами знаете его имя, так ведь? Что ж, это мне кое о чем напоминает… Епископ Донован был прав. Будь у нас побольше здравого смысла послушать его сразу же, когда он в самый первый раз рассказал нам о том парне, очень может быть, что все это никогда и не произошло бы. Особенно учитывая на редкость положительные качества моего отца… – Он чуть заколебался. – Ладно, не обращайте внимания. Конечно, мы могли бы это предотвратить. – Он снова поколебался, затем все-таки добавил: – Скорее всего…

— Это потому, что я туда плюнул. Троллина слюна ужас какая жгучая.

– Да, да, интересно… это на самом деле очень интересно, – задумчиво протянул доктор Фелл. – Ну и какие же следы его конкретного присутствия вам удалось обнаружить сегодня? Ведь, как я полагаю, Спинелли пока еще не выследили? Или я не прав?

— Ты не тролль, — возразил Евтихий.

– Нет, нет, сэр, конечно же правы. Насколько мне известно, пока еще нет, не выследили. Впрочем, мы с инспектором Мерчем не виделись с самого полудня.

Авденаго растянулся у костра, заложил руки за голову.

– Хм… Итак, мистер Стэндиш, если этот Спинелли на самом деле убил вашего, простите, потенциального тестя, то зачем же, позвольте поинтересоваться, ему это понадобилось? Какая, скажите, пожалуйста, связь может существовать между прилежным, безобидным пожилым джентльменом вроде Деппинга и известным американским шантажистом, который умудрился столько лет отсидеть не где-нибудь, а в самых знаменитых тюрьмах Соединенных Штатов?

— Когда нас с Мораном захватили охотники на троллей, не очень-то они интересовались, тролль я или нет, — заметил он.

Молодой Стэндиш сначала раскурил трубку, неторопливо загасил спичку и только затем сказал:

Евтихий отложил очищенную птицу. Он ждал, пока огонь прогорит, чтобы образовались угли.

– Послушайте, мистер… э-э… простите… ах да, доктор Фелл, а почему вы спрашиваете именно меня? Ведь мне известно не более чем… скажем, моему отцу. Почему же меня?

— Расскажи про Морана, — попросил он.

— Моран — самодур, и тебе с ним лучше не встречаться… А Деянира едва не задохнулась, когда ее вышвырнуло из Истинного мира, — прибавил вдруг Авденаго. — Нитки забили ей рот и нос, обмотались вокруг шеи… Город, который она разрушила, уничтожив гобелены, чуть не убил ее напоследок. Она единственная из нас, к кому Моран относится хоть с каким-то уважением. — Он поймал на себе настороженный, благодарный взгляд Евтихия и прибавил: — Но у нее нет хвоста, понимаешь? В моих глазах она вопиюще неполноценна.

Евтихий молча уставился в костер.

— Скучный ты, — заключил Авденаго, устраиваясь поудобнее.

– Почему именно вас?… Ну, например, потому, что вы наверняка обсуждали это с миссис Деппинг. Или нет?

Вместо ответа Евтихий положил в костер большую ветку, и огонь доплясал до самых небес.

После долгой паузы Авденаго заговорил снова:

– Ах вон оно что, – медленно протянул Морли. И буквально в упор посмотрел на доктора. – Вообще-то это то, что называется «чисто личным вопросом». На который, как вам ни покажется странным, совсем нетрудно ответить… Бетти, то есть, простите, миссис Деппинг, практически вообще не знала своего отца. Равно как и свою родную мать. Ведь она с семи-восьми лет находилась в женском монастыре Триеста. А затем ее перевели в один из известных французских приютов, охраняемых более тщательно, чем самые секретные правительственные заведения Европы… Когда ей исполнилось восемнадцать, она не выдержала… такой уж характер… и, как ни странно, совершила побег. Громкий побег! Который в то время наделал, надо сказать, немало шума… – На лице Морли Стэндиша впервые за все это время появилось выражение некоторой неуверенности – он вдруг… усмехнулся. – Убежала! Вы только представляете себе, убежала?! Вот это да!… – Он возбужденно подергал себя за кончики усов, размашисто хлопнул руками по ляжкам. – Ну а затем этот старый придурок… Простите, все дело в том, что мистер Деппинг разрешил ей жить вместе со специально нанятой для этих целей «подружкой» в Париже. Все это время они встречались крайне редко, но зато Бетти регулярно писала ему по какому-то адресу в Лондон. Лет пять тому назад, когда ей было что-то около двадцати, он вдруг снова объявился на ее горизонте и объявил, что решил отойти от всех дел. Самое смешное заключалось в том, что, хотя его всегда беспокоило, как складывается ее судьба, нет ли у нее каких-либо неприятностей, он никогда не предлагал ей жить вместе… – Морли Стэндиш выпрямил спину, немного помолчал, затем, как бы не совсем охотно продолжил: – Послушайте, надеюсь, вам не потребуется все это повторять, так ведь? Конечно же, мне об этом известно несколько больше, чем моему отцу, это факт, который, в общем-то, нет особой нужды скрывать, но тем не менее…

— Жил однажды тролль, и его звали Савирант.

— Мне не нравится имя «Савирант», — перебил Евтихий. — Оно какое-то нарочитое.

– Да, все это невольно наводит на некоторые мысли, доктор, вы не находите? – Уголки губ епископа выразительно опустились вниз. – Очень даже наводит… Кстати, мне на память приходит аналогичный случай, имевший место в Риге в… да, да, именно в 1876 году, и другой в Константинополе в 1895-м, и третий в… хм… в Сан-Луисе в 1909-м…

— Ну, тогда его звали Иелиан, — покладисто согласился Авденаго. — Про Иелиана эту историю тоже рассказывают… У него была жена, ее звали Сераф. Нет, «Сераф» мне самому не нравится, похоже на «жираф».

— А что такое «жираф»? — спросил Евтихий.

Авденаго махнул рукой:

— Ладно, пусть будет Сераф. Хотя, возможно, ее звали Кассандра. Все было бы проще, если бы речь шла о Савиранте, но уж коль скоро мы заговорили об Иелиане, впору ожидать чего угодно.

– Да, география у вас что надо, – не скрывая восхищения, заметил доктор Фелл. И тут же снова перевел внимание на Морли Стэндиша: – Скажите, а чем, собственно, этот Деппинг занимался?

Евтихий сказал:

– Точно не знаю, но, кажется, чем-то в лондонском Сити.

— Конечно, Кассандра была сварливой.

— Все троллихи сварливы, это придает им сексуальности, — заявил Авденаго. — Сварливая женщина всегда желанна, даже если ее зовут Сераф. А хвост у нее был тощий и сильно загибался кверху, поэтому она носила специальный чехольчик, который вышивала еще в девичестве.

– Вот как? На самом деле? Забавно, забавно, – хмыкнул доктор Фелл. – Забавно то, что, когда человек хочет произвести впечатление некоей, так сказать, «бесцветной респектабельности», он, как правило, говорит, что занимается чем-то именно в лондонском Сити… Ну а почему в таком случае у Деппинга была здесь плохая репутация?

— А кулаки у нее были тяжелые, и она частенько била Иелиана, особенно если он приходил к ней пьяный и не мог дать сдачи, — добавил Евтихий.

Манеры молодого Стэндиша заметно переменились, будто ему вдруг почему-то стало очень неудобно и потребовалось защищать им же сказанные слова. Совсем как его отцу.

— И вот однажды, — подхватил Авденаго, — Иелиан решил проучить свою сварливую жену, а это и непросто, и опасно, ведь речь идет не о какой-нибудь остроухой, а о самой настоящей троллихе. Притворился Иелиан пьяным и зовет нетвердым голосом: «Сераф! Сераф!»

– Плохая репутация? – переспросил он. – Плохая репутация? Что именно, сэр, вы имеете в виду?

Авденаго замолчал.

Последовала довольно долгая пауза, во время которой доктор Фелл молча – нет, скорее задумчиво – покачивал головой, не спуская с молодого Стэндиша вполне благожелательного взгляда.

Евтихий пошевелил костер, добавил еще пару веток. Оба путешественника были голодны, но оттягивали трапезу, не желая все испортить недостойной поспешностью. Птице надлежало зажариться на хороших углях, а не абы как, иначе ее гибель будет совершенно напрасной.

Наконец Морли Стэндиш решился нарушить в общем-то несколько затянувшееся молчание.

— «Сераф! Сераф!» — выкрикнул Авденаго, когда молчать ему надоело. — Так он звал ее, а сам прикидывал: вот войдет она, думая, что он слишком пьян, чтобы дать ей сдачи, и начнет его волтузить… Тут-то он и покажет ей, на что способен тролль, если он трезв и полон силы!

– Э-э… – прочистив горло, решительно и по-своему даже негодующе произнес он. – То есть я хотел спросить, сэр, что именно заставляет вас считать, что у него здесь была плохая репутация?

— И что случилось? — спросил Евтихий. — Она пришла на зов?

– Ну, судя по всему, так считает по крайней мере один человек, чего не опровергает даже такой ярый защитник мистера Деппинга, как ваш собственный отец. Да и вы сами, между прочим, буквально несколько минут назад назвали его старым придурком, разве нет?

— Еще как пришла, да не одна, а с Кассандрой! — ответил Авденаго живо. — И как они вдвоем набросятся на бедного Иелиана! «Ах ты, изменщик! — кричит Сераф. — Ты думал, мы с Кассандрой не подруги? Она мне все рассказала, и как ты обижаешь ее, и как ты ей изменяешь со мной! Вот тебе, вот тебе, вот тебе!»

— Погоди-ка, а разве его жену не Кассандра звали? — перебил Евтихий.

– Нет! – торопливо возразил Морли. – Я хотел сказать только то, что… Достоинство достоинством, однако нужно всегда стремиться смотреть на вещи непредубежденным взглядом! Если мистера Деппинга здесь и недолюбливали или считали несколько странноватым, то только из-за его пристрастия к девушкам возраста не старше моей сестры. А ведь ему было уже за шестьдесят! Может быть, его понятия галантности были для окружающих, мягко говоря, не совсем обычными, но это все равно объяснялось его некоторой, с позволения сказать, чопорностью, прилежанием, разборчивостью в связях ну и тому подобными качествами… Хотя некоторым его поведение и казалось в каком-то смысле даже не совсем приличным… – Освободившись наконец-то от заметно мучивших его эмоций, причем так уверенно, будто пересказывал давно и хорошо выученный урок, молодой Стэндиш крепко сжал трубку зубами и, не скрывая явного вызова, посмотрел на доктора Фелла.

– Значит, старый распутник, только и всего? – с искренней усмешкой поинтересовался доктор. – И при этом вряд ли от него был какой-нибудь серьезный вред, я не ошибаюсь?

— Как бы ее ни звали, а она привела подругу, которая была любовницей Иелиана, и они вдвоем накинулись на беднягу, и тут уж совсем не помогло ему то, что он был трезвый… Вот пытается он отбиваться и объясняет двум разъяренным мегерам, что ничего дурного в виду не имел, а лишь перепутал двух женщин, потому что они были сестрами-близнецами…

Выражение лица Морли Стэндиша чуть смягчилось.

— Разве Сераф имела сестру-близнеца? — удивился Евтихий.

– Благодарю вас, – с заметным облегчением произнес он. – Честно говоря, я весьма боялся, что вы воспримете все это… ну, как бы это поточнее сказать… чересчур серьезно. Вред? Господи ты боже мой, ну конечно же нет! Хотя многих он действительно раздражал. Причем иногда очень сильно… Особенно Хэнка Моргана. Что, знаете, даже несколько удивительно, поскольку кого-кого, а уж Хэнка никак не назовешь человеком ограниченных взглядов. Скорее всего, его крайне раздражала абсолютная педантичность мистера Деппинга. Например, он всегда говорил как школьный учитель математики… Как раз в то самое утро, когда мы все узнали, Хэнк, Маделайн, моя сестра Патриция и я играли в теннис. Двое на двое. Корты совсем недалеко отсюда, поэтому дворецкий Сторер быстро прибежал к нам, сжимая в руке телеграмму, извещавшую о скоропостижной смерти мистера Деппинга. Прямо у себя в кабинете. Помню, Хэнк тогда только и сказал что-то вроде «Господи, вот не повезло бедняге!» и все-таки сделал подачу…

— Да, и ее звали Кассандра… Но тут дверь в дом Иелиана растворилась, потому что тролль забыл запереть ее, и любой мог ее открыть, кому захочется… И входит Савирант.

Доктор Фелл замолчал. Причем довольно надолго. Солнце начало уже опускаться за деревья рощицы, багрово-выразительно подсвечивая уродливые очертания гостевого домика.

— Он был братом-близнецом Иелиана? — уточнил Евтихий.

– К этому мы еще успеем вернуться, – наконец заметил он, раздраженно махнув рукой. – Итак, теперь, полагаю, настало время пройти в дом и взглянуть на тело… Но прежде не откажите в любезности повторить, что именно вы произнесли, когда прибыли сюда: кажется, что-то вроде «Черт побери, это же следы моих туфель», так ведь? То есть вы рассматривали… – И он небрежным жестом ткнул концом трости в сторону кирпичной дорожки около ступенек крыльца.

— Нет, он был просто Савирантом, хоть поначалу мы его и отвергли. Ты что, совсем не слушаешь историю? Для кого я рассказываю? — рассердился Авденаго. — Савирант был мужем Сераф.

Все это время, сознательно или сам не понимая того, Морли Стэндиш вроде бы равнодушно болтал своей крупной ступней прямо над пучком травы около крыльца. Затем вдруг встал. Нахмурился:

— Мужем Сераф был Иелиан, — поправил Евтихий.

– Следы, сэр. Причем следы, которые были сделаны одной из моих туфель! Спрашивается, зачем?

— Может быть, он перепутал близнецов, когда вступал в брак? — предположил Авденаго. — Это немудрено, ведь Сераф была как две капли воды похожа на Кассандру… Увидел Савирант, как его жена бьет Иелиана, и сразу понял, что дело нечисто, ведь просто так троллиная женщина не станет бить мужчину-тролля. Только если он ее муж или любовник, или кровный враг — только в этом случае она поднимет на него кулак. Взревел тут Савирант страшным голосом: «Измена!» — и накинулся на дерущихся. Вот так сцепились они клубком и били друг друга, пока не утомились.

Епископ, который в течение всей беседы вежливо, но безуспешно пытался увидеть, что, собственно, скрывалось за болтающейся туда-сюда ногой, решительно прошел вперед и наклонился над отчетливо отпечатанным следом туфли с глубокой, как минимум сантиметра в три-четыре, царапиной на подошве ближе к пятке.

— А у них были дети? — спросил Евтихий.

– Понимаете, вот что, собственно, произошло, – явно чего-то смущаясь, попытался объяснить случившееся молодой Стэндиш. – Ведь вчера вечером шел сильный дождь. Нет, скорее даже была мощная буря, после которой обычно не бывает следов. Все смывает. А вот этот оказался под прикрытием ступенек… Послушайте, ну не надо на меня так смотреть! Я его не делал! Лучше посмотрите вот сюда… – Он резко повернулся и аккуратно поставил свою ногу прямо в отпечаток на земле.

— Целое море детей, — охотно ответил Авденаго. — И при том все эти дети были похожи друг на друга, потому что их родили близнецы, а мужьями их тоже были близнецы…

— Ты ведь говорил, что Савирант и Иелиан близнецами вовсе не являлись? — напомнил Евтихий.

– Только, ради всего святого, Морли, постарайтесь не испортить этот след, – как можно вежливее, хотя и с явным трудом сдерживая свое нетерпение, попросил епископ. – Кстати, вас не затруднит чуть отойти в сторону? Благодарю вас. Видите ли, раньше мне не раз приходилось работать со следами… Хью! Будь добр, подойди, пожалуйста, сюда и помоги мне… Да, думаю, нам повезло, джентльмены. Крупно повезло. А знаете, доктор, глина лучше всего сохраняет истинную форму следов. Вот песок или снег, в отличие от общепринятого заблуждения, те совсем наоборот – в этом смысле практически бесполезны. О чем, господа, в свое время не раз говорил признанный мировой авторитет в области полицейского сыска заслуженный доктор Ганс Гросс. Поступательное движение ноги вперед в песке, например, неизбежно удлиняет естественный размер следа ноги, скажем, от сантиметра до двух. Это в длину. А вот в ширину… Морли, простите, вас не затруднит отойти чуть в сторонку?… – Он натянуто улыбнулся. – Нам надо обязательно сохранить эту интереснейшую и, главное, конкретную улику для инспектора Мерча. Само собой разумеется, когда он вернется.

— Ну конечно, не являлись, — ответил Авденаго, — потому что это был один и тот же человек.

– Инспектор Мерч уже видел это, – сказал молодой Стэндиш, с недовольным видом вынимая ногу из отпечатка следа. – Видел. Вместе с Хэнком Морганом он сделал гипсовый слепок и отправил его куда надо. Я, конечно же, знал об этом, но вплоть до сегодняшнего утра почему-то даже не подумал поинтересоваться…

Он зевнул, потянулся, выгибаясь на земле, уставился в звездное небо.

– Ах вон как… – задумчиво произнес епископ. Он остановился, потер подбородок. – Да, да, конечно же. Осмелюсь заметить, работа молодого Моргана. А жаль. Очень жаль!

— Все троллиные сказки такие? — спросил Евтихий, поглядывая на своего бывшего господина.

Морли бросил на него внимательный взгляд:

Авденаго покосился на него:

— Нет, только те, которые рассказывают детям… Я ведь для того и отправился в набег на ваши деревни, знаешь?

– Вот именно, жаль. Вы правы, да, да, правы… очень жаль! – Причем голос его звучал не просто нервно, а даже раздраженно. Чего он, похоже, и не собирался скрывать. – Послушайте, но ведь внешне все вроде бы сходится. Я здесь единственный человек, у которого точно такой же размер обуви, разве нет? Мало того, я сам вполне могу точно и безошибочно идентифицировать ту самую пару туфель… Готов на Библии поклясться, вчера вечером лично я не слонялся здесь без дела. Или по тому самому делу, которое вы, очевидно, вполне можете иметь в виду. Вы же сами видите, следы совершенно свежие. Интересно, уж не считает ли инспектор Мерч…

— Ради сказки? — удивился Евтихий.

– Интересно, как вы можете определить те самые туфли? – Голос доктора Фелла прозвучал так спокойно и естественно, что Стэндиш невольно остановился.

— Атиадан обещала мне ребенка, — ответил Авденаго и тихо засмеялся. — Ты этого еще не понял?

* * *

– По отметинам на пятке. Это та самая пара, которую мне пришлось выбросить… – Стэндиш отодвинул шляпу назад. – Чтобы понять это, надо знать мою мать. Она, конечно, самая лучшая мать во всем мире, но у нее время от времени случается… как бы это поточнее сказать… что-то вроде приступов. Например, стоит ей только услышать по радио о новом виде еды, и нам приходится есть это до, простите, тошноты. Ну а если она узнает, скажем, о новом лекарстве от любой, не важно даже какой, болезни, то начинает свято верить в то, что все мы страдаем именно от этого заболевания… Так вот, не так давно она прочитала в журнале статью, посвященную обуви. Под названием «Зачем становиться жертвой обувщиков?». В ней весьма подробно и убедительно говорилось, что ради спасения семейного бюджета надо всегда покупать резиновые каблучки и ставить их на место старых, когда они начинают заметно изнашиваться. Статья произвела на маму настолько сильное впечатление, что она тут же заказала в городе резиновые каблучки в поистине огромных количествах. Буквально тысячи! Столько резиновых каблучков, поверьте, мне не приходилось видеть никогда в жизни… Они завалили весь наш дом. Попадались везде, даже там, где их трудно было ожидать увидеть. Например, в медицинском шкафчике в ванной комнате, представляете? Но самое ужасное заключалось в том, что каждый из нас должен был сам прибивать их гвоздями к своим туфлям. Это была часть дьявольского плана научить «нормальную британскую семью» хоть какому-нибудь полезному бытовому ремеслу. Одним из результатов этого идиотизма, иначе, простите, просто не скажешь…

Они проснулись до рассвета. Крупные капли росы покрывали землю, волосы и одежда отсырели. Евтихий разгреб костер, нашел уголек и принялся дуть. Авденаго, стуча зубами от холода, уселся поближе к костру. Он палец о палец не ударял, ждал, пока Евтихий разведет огонь.

– Морли, не откажите нам в любезности говорить по существу, – достаточно вежливо, но твердо перебил его епископ. – Я как раз собирался сам объяснить всем, что…

Когда оранжевые человечки запрыгали по веткам, Авденаго протянул к ним подрагивающие руки и снова замер. Человечки покусывали его пальцы, норовили даже вцепиться в подол его одежды, но тут уж Авденаго был бдителен и не позволял им лишнего.

– Одним из результатов этого абсолютного идиотизма, – упрямо продолжил молодой Стэндиш, – было то, что вы либо вколачивали гвоздь там, где он при каждом неудобном движении впивался в ногу, либо совсем не там, после чего каблучок отваливался после первого же шага вниз или вверх по лестнице. Короче говоря, довольно скоро мы все взбунтовались, и я попросил Кеннингса взять ту самую единственную пару туфель, которую я успел изувечить, и выбросить ее… Вот ее-то следы мы здесь и видим! – Он выразительным жестом показал вниз, на отчетливый отпечаток. – Я узнал бы их везде! Более того, уверен, кто-то наверняка их использует. Вот только зачем? С какой целью?…

— Знаешь, откуда пошел обычай вешать на новогоднюю елку всякие игрушки? — сказал Авденаго, повернувшись к Евтихию.

Епископ сначала выразительно закусил нижнюю губу, а затем, чуть помолчав, заключил:

Тот покачал головой.

– А знаете, доктор, все это становится все более и более серьезным. Судя по всему, кто-то здесь слишком уж сильно старается навести подозрения на Морли…

— Разве есть такой обычай?

– Хм… Да, интересно, очень интересно, – непонятно хмыкнув, пробормотал доктор Фелл.

— А как же! Люди говорят, это оттого, что однажды богиня-девочка описалась на небесах… Впрочем, человечьи глупости я пересказывать не буду, а вот что случилось на самом деле. У одного тролля по имени Тьераган было восемь дочерей: Алхенна, Сераф, Кассандра, Хиннума, Берона, Брюльд, Бриггэ и… э, неважно. Имя младшей всегда забывается, поэтому-то младших детей всегда любят больше всего.

– …поскольку даже невооруженным взглядом видно, что сам молодой Стэндиш после «починки» эти туфли никогда даже не надевал, – продолжил епископ. – Морли, пожалуйста, подойдите и поставьте вашу ногу в глину рядом с тем отпечатком… Так, хорошо, а теперь сделайте пару шагов… Разницу видите?

— Откуда ты знаешь? — спросил Евтихий. — Разве ты старший ребенок в семье, чтобы судить о подобных вещах?

Последовала пауза, во время которой Морли внимательно рассматривал разницу. Затем, присвистнув, удивленно сказал:

— Я вообще не ребенок, — ответил Авденаго. — Удивляюсь, как такое вообще могло прийти тебе в голову… Ну так вот, однажды все эти дочки залезли на дерево, — а дело было под Новый год, — и запутались волосами, пальцами, ногтями и одеждой. А стояли ужасные морозы! Вот приходит Тьераган в лес за дровами и видит — все восемь его дочерей, то есть Алхенна, Сераф, Кассандра, Хиннума, Берона, Брюльд, Бриггэ и эта, последняя, которую я еще не придумал, — все восемь дурочек висят на елке и дрыгают в воздухе ногами. То-то смеялся Тьераган, то-то хохоту было, когда он освобождал своих дочерей и гнал их обратно домой, подстегивая хворостиной! А на дереве остались висеть прядки волос, и бантики, и ленточки, и башмачки, и даже одна нижняя юбка!

– Вот это да! Разница видна. Причем еще какая… Неужели мои следы на самом деле такие глубокие?

Евтихий долго смотрел на Авденаго и ничего не говорил. А потом он перевел взгляд на небо и вдруг вскочил, как ужаленный.

– Естественно. Это означает только то, что вы намного тяжелее того, кто оставил этот след, поэтому ваш собственный отпечаток, как минимум, сантиметра на полтора глубже. Простите, доктор, вы следите за ходом моих рассуждений?

Он увидел Калимегдан.

Однако доктор, похоже, не обратил на его слова никакого внимания. Тяжелой походкой очень крупного человека он отошел в сторону, еще раз задумчиво посмотрел на здание гостевого домика.

Белые башни висели над землей, подхваченные облаками. Воздух вокруг них, напоенный светом, дрожал, как будто город не существовал в действительности, а явился сюда из чьего-то сновидения.

– А знаете, боюсь, вы попросту не замечаете истинного смысла этого следа. Или почему-то полностью игнорируете… Кстати, когда вы видели эти туфли в последний раз, мистер Стэндиш?

Проследив за взглядом своего спутника, Авденаго обернулся, потом встал, приветствуя небесный город, и улыбнулся.

– Видел? В последний раз?… Э-э… несколько месяцев тому назад. Я ведь отдал их Кеннингсу.

— Мы почти на месте, Евтихий, — Авденаго засмеялся. — Это не мираж и не галлюцинация, это Калимегдан, одинаковый в обоих мирах. И мне не придется переходить Серую границу, знаешь? Я просто выйду из ворот в ограде сада…

– И что, интересно, он с ними сделал?

Он счастливо вздохнул.

– Что сделал?… Он ведь главный ливрейный слуга мамы и, значит, занимается ее гардеробом… Постойте-ка, постойте! – Морли громко щелкнул пальцами. – Понял, я все понял. Готов поставить десять против одного, что он положил их в помещение для старого хлама. Это очередная гениальная идея мамы – хранить ставшие в силу тех или иных причин ненужными вещи в специальном помещении и раз или два в год вынимать их оттуда с намерением отправить в подарок дикарям. Однако после каждого очередного осмотра она, как правило, решала, что большинство из них вполне можно еще носить и самим, поэтому в конечном итоге бедным дикарям доставалось очень и очень немного.

— А я? — тихо спросил Евтихий.

– И что, это помещение для ненужных вещей доступно любому или только избранным?

— Кстати, — спохватился Авденаго, — я чуть не забыл.

– Да конечно же, всем. В общем-то, это просто комната. Отдельная комната. – Морли посмотрел на епископа, причем одно из его век почему-то вдруг заметно дрогнуло. – Хотя находится по соседству с другой комнатой, в которой, между прочим, наш знаменитый полтергейст умудрился напасть на уважаемого викария!

Он уселся на землю, скрестив ноги, вынул из-за пазухи пергамент и разложил его на колене.

Епископ обменялся взглядом с доктором Феллом. Причем у Хью Донована почему-то появилось неприятное ощущение того, что, казалось бы, полнейшая чепуха начала принимать очертания какой-то конкретной и отвратительной цели.

— Что ты будешь делать? — спросил Евтихий, подходя и с любопытством глядя на пергамент.

– Ладно, полагаю, нам пора зайти внутрь, – резко повернувшись, вдруг заявил доктор Фелл.

Авденаго поднял к нему лицо.

И они все неторопливо направились друг за другом к входу в дом. В лучах заходящего солнца болотный запах, казалось, стал еще острее, комары на крыльце жужжали еще противнее… Все тускло-красные ставни на окнах первого этажа были уже закрыты. Небрежно потыкав концом трости в кнопку дверного звонка, доктор Фелл бросил на своих спутников вроде бы равнодушный взгляд.

— Так, одно дельце… А как вы использовали пергамент?

— Сворачивали в трубку и смотрели… Так можно было увидеть то, что есть на самом деле. Разрушить иллюзию.

– Во всем этом есть нечто большее, чем старые выброшенные туфли, полтергейст или даже убийство, – заметил он. – И самое загадочное заключается именно в старом Деппинге. Хм… Вы только посмотрите на это изуверство! – Он постучал по кирпичной стене дома. – Самое настоящее варварство. Вот человек, известный своей крайней разборчивостью в вопросах вкуса, одежды, языка и даже манеры себя вести. Отменный гурман, который держит собственного повара, чтобы есть только то, что по вкусу только ему, и никому другому! И при всем этом живет в таком доме! Невероятно! Нет, нет, одно с другим тут явно не вяжется… У него отменнейший вкус к самым тонким винам, а он периодически напивается до умопомрачения всякой низкопробной отравой, не забывая при этом выставить своего слугу наружу, чтобы тот никого к нему не допускал. Кроме того, ваш Деппинг время от времени прекращает свои научные изыскания и начинает волочиться за молоденькими девушками, которые годятся ему во внучки… Ну и как это прикажете понимать? Плохо. Все это очень и очень плохо. В этом есть что-то порочное, даже дьявольское. И прежде всего в самом старике! Господи ты боже мой милостивый!… Увы, боюсь, нам всем придется расстаться с мыслью о вполне простом, вполне милом и вполне невинном случае. Причем восьмерка треф в виде восьми коротких широких мечей не более чем некий предмет. Так сказать, точка отсчета… Ага, ну наконец-то…

— Вот так? — Авденаго скрутил «подзорную трубу» и навел ее на Евтихия. — Ой! — поневоле вырвалось у тролля.

Сделанная из вычурного красно-черного клетчатого стекла верхняя часть над входной дверью вдруг осветилась изнутри, поскольку кто-то, услышав настойчивый звонок, зажег там свет. Затем ее открыл худощавый человек с длинным и при этом весьма меланхолическим носом и видом оскорбленной добродетели. Которого неизвестно зачем и почему осмеливаются отрывать от вечной скорби…

Он опустил пергамент. В его взгляде Евтихий увидел почтительный страх, и это почему-то нагнало на молодого человека тоску.

– Да, сэр? – равнодушно поинтересовался нос. – Кто вы и что вас интересует?

— Что ты увидел? — спросил Евтихий.

– Мы из полиции, – пояснил доктор Фелл. – Проведите нас, пожалуйста, наверх… А ваше имя, полагаю, Сторер, не так ли?

— А ты сам не… знаешь?

– Да, да, сэр, Сторер, вы совершенно правы, – равнодушно пожав плечами, согласился нос. – Очевидно, вам надо осмотреть труп, – продолжил он таким тоном, будто говорил о живом существе. – Пожалуйста, сюда… Следуйте за мной, господа.

— Имею одно подозрение, — сказал Евтихий. — Зеленая рожа с клыками. Да?

Теперь, когда они уже подходили, Хью Донован снова почувствовал тошнотворное нежелание видеть безжизненное тело старого Деппинга практически в упор. Более того – осматривать его! Даже идти туда через казавшийся бесконечным холл – без окон, с заметным запахом мебельного полироля. В сложившихся обстоятельствах это было несколько мистическим явлением, поскольку даже в тусклом свете двух небольших, свисавших с потолка на длинных шнурах электрических ламп было видно, что массивная темная мебель, похоже, вот уже много-много лет вообще не покрывалась полировочным лаком… На полу и ступенях лестницы лежало покрытие, которое когда-то, скорее всего, было желтым, на некоторых дверях висели черные портьеры, на стене рядом с одной из них виднелась отвратительного вида переговорная труба. Доктор Фелл внимательно ее осмотрел, прежде чем присоединился к последовавшей наверх процессии…

— Да…

Кабинет находился в самом начале западного крыла. Сторер, казалось, с большим трудом удержался от соблазна постучать в дверь, прежде чем ее открыть.

Авденаго опять посмотрел на Евтихия сквозь трубу и присвистнул сквозь зубы.

Большая, очень большая комната с высоким потолком. В стене напротив двери, через которую они только что вошли, Хью Донован увидел выход на балкон: стеклянная панелька над ним, как и внизу, тоже была составлена из красно-черных квадратиков… По обеим сторонам – широко распахнутые черные вельветовые портьеры, снаружи – «пузатые» стальные решетки. На фронтальной правой стороне комнаты еще три аналогичным образом обрамленных и закрытых окна. Все остальные окна были широко распахнуты.

— Просто жуть берет! А как ты эдакой пастью жуешь? Знаешь, меня всегда это интересовало. Насчет саблезубости. Сколько видел в кино и мультиках, столько поражался: как они могли есть такими клыками? Неудобно же!

Деревья вокруг гостевого домика были такими густыми, что пропускали в кабинет только зеленоватые отблески медленно, но неумолимо угасающего дневного света. Хотя и его вполне хватило, чтобы рассмотреть находившийся там главный и основной экспонат. Ради которого все они, собственно, сюда и явились.

— Точно, — подтвердил Евтихий. — Неудобно. Приходилось все перемалывать в кашицу и потом выпивать.

— А ты до сих пор такой? — поинтересовался Авденаго.

Хью Доновану никогда так и не удалось забыть тот самый первый раз, когда ему пришлось собственными глазами увидеть то, что на официальном полицейском языке грубо, но достаточно верно и точно называется «жестокой насильственной смертью». У левой стены кабинета – если стоять лицом к двери на балкон – находился низенький камин из белого мрамора, а совсем рядом с ним, не далее чем в метре, отвернувшись от незваных пришельцев, лежало тело покойного мистера Септимуса Деппинга. Одна рука безжизненно свисала с сиденья кожаного кресла-качалки, обе ноги были странно подвернуты внутрь, а плечо опиралось на стоявший рядом кофейный столик… Одет покойник был в старомодный смокинг со стоячим воротничком, вечерние брюки, черные носки и лакированные туфли. Однако прежде всего в глаза бросался его повернутый к вошедшим затылок: аккуратно причесанные по бокам седоватые волосы, а вместо блестящей лысины… темно-бурое запекшееся пятно крови, куда вошла пуля, явно выпущенная с близкого расстояния.

Евтихий пожал плечами.

Все это выглядело ужасно, тем более что за окнами все еще мирно чирикали птицы, а сидевшая на перилах балкона симпатичная малиновка равнодушно рассматривала что-то там внизу…

— Наверное, это до сих пор во мне… Не знаю.

Авденаго приложил трубу к одному глазу и широко раскрыл другой, желая наблюдать Евтихия одновременно в обоих видах. Но увидел только расплывчатое пятно, и к тому же у него сразу заболела голова.

Хью Донован изо всех сил старался смотреть на что-нибудь другое. И в каком-то смысле это ему удалось: он заметил, что даже его ужасный отец сейчас выглядел куда более человечным, чем раньше. Хью попытался «встряхнуть» свой разум, как если бы встряхивал сильно действующее лекарство, поскольку понимал, что рано или поздно ему все равно придется высказать свое мнение. Но как можно оставаться спокойным и рассудительным, находясь в таком страшном окружении? Он обвел комнату долгим взглядом. На полках, сделанных даже в проемах между окнами, полно книг. Вокруг все предельно аккуратно, на боковом столике, рядом с которым стоял стул с прямой спинкой, – обеденный поднос, накрытый белоснежной салфеткой, и серебряная ваза с цветами. С еще не успевшими увянуть розами…

— Тьфу ты, — сказал Авденаго, щурясь. — И вы этой штуке доверяли?

— Я тебе уже объяснял, — Евтихий вздохнул. — Почему ты не слушал? Тот человек, Хэрибонд, сказал, что пергамент — из числа великих даров Морана. И что с его помощью можно видеть вещи без иллюзий и обмана. Такими, как они есть.

Продолжая осматривать кабинет, но по-прежнему тщательно избегая смотреть в сторону трупа, молодой Донован обратил внимание на кожаное кресло. Оно стояло у стола таким образом, будто именно в нем, мирно беседуя, сидел гость Деппинга. Рядом стояла высокая пепельница, в которой не было следов ни пепла, ни окурков. Прямо напротив письменного стола – металлический шкаф для хранения документов, низенький столик для накрытой чехлом пишущей машинки, еще одна высокая пепельница… Со стены над столом свисала одна, но весьма мощная электрическая лампа в простом абажуре, которая, за исключением торшера в одном из углов кабинета, казалось, была тут единственным источником освещения. На чистой поверхности письменного стола стояла проволочная корзиночка с кипами рукописей, на лицевой стороне которых виделись прикрепленные скрепкой голубые странички с напечатанными на них заголовками, лоток с пишущими ручками и остро отточенными цветными карандашами, чернильница, коробочка скрепок, придавливающая несколько листков почтовых марок, крупная фотография девушки в серебристой рамке и, наконец, на самом краешке – полуобгоревшая свеча в элегантном подсвечнике…

— Боже, какие ослы!.. — простонал Авденаго. — Пергамент был предназначен совсем для другого…

Когда свет в кабинете погасили, Хью увидел еще одну свечу, стоящую на краю каминной полки, с одной стороны которой находилась зашторенная дверь, а с другой – сервант. И все равно, несмотря на все старания, его взгляд снова и снова возвращался к пулевому отверстию в голове старого Деппинга – этому чуть ли не идеально совершенному убийству – и к смутно поблескивающей разрисованной глянцевой карточке, которая виднелась из-под неестественно согнутых пальцев левой руки покойника.

— А для чего?

Первым за дело принялся доктор Фелл. Тяжело дыша, он потыкал концом трости в зашторенную дверь, затем наклонился над трупом, чтобы оглядеть его поближе… И по тому, как недовольно сморщил лицо, было видно – что-то его явно обеспокоило. Потом доктор подошел к окнам, осмотрел пол под ними, пощупал гардины и нахмурился еще больше. Наконец спросил, не обращаясь ни к кому конкретно:

— Если бы вы все не были такими тупыми, то догадались бы сразу, — отрезал Авденаго. — Это пер-га-мент. А для чего пергаменты?

– Послушайте, а почему все окна открыты? Кто-нибудь может мне это объяснить?

— Для чего?

— Чтобы писать! Поэтому мне нужны остро отточенное перо и чернила. Давай, шевелись, Евтихий. Это в твоих интересах, кстати.

Евтихий развел золу на кусочке коры, подал Авденаго перо, выдернутое из птичьего крыла, и сел рядом, подглядывая за работой своего спутника.

Глава 6

Авденаго обмакнул перо в «чернильную» кашицу. Потом повернулся к Евтихию:

Совсем не тот гость

— Диктуй.

Сторер, до сих пор терпеливо ожидающий, что последует дальше, тоже нахмурился и предельно вежливым тоном поинтересовался:

Тот опешил:

– Простите, сэр?

– Мне хотелось бы знать, были ли все эти окна открыты, когда сегодня утром вы обнаружили тело?

— Что я должен делать?

– Да, сэр, конечно же, – ответил он, по очереди внимательно осмотрев каждое из них.

Доктор неторопливо снял свою широкополую шляпу, и… как бы вдруг осознав важность происходящего, все вокруг последовали его примеру. Хотя на самом деле доктор сделал это скорее не столько в знак уважения покойного – которого он, естественно, даже не знал, – сколько для того, чтобы вытереть сильно вспотевший лоб крупным и ярким носовым платком. После чего магия ситуации, казалось, нарушилась, поскольку все вдруг активно задвигались по кабинету…

— Диктуй письмо.

– М-да… – как ни в чем не бывало продолжил доктор Фелл. – Пол здесь совсем мокрый. Как и шторы… Кстати, насчет вчерашней бури. Не скажете, во сколько точно она началась?

— Кому?

– Скажу, сэр, конечно же скажу. Где-то около одиннадцати часов вечера, сэр.

— Деянире… Я, конечно, могу и сам ей написать, но будет лучше, если твоими словами…

– Странно, странно. Тогда почему же, спрашивается, Деппинг не закрыл окна? – Доктор Фелл, казалось, говорил сам с собой. – Зачем, интересно, оставлять их открытыми, когда на дворе бушует сильная буря? Когда в комнату льется вода… Нет, это странно, это совершенно нелогично, это… Простите, что вы только что говорили?

— Ты пишешь письмо Деянире? — переспросил ошеломленный Евтихий.

В глазах дворецкого Сторера зажглись искорки воспоминаний, щеки слегка надулись, на какой-то момент вид у него стал куда более осмысленным, чем раньше…

— А что я, по-твоему, здесь делаю? — рассердился Авденаго.

Евтихий молчал. Он был почему-то очень огорчен.

– Ну давайте же, вспоминайте, вспоминайте! – раздраженно подтолкнул его доктор. – Итак, буря началась где-то в одиннадцать. Деппинг тогда еще был один. Его незваный гость прибыл чуть позже. Он поднимается наверх, его встречают, они беседуют, и все это время буря вовсю бушует? Дождь попадает в комнату через пять широко открытых окон, и никто не обращает на это ни малейшего внимания?! Это же глупо! Согласитесь, это совершенно нелогично! Это… это не лезет ни в какие ворота… О чем вы задумались?

– О словах Ахилла, сэр. – Дворецкий бросил внимательный взгляд на Деппинга, и, что-то, казалось, его сильно озадачило. – Да, сэр, когда мы говорили с тем, другим полицейским инспектором, то забыли ему сказать… Мы, то есть я и Ахилл, наш повар. Ну и…

Авденаго немного смягчился:

– Ну и?…

— Что бы ты ей сказал? Передай это мне, а я запишу.

– Ну и сразу же после того, как началась буря, а американец пошел наверх к мистеру Деппингу, я тут же отправил Ахилла узнать, что случилось с электропроводкой, поскольку свет вдруг погас…

— Ты не смеешься? — спросил Евтихий.

– Это, милейший, нам уже известно.

— Я часто смеюсь, но не в этом случае. Терпеть не могу писать под диктовку.

– Да, да, конечно же, сэр. Я знаю… Так вот, когда Ахилл был на улице под дождем, он, по его словам, отчетливо видел, как мистер Деппинг и тот американец открывали окна. И, как ему показалось, вроде бы даже раздвигали шторы.

* * *

Доктор Фелл удивленно заморгал глазами:

«…и тут… тут, маточка, такое случилось, что я и теперь едва перо держу от стыда. Моя пуговка — ну ее к бесу — пуговка, что висела у меня на ниточке, — вдруг сорвалась, отскочила, запрыгала, зазвенела, покатилась и прямо, так-таки прямо, проклятая, к стопам его превосходительства, и это посреди всеобщего молчания! Его превосходительство тотчас обратили внимание на фигуру мою и на мой костюм. Я вспомнил, что я видел в зеркале: я бросился ловить пуговку! Нашла на меня дурь! Нагнулся, хочу взять пуговку, — катается, вертится, не могу поймать, словом, и в отношении ловкости отличился. Тут уж я чувствую, что и последние силы меня оставляют, что уж все, все потеряно! Вся репутация потеряна, весь человек пропал! Наконец поймал пуговку, приподнялся, вытянулся, да уж, коли дурак, так стоял бы себе смирно, руки по швам! Так нет же: начал пуговку к оторванным ниткам прилаживать, точно оттого она и пристанет; да еще улыбаюсь, да еще улыбаюсь. Его превосходительство отвернулись сначала, потом опять на меня взглянули…

– Открывали окна? Раздвигали шторы? Послушайте, вам это не кажется… э-э-э… ну, скажем, несколько странным?

Я, ангельчик мой, горел, я в адском огне горел! Я умирал!..»

Сторер только философски пожал плечами:

— Да понимаете ли вы, — закричал Моран, садясь в постели и роняя подушку на собаку, — да понимаете ли вы, маточка моя, что вы такое только что вслух прочитали?

– Нет, сэр, не кажется. Видите ли, все дело в том, сэр, что покойный мистер Деппинг был… как бы это получше сказать… был человеком настроений. От него можно было в любую минуту ожидать всего, чего угодно.

– Ах вон оно как! – только и произнес доктор Фелл. И замолчал, очевидно задумавшись над всем этим.

Деянира опустила книгу на колени, заложив страницу пальцем. Устало посмотрела на Морана. Все эти «ангельчики» и «маточки» намертво въелись в ее сознание, и ей уже казалось, что никак иначе изъясняться она больше не сможет. Придет подавать документы в институт и, теребя язычок «молнии», начнет мямлить: «Вот-с, душенька моя, ангельчики вы мои, какое, значит, случилось тут со мною дельце преудивительное… Желаю на дневное отделение историческаго факультетца поступать-с, и протекцию маменька мне обещали составить…»

Впрочем, вместо него делом тут же занялся епископ Мэплхемский, наконец-то оправившийся от эмоционального шока:

– Что ж, давайте все это выясним, не откладывая на потом… Итак, полагаю, инспектор Мерч, скорее всего, уже обследовал это помещение на предмет оставленных следов или отпечатков, так ведь? И, тем не менее, мистер Сторер, надеюсь, вы не будете слишком возражать, если мы тоже займемся этим? На случай, если что-либо было упущено.

В мыслях все выходило коряво и оттого еще более нелепо. А Моран буравил ее страдальческим взглядом, налитым слезищами, и вздыхал.

– Да нет, сэр, конечно же не буду. Вот только никаких следов действительно не нашли, – ответил Сторер, и, как ни странно, одобрительным тоном. Более того, еще раз посмотрел на безжизненное тело своего хозяина, но на этот раз так, будто оценивал хорошо проделанную работу настоящего мастера. А затем почему-то выглянул из ближайшего окна.

– Прежде всего нам надо внимательнейшим образом осмотреться вокруг, – авторитетно заметил епископ.

— Я помню, как там дальше, — сказал Моран. — Всегда на этом месте меня эдак пронзает, — он ткнул себя пальцем в грудь. — Как генерал Макару Алексеевичу сотенную бумажку подает, и как руку ему пожал, а Макар-то ему поцеловать руку хотел, но генерал не позволил и как к ровне отнесся… Вон там, ниже, — «…Ошибок впредь не делайте, а теперь грех пополам». Вот за это «пополам» все ему простится, генералу-то, все его прегрешенья на том свете отпустятся… Вы как считаете, маточка моя?

Он подошел к трупу, медленно обошел его вокруг, низко нагнулся, чтобы поближе рассмотреть его лицо и голову. Да, похоже, смерть наступила практически мгновенно. На лице покойного Деппинга даже можно было видеть некое умиротворенное выражение… Глаза его были полуоткрыты, изборожденный глубокими морщинами рот крепко сжат, пенсне без оправы все еще сидело на костистом носу…

— Да так и считаю, — сказала Деянира уныло. — Что ж с вами спорить, с дурным таким? Даже и не возьмусь. Мне дальше читать или чаю вам, страдальцу, спроворить? Как изволите?

Чуть поколебавшись, епископ вытащил из-под его согнутых пальцев разрисованную глянцевую карточку, вырезанную из полированного картона, которые можно купить в любом магазине канцтоваров. С восемью крошечными мечами: широкие клинки были нарисованы черной тушью, их эфесы – серой акварелью, и расположены они были в некоем подобии «звездочки» вдоль нарисованной голубой линии, означавшей, скорее всего, кромку морского берега.

— А-а! — неожиданно завопил Моран, корчась на диване.

– Интересно, – заметил епископ, обращаясь к сыну, который, подойдя, стоял прямо за ним. – Может, доктор Фелл сумеет объяснить нам, что бы это могло значить?

Деянира встала со стула, отошла в сторонку. С Мораном явно творился какой-то припадок. «Может, и правда в подражание классику обзавелся падучей, — подумала Деянира. — Кто знает, что там с ним происходит…»

Моран лупил руками и ногами по дивану, кричал и ронял огромные, жгучие слезы.

Однако доктор Фелл ничего не ответил, поскольку в этот момент сосредоточенно приподнимал белую салфетку со стоявшего на боковом столике обеденного подноса. Нетерпеливо повертев карточку пальцами, епископ обошел вокруг письменного стола, нагнулся, открыл правый верхний ящик, заглянул внутрь, вытащил оттуда револьвер «смит-и-вессон» 38-го калибра с красивой и, по-видимому, дорогой рукояткой из слоновой кости. Понюхал выходное отверстие ствола, решительным движением открыл затвор, как если бы имел дело с огнестрельным оружием всю свою сознательную жизнь, затем снова закрыл его, положил револьвер на место и с треском захлопнул ящик. Причем с таким видом, будто находился в полнейшей растерянности. Таким Хью Донован своего грозного отца еще никогда не видел.

— Что ж это вас так разбирает, сердешный? — сказала наконец Деянира сердито. — Погодите вот, привяжу вас к дивану, чтобы рук-ног себе не переломали. А, и еще язык надо вытащить и зафиксировать. А то неровен час откусите его себе.

– Два… Два выстрела, – задумчиво произнес епископ. – И нет второй пули… Ну и где же она? Сквозь землю провалилась?

— Не приближайся, женщина! — прохрипел Моран. — Больно мне! Не смей меня трогать! Хочу чаю! Сахара побольше! Настругай туда зефира, чтоб зефир растворился. Ну, знаешь, как Клеопатра жемчужину. Живо! Нерадивая курица!

– Да нет же, сэр, нет, не сквозь землю, – с довольной улыбкой обратился к нему дворецкий. – Понимаете, сэр, тот полицейский инспектор и мистер Морган позволили мне присутствовать здесь, пока они производили детальный осмотр. Они тут вслух обсуждали, что вторая пуля могла вылететь через одно из открытых окон, и даже пробовали представить себе ее траекторию… То есть куда она могла полететь. И откуда… Но, как потом отметил мистер Морган, сэр, пуля вряд ли могла вот так взять и вылететь, не задев решетки балкона. Да, именно так он тогда и сказал. Решетка слишком частая, прутья находятся очень близко друг от друга – миллиметрах в десяти, не больше. Если бы так случилось, то это было бы очень странно. Помню, мистер Морган даже два раза повторил это, сэр. – При этом Сторер постарался усилить впечатление от своих слов, заметно вытянув вперед свой и без того длинный нос. – Да, да, очень странно… Конечно, простите, сэр.

— А вот я вас сейчас мокрым полотенцем отхлестаю, — пригрозила Деянира. — Вы пока без сил тут валяетесь в полной моей власти, так и не дерзите.

— Да я же поправлюсь и отомщу, — удивленно проговорил Моран. — Какая ты недальновидная, Деянира. Подойди-ка сюда. Ну, подойди, не бойся, не задушу.