– Je vais chercher le gin, – поспешно объяснил он.

Валвик одним прыжком настиг его, но, так как дядюшка уже ухватился за дверную ручку, только чудо могло предотвратить разоблачение… Как вдруг внимание синьора Кампозоцци что-то отвлекло.

– Эй! – заверещал синьор Кампозоцци по непонятной для них причине. – Кто вы есть такой? Убирайтесь! Вы были в драка, вы просто жалкий вор…

– Да послушайте, командир, – перебил его чей-то хриплый бас, – не бойтесь, идет? Эй, вы! А ну, вернитесь! У меня тут, – продолжал Гроза Бермондси, – две пары золотых часов, две булавки для галстука, два бумажника, но только одни платиновые запонки. Я ищу парня по имени капитан Валвик. Я хочу, чтобы он выбрал свои вещички. Эй! Вернитесь! Я только хотел спросить, где мне найти…

Итальянец бросился бежать. Друзья услышали грохот двух пар ног, так как Гроза Бермондси пустился за ним в погоню.

Глава 18

Золотые часы и другие пропажи

– Еще одна кража, – заметил Морган, – ровно ничего не значит по сравнению с тем, что мы уже натворили. Но все равно, шкипер, лучше остановите Грозу Бермондси, объясните ему, что произошло недоразумение, и извинитесь под любым предлогом. Также было бы неплохо вернуть капитану Уистлеру его лучшие запонки и золотые часы.

Одной рукой Валвик прислонил к стене бессмысленно улыбающегося дядюшку Жюля, а другой рукой отпер дверь. Потом высунулся в коридор и позвал:

– Пермондси!

Топот затих. Валвик усадил дядюшку Жюля на кушетку рядом с дверью. Месье Фортинбрас не протестовал.

– Он приходит в себя, – заметил Уоррен, обозрев красное лицо кукольника. – Послушайте, детка, а что будет с нашим планом, если старикашка очнется? Все равно он будет не в форме для спектакля. Лучше дайте ему еще выпить.

– Мы не сделаем ничего подобного! – отрезала Пегги. – Нам не придется ничего менять. Если он все же придет в чувство, мы спрячем его за кулисами. Керт, снимите шлем и налейте туда воды. Мы его окатим, и потом, может быть…

Она замолчала, так как в дверь просунулся Гроза Бермондси, нагруженный добычей. За исключением съехавшего на сторону галстука и царапины на скуле, Гроза не пострадал. На лице его блуждала сонная ухмылка.

– Хо! – произнес он. – Вот все вещички, сэр. Вы с другим джентльменом просто выберите, что тут ваше.

Валвик торопливо оглядел коридор, затащил боксера в каюту, забрал из его рук награбленное добро и бросил все на кушетку.

– Слушайте, Пермондси, – проворчал он, вытирая вспотевший лоб, – поюсь, происошла ошибка. Мне кашется, фы испили не тех лютей. Я…

– Хо? – удивился Гроза, заметно мрачнея. Затем покачал головой и зловеще прикрыл один глаз. – Мне тоже так показалось, сэр, когда я понял, кто они такие. – Внезапно боксер хрипло захохотал и подмигнул. – Ничего, командир. Мне такая тренировка только на пользу. В чем дело-то? Сперва я решил, что-то стряслось, когда увидел, как кто-то входит в каюту костоправа, а потом оттуда вышел джентльмен с зеленой побрякушкой. – Кивком он указал на Моргана, которому удалось высвободиться из цепких объятий миссис Перригор. – Дело это, как вы понимаете, не мое, но вы сами позвали на помощь. – И он снова хрипло расхохотался.

Морган, перед которым слабо замерцала надежда отменить безумный план Пегги, вмешался:

– Послушайте, Бермондси. Те двое грабителей… Они сильно пострадали?

Гроза самодовольно ухмыльнулся, поднял голову, задумался, словно считал звезды на потолке, и наконец, закатив глаза, шумно засопел.

– Вырубились, – понял Морган.

– Точно, – согласился Гроза.

– Они вас видели? То есть они узнают вас, если увидят?

– Хо! – откликнулся боксер. – Они-то? Да ни за что. Там ведь света не было. Пришлось зажечь спичку, когда я снимал с них часы. Хо-хо-хо!

– Бермондси, – с воодушевлением произнес Уоррен, пока боксер тупо обозревал его наряд, – позвольте пожать вашу мужественную руку. Хотите шампанского? Хэнк, что это с вами?

Морган начал возбужденно расхаживать по каюте. Взял часы и осмотрел их. Потом положил на кушетку вместе с изумрудным слоном.

– Если план сработает, – сказал он, раскачиваясь, – тогда не придется два дня валяться вперемежку с марионетками и притворяться неживыми. И в тюрьму отправляться тоже не придется – никому из нас, кроме Керта…

– Вот это мило, – заметил Уоррен. – Просто великолепно! А теперь послушайте, что я скажу. Клянусь, в эту проклятую камеру я больше не вернусь, что бы ни случилось! Поняли? Более того…

– Да замолчите же! Послушайте меня. Вам придется вернуться туда не больше чем на час. Самое главное: капитан Уистлер не знает, что вы оттуда бежали, ясно? Хорошо. А теперь не перебивайте меня. Значит, что у нас получается? В лице Бермондси мы имеем свидетеля, который может определенно доказать, что мы не крали слона из каюты Кайла, а, наоборот, возвращали его вместе с бумагами доктора. Нашему свидетелю не нужно упоминать о том, что Керт перед тем утащил все это оттуда. Далее…

– Посслушайте! – запротестовал Валвик. – Ну и тела! Уж не хотите ли фы сейшас отпрафиться к Старому Морщу?

– Молчите! Вот как нам надо поступить: Пегги берет бумажники, часы и все остальное, включая слона. Идет к Уистлеру и говорит: «Капитан, знаете, что сделали двое людей, которых вы приняли за воров? Они спасли вашу шкуру и спасли слона, когда его чуть не украли во второй раз». И рассказывает, как мы с капитаном, проходя мимо, заметили таинственного незнакомца в маске…

– Гром и молния! – обреченно произнес Уоррен. – Вы пьяны.

Морган выпрямился.

– Ладно, согласен, маска – лишнее. Мы увидели, как незнакомец крадется из каюты Кайла с бумагами доктора и слоном под мышкой. Мы напали на него; и хотя он сбежал и мы не узнали, кто он такой, мы отняли все награбленное… – Тут поднялся протестующий ропот, и Морган язвительно посмотрел на друзей. – Я знаю, почему вы возражаете! Вам просто хочется спрятаться среди марионеток и участвовать в этом проклятом спектакле! Разве я не прав?

– Я с фами сокласен, – проворчал Валвик, – но как пыть с тем, шшто их испили?

– Это часть моего плана. Ведь вряд ли Уистлер подумает, что именно мы сдернули с него запонки и часы, верно? Отлично, полагаю, капитан поверит, что наше положение было незавидным. Мы спешили, когда столкнулись с ним. Но наш таинственный вор, который крутился где-то поблизости, был начеку. Считая, что Уистлер забрал у нас слона, он врывается в каюту. Используя бутылку как орудие нападения – помните, Уистлер сам так решил, и теперь ему придется придерживаться этой версии, хочет он того или нет, – так вот, вор укладывает на месте капитана и второго помощника и утаскивает добычу…

Морган замолчал. Его рассказ звучал неубедительно даже для него самого; однако он был убежден, что план, предложенный Пегги и остальными, еще хуже. Тут приходилось из двух зол выбирать меньшее, но его план, по крайней мере, был направлен на то, чтобы отчасти утихомирить и успокоить громадный гнев капитана Уистлера. Уоррен заворчал.

– А тогда, полагаю, вы с Валвиком снова напали на этого вора? Хэнк, это же чушь собачья. Я просто удивляюсь…

– Да нет же! Вы ничего не поняли. Вор, шатаясь от мощных ударов капитана Уистлера, спотыкается и падает. Мы, привлеченные шумом, возвращаемся. И снова находим награбленное. Сначала мы не осмеливаемся вернуть вещи Уистлеру, зная, что именно он подумает. Но Пегги понимает, что наша совесть чиста; она убеждает нас, что бояться нечего, так как мы поступили благородно… – Морган увидел, что Валвик колеблется и чешет подбородок, а потом в отчаянии добавил: – Давайте проголосуем. Мы все сделаем, а Керт вернется в тюрьму и утешит Вудкока, определенно пообещав добыть ему рекламную статью. Да послушайте! – воскликнул он. – Вы что, совсем ничего не понимаете? Если капитан Уистлер властен распоряжаться только в открытом море, то Вудкок – частное лицо и может подать на вас иск в гражданский суд! Он может отсудить тысячу фунтов за моральный ущерб, и уж он-то не станет церемониться из боязни уронить свое достоинство! Керт, хотите сесть за решетку? Что ж, оставьте Вудкока связанным там, где он лежит, – возможно, до завтра его не обнаружат; но коммивояжер будет в такой ярости, что его не утихомирит и сам президент, даже если согласится рекламировать его морилку. Ради бога, хоть на три секунды отвлекитесь от шампанского, которое затуманило вам мозги, и подумайте! Керт, вам не придется оставаться в корабельной тюрьме дольше, чем вы того пожелаете! Уистлер уже пообещал вас выпустить.

– И все же я проголосую против, – заявил Уоррен.

Все зашумели, сойдясь на середине каюты, стали размахивать руками и кричать. Миссис Перригор заявила, что план «чегтовски хогош» и она проголосует так, как велит ей ее Генри.

– Эй! Стойте! – взвизгнула Пегги, закрывая уши руками. – Послушайте! Да дайте же сказать! Вы очень мило все за меня решили. И я не против того, чтобы пойти к капитану, строить ему глазки и все такое. Погодите! Но тогда мы подставим дядюшку Жюля… Мне все равно, что вы скажете, но он мой дядя, и я не хочу, чтобы над ним… с-смеялись… Ведь все с-скажут, что он с-слишком пьян, чтобы…

– Успокойтесь! – велел Уоррен, видя, как она в отчаянии машет кулаками.

– …чтобы играть. Все же именно так и п-подумают. Если он протрезвеет настолько, что сможет продержаться, скажем, минут пятнадцать или полчаса, мы на это время прикроем его, а потом будем действовать по плану Хэнка. Если же нет, давайте сделаем все, о чем договаривались раньше… Что там за шум? – Она резко осеклась. Ее заплаканные глаза устремились куда-то за спину Моргана и расширились от ужаса. Потом вдруг закричала: – Где… дядя… Жюль?!

Корабль слегка качнуло на волне; дверь легонько хлопнула.

Дядюшка Жюль исчез. Вместе с ним исчезли золотые часы, запонки, бумажники и изумрудный слон.

Глава 19

Выходка дядюшки Жюля

Мавританский воин снял остроконечный шлем и швырнул его на пол.

– Чтоб мне лопнуть! – взорвался он. – Чтоб мне лопнуть! Мы его проворонили! Ну, давайте проголосуем, если хотите, но теперь мы не можем поступить ни так, ни иначе. Как мне все надоело! Какая муха укусила старикашку? Он что, клептоман?

– Вы его упустили! – зарыдала Пегги. – Он ничего не может с собой поделать. Он пьян, бедняжка! О, почему, почему я не подумала об этом? Он уже проделывал такое и раньше… только в основном крал ключи от машин, и особого шума никогда не устраивали, несмотря на то что некоторые подлецы…

– Что вы имеете в виду? Какие еще ключи?

Она сощурила глаза:

– Ну, ключи от машин, ключи, которыми включают зажигание. Он ждет, когда хозяин уйдет, оставив ключ в моторе, а потом тихонько подкрадывается и – хвать! – утаскивает ключ. Затем где-то бродит, пока не натыкается на забор или стену, и швыряет туда ключ. И отправляется искать другую машину. Самый ужасный скандал был в Сент-Луисе, потому что он очутился на площадке, где паркуют машины, и одним махом украл тридцать восемь ключей… Но вы-то что стоите? Бегите за ним! Верните его, прежде чем его найдут…

– Ха! – раздался ужасный голос.

Дверь с треском распахнулась. На пороге стоял коротконогий и толстенький человечек с жирным лицом, дрожащими щеками, зловещими кустистыми бровями и огромными усами. Он показал пальцем на Пегги:

– Вот как! Вот как! Ви хотель меня обмануть, а? Ви хотель обмануть синьор Бенито Фуриозо Кампозоцци, да? Я вас поймаль! Ви сказаль, с ним все хорошо, да? Ха-а-а! Что, повашему, значить хорошо? Я говорить вам, синьорина, прямо в ваш лицо, что он есть пьяниц! – Синьор Кампозоцци чуть не задохнулся от возмущения.

Пегги поспешила к нему.

– Вы его видели? О, прошу вас, скажите мне! Где он?

Синьор Кампозоцци воздел одну руку к небесам, хлопнул себя по лбу и дико закатил глаза.

– Вот как! Ви спрашивать меня, где он! Ха-а-а! Я вам сказать! Я никогда в моя жизнь не быль так возмущаться! Я подойти к ней. Я сказаль: «Синьор Фортинбрас!» А он сказаль так: «Ш-ш-ш!» И у нее в руки были четырнадцать золотые часы и бумажники. Он открывать эти бумажники и передавать мне. Он мне дал банкнот в один фунт!!! И говориль: «Ш-ш-ш! Ви купить мне одна бутилька джин? Ш-ш-ш!» И ушель, и повторяль: «Ш-ш-ш!», и совать под все дверь по один фунт. Вот что я сказать…

– Так он растратит все денежки Старого Моржа, – заметил Уоррен. Его глаза под буйными накладными бровями сияли. – Послушайте, мистер Соцци, или как вас там, вы не видели… То есть не было ли у него при себе каких-либо драгоценностей? Такой зеленой штучки на золотой цепочке?

– Ха-а-а! Не видеть ли я? – возмутился синьор Кампозоцци, испепеляя его взглядом. – Она висель у него на шея.

Морган повернулся к Валвику. – Ну, шкипер, масло уже вовсю полыхает в огне, – заявил он. – Что бы нам ни предстояло сделать, марионетками нам уже не бывать. Но если дядюшке Жюлю стукнет в голову кому-нибудь передать этого слона… Ладно, все равно хуже, чем сейчас, нам уже не будет. Лучше бежать за ним. Нет, Керт! Нет! Вы никуда не пойдете, слышите?

– Конечно, пойду, – возразил Уоррен, снова хватая саблю и засовывая в карман халата бутылку шампанского. – Думаете, я это пропущу? Все абсолютно безопасно. Меня родная мать не узнает в таком наряде. А если мы нарвемся на старую пикшу или еще на кого-нибудь, я просто помашу руками и скажу: «Не говорить английский». Ясно?

Собственно, последние слова он произнес уже за дверью. Никто не протестовал. Масло вовсю шипело и полыхало ярким пламенем. Ладно, подумал Морган, втроем им будет легче справиться с дядюшкой Жюлем – при условии, что они его найдут прежде, чем он отдаст кому-нибудь часы капитана Уистлера и усеет всю палубу капитанскими деньгами. К ним также присоединился Гроза Бермондси.

– Вперед, в бар! – скомандовал Морган, когда троица понеслась по коридору. – Инстинкт влечет его туда. Нет, не туда! Развернитесь и обойдите со стороны иллюминатора, не то мы можем наскочить на Уистлера и его команду…

Они остановились. Со стороны 46-й каюты до них донесся шум, топот бегущих ног, возбужденные голоса и зычные призывы к оружию. Четверо союзников резко сменили курс и бросились по направлению к носовой части – счастливое обстоятельство, так как вскоре, буквально через несколько секунд, они напали на след дядюшки Жюля. Правда, такой след упустить было бы трудно – его не заметили бы разве инспекторы Лестрейд, Грегсон и Атторни Джонс. Двери нескольких кают были настежь распахнуты, около них босиком топтались разъяренные пассажиры, ругая ошеломленного стюарда.

– А что я мог поделать? – возражал он. – Извините, сэр…

– Вы! – вскричал Уоррен, приставляя острие сабли к груди несчастного, отчего последний чуть не подавился. – Вы! – повторил он, видя, что стюард собирается спасаться бегством. – Вы его видели? Лысого пьяницу с борцовскими плечами, у которого полные руки всякой всячины?

– Да! Д-да, сэр… Уберите, пожалуйста, ваше… оружие! Он только что был здесь! Он что, ваши тоже унес?

– Мои – что?

– Ботинки! – пояснил стюард.

– Я наведу порядок на этом корабле! – вскричал один взбешенный пассажир, хватая стюарда за воротничок. – Я такой иск на них подам, что мало не покажется! Я пожалуюсь капитану. Я выставил ботинки за дверь, чтобы их почистили, а сейчас хотел их забрать, и что же я вижу?!

– Он украл все ботинки, выставленные за дверь! – вопил другой пассажир, который в поисках пропавшей обуви носился по коридору взад и вперед, словно терьер. – Где капитан? Кто это сделал? Кто…

– Пошли, – позвал капитан Валвик. – На палупу и фокруг.

Они толкнули дверь и очутились на той же самой палубе, где прошлой ночью разыгралась буря, причем с той же стороны. Как и вчера, палуба была еле освещена, но на сей раз здесь было тихо. Они остановились и огляделись по сторонам. После духоты в гримерной свежий воздух успокаивал. И тут Морган, который стоял ближе всех к трапу, нос к носу столкнулся с мистером Чарльзом Вудкоком.

Кто-то выругался, а затем наступило молчание.

Мистер Вудкок взбирался по ступенькам медленно и с трудом. Если не считать измятой одежды, следов повреждения на нем не было, но шагать ему было нелегко, оттого что он был связан рваной простыней. Волосы его развевались по ветру. Плечи подергивались судорогой, костяшки пальцев потрескивали. Когда же он увидел, кто перед ним, на его костлявом лице появилось такое выражение…

Морган застыл на месте от этого взгляда. Многого он ожидал от несчастного распространителя тараканьей морилки: злорадной усмешки, угроз, обещаний мести за уязвленное достоинство – в общем, проявлений враждебности. Однако выражение лица Вудкока его озадачило. Вудкок словно окаменел. Галстук задрался ему на лицо и щекотал нос, словно крылья летучей мыши в темноте. Его костлявая рука дернулась. На палубе царила тишина; слышно было лишь, как бурлит за бортом вода…

– Так это опять вы! – сказал Уоррен и хлопнул кривой турецкой саблей по ноге.

Вудкок узнал его по голосу. Он переводил взгляд с Уоррена на Моргана.

– Слушайте! – начал коммивояжер, откашлявшись. – Слушайте! Только не надо выходить из себя. Поймите меня правильно…

Странно – почему-то у него был виноватый вид. Морган, пораженный явлением Вудкока, поспешил вмешаться прежде, чем Уоррен смог бы снова подать голос.

– Итак? – Инстинктивно он заговорил зловещим голосом. – Итак?

Бледная улыбка порхнула по губам Вудкока.

– Вот чего я никак не пойму, старина, – зачастил он, дергая плечом, – ведь я-то нисколечко не виноват в том, что вас посадили в корабельную тюрьму, даже если вы думаете, что я виноват. Вот как на духу – я тут ни при чем. Слушайте, я на вас не сержусь, даже несмотря на то, что вы так меня отделали, что, может быть, придется лечь в больницу. Вот что вы натворили – но можете видеть, я не сержусь, понимаете, старина? Может, вы и правильно мне врезали – я имею в виду, если бы я думал так же, может, я так же и поступил бы на вашем месте. Я все понимаю. Тут с собой ничего поделать нельзя. Но когда я вам сказал – вы знаете что, – я был абсолютно убежден…

Было в его поведении что-то настолько подозрительное и вид у него был такой виноватый, что даже Гроза Бермондси, который, очевидно, понятия не имел, что тут происходит, сделал шаг вперед.

– Эй! – пробасил он. – А это кто такой?

– Подойдите сюда, мистер Вудкок, – спокойно попросил Морган, ткнув локтем Уоррена под ребра, чтобы тот молчал. – Вы хотите сказать, что на самом деле не видели, как из каюты Керта Уоррена украли фильм, так?

– Видел! Клянусь, видел, старина!

– Попытка шантажа, а? – спросил мавританский воин, выпучив глаза и поигрывая ятаганом.

– Нет! Нет! Повторяю, это была ошибка, и я могу это доказать. То есть на первый взгляд кажется, будто человека, который украл фильм, вообще нет на корабле, но на самом деле он есть! Должен быть. Наверное, он замаскировался или…

В голове у Моргана зародилась слабая надежда: может быть, паркам надоело запутывать жизнь только их компании и они переключились на других?

– Давайте послушаем вашу версию случившегося, – сурово сказал он, пользуясь случаем. – А потом решим. Что вы имеете сообщить нам по данному поводу?

Вудкок выбрался на палубу. И огромный Валвик, и еще более огромный Гроза Бермондси по непонятным для них самих причинам так нахмурили свои и без того мрачные лица, что Вудкок, увидев их, задрожал как осиновый лист на ветру.

Прочистив горло, он, тем не менее, дружелюбно начал свою завораживающую речь:

– Значит, слушайте, старина. Я действительно видел того типа; даю слово чести. Но после того как сегодня мы с вами поговорили, я сказал себе: «Чарли, Уоррен – хороший белый парень, и он обещал добыть тебе рекомендательное письмо. А ты, Чарли – человек слова, – тут Вудкок понизил голос, – поэтому ты должен узнать для него фамилию вора».

– То есть вы хотите сказать, что не знали, кто тот человек?

– Помните, я ведь сказал, что не знаю, как его зовут? – вскинулся Вудкок. – Что я сказал? Вот что: я бы узнал его, если бы увидел еще раз. Провалиться мне на этом месте! Подеваться он ведь никуда не мог, правда? Вот я и решил обойти весь корабль и выяснить, кто он такой. Сегодня все пассажиры спускались в ресторан; я наблюдал, но его там не оказалось! И тогда подумал: «Что за черт?» – и испугался. – Вудкок сглотнул подступивший к горлу ком. – Поэтому я пошел к казначею и описал того человека, вроде бы мне с ним надо встретиться. Пропустить его я никак не мог; я запомнил все, включая странную форму ушной раковины и родимое пятно на щеке. Но казначей сказал: «Чарли, никого похожего на корабле нет». И тогда я подумал: «Он переоделся!» И все же вор не мог оказаться человеком, которого я вообще не видел раньше, потому что я узнал бы его в любом гриме – овал лица, отсутствие бакенбардов и все такое. – Вудкок заторопился, и речь его стала невнятной: – А потом я узнал, что вас посадили в корабельную тюрьму, так как капитан обвинил вас в том, что вы кого-то оклеветали, и подумал: «О господи, Чарли, это все твоя вина; он ни за что не поверит, что ты вправду видел вора». Когда я получил вашу записку с просьбой спуститься к вам, решил, что, может, вы все же не держите на меня зла, но, поскольку вы меня ударили… Послушайте, я компенсирую вам ущерб. Клянусь, я не жулик…

Добрые старые парки! Морган почувствовал прилив благодарности к богиням судьбы за эту маленькую услугу: он отказывается подавать в суд за нападение и побои! Мало ли что могло прийти в голову мистера Вудкока в более хладнокровном состоянии.

– Керт, слышите, что говорит мистер Вудкок? – спросил Морган.

– Слышу. – Тон Уоррена был странным. Он поглаживал баки и задумчиво поглядывал на саблю.

– И вы готовы признать свои ошибки, – продолжил Морган, – и все забыть, раз мистер Вудкок готов все забыть и простить? Отлично! Разумеется, мистер Вудкок, как человек деловой, понимает, что у него больше нет никаких оснований требовать от вас рекомендательное письмо…

– Хэнк, старина, – очень серьезно заявил мистер Вудкок, – вот что я вам скажу: к черту это рекомендательное письмо! Да и тараканью морилку тоже. Честно признаюсь: не лежит у меня к ней душа. Я умею продавать товар – на европейском направлении вы не найдете лучшего коммивояжера, чем Чарли Р. Вудкок, уверяю вас, – но, когда доходит до крупных ставок, я пас. Не пойдет. Кончено. Но я горю желанием, старина, оказать вам всевозможную помощь. Понимаете, я бился о стену в той камере, пока туда не заглянул матрос; наконец мне удалось выплюнуть кляп изо рта. В общем, он меня освободил и пошел искать капитана. И лучше мне вам сказать сразу…

Откуда-то с противоположного борта послышался шум. Где-то открылась и громко хлопнула дверь; топот бегущих ног приближался к ним.

– Вон он! – перекрывая все шумы, послышался зычный бас капитана Уистлера.

– Стойте, не пекитте! – тяжело дыша, потребовал Валвик. – Кофорю фам, не пекитте, иначе мошно натолкнуться прямо на нефо. Фнис, по трапу – тута! Все! Осторошно! Мошет пыть, они нас не саметтят…

Поскольку, судя по шуму, погоня приближалась, Валвик потащил мавританского воина вниз по ступенькам; за ними ринулся Гроза Бермондси. Вудкок – Тараканья Смерть, исполненный новых страхов, споткнулся и с грохотом полетел вниз. Прижавшись к железным ступенькам рядом с Валвиком, Морган задрал голову и выглянул на палубу. Глазам его предстало весьма живописное зрелище. Он увидел дядюшку Жюля.

Почти неразличимый при тусклом освещении, дядюшка Жюль завернул за угол, держа курс на нос, и теперь величественно приближался к ним. Теплый ветерок развевал венчик волос вокруг его лысой головы, словно нимб. Поступь у него была твердая, решительная, даже, можно сказать, величавая; однако в повадках кукловода угадывалась и осторожная осмотрительность человека, который подозревает, что его преследуют. Неожиданно внимание дядюшки Жюля привлек ярко освещенный иллюминатор. На фоне светлой занавески мелькнуло его красное, решительное, искаженное лицо. Потом он просунул голову внутрь.

– Ш-ш-ш! – произнес дядюшка Жюль, поднося палец к губам.

– И-и-и! – завопил изнутри женский голос. – И-и-и-и!

Легкая досада исказила черты дядюшки Жюля.

– Ш-ш! – цыкнул он. Осторожно оглядевшись по сторонам, он порылся в куче вещей, которые тащил в руках, выбрал нечто, издали похожее на золотые часы, и осторожно просунул в иллюминатор. – Onze! – прошептал он. Друзья услышали, как часы со звоном ударились об пол. С безучастным видом дядюшка Жюль направился к бортовому ограждению. С особой тщательностью он выбрал пару мужских лакированных бальных туфель и швырнул их за борт.

– Douze! – считал дядюшка Жюль. – Treize, quatorze… – И-и-и! – все вопил женский голос, когда лавина ботинок и туфель устремилась за борт. Казалось, дядюшку Жюля раздосадовала эта помеха. Однако, как истинный француз, он привык потакать капризам слабого пола.

– Vous n\'aimez-pas cette montre, hein? – заботливо поинтересовался он. – Est-ce-que vous aimez 1\'argent?

Топот погони приближался. Из-за угла выбежала разъяренная толпа, возглавляемая капитаном Уистлером и вторым помощником Болдуином. Очутившись на носу, все остановились, точно громом пораженные. Они поспели как раз вовремя, чтобы увидеть, как дядюшка Жюль высыпает содержимое бумажника капитана Уистлера в иллюминатор. Потом старик с быстротой молнии метнулся к леерному ограждению. За борт, сверкая в лунном свете, полетели часы капитана Уистлера, запонки капитана Уистлера, его булавка – и изумрудный слон.

– Dix-sept, dix-huit, dix-neuf, vingt! – ликующе шептал дядюшка Жюль. Наконец он обернулся, заметил своих преследователей, снова приложил палец к губам и прошептал: – Ш-ш-ш!

Бывают ситуации, в которых действовать бесполезно. Морган прижался лицом к холодной железной ступеньке и испустил такой громкий стон, что при обычных обстоятельствах преследователи неминуемо услышали бы его. Но сейчас никто не обратил на него внимания. Не без оснований преследователи отказались подчиниться последнему запрету дядюшки Жюля. По мере того как кольцо вокруг дядюшки Жюля смыкалась, шум все нарастал; крики на палубе разбудили чаек. Птицы с жалобными стонами закружили над водой. Галдеж поднялся страшный. Но в тот момент, когда Морган и Уоррен вновь высунули головы из люка, громкий бас пригвоздил их к месту.

– Значит, – гремел капитан Уистлер, охваченный неодолимой яростью, – значит, вот кто вломился туда и… и н-напал на нас, как лютый зверь…

– Ясное дело, сэр, – прозвучал голос второго помощника Болдуина, может только чуть менее безумный. – Вы только взгляните на него! Посмотрите на его руки и плечи! Кому, кроме силача, который привык ворочать этих… марионеток день за днем, хватило бы силы на такой удар? На корабле нет другого такого…

– Хо? – удивленно вскинулся Гроза Бермондси, яростно вращая глазами.

– Ш-ш-ш! – одернул его капитан Валвик.

– Нет, сэр, – продолжал Болдуин, – он не вор. Он известный пьяница. Я все про него знаю. Пьяница и такие штуки откалывает не впервые…

– Pardonnez-moi, messieurs, – прорычал вежливый, но сдавленный голос, словно его владелец был придавлен грудой тел. – Est-ce que vous pouvez me dormer du gin?

– Он… выкинул за борт изумрудного сло… – прерывисто прошептал Уистлер посреди странного шума. – А как же… те… эти…

Щелкнули каблуки. В разговор вмешался новый голос:

– Сэр, позвольте мне все объяснить! Я – Спаркс. Частично я все видел из каюты моего кузена. Если позволите, сэр, тот парень и швед не крали… ну, вы знаете что. Они, наоборот, пытались вернуть его на место. Я их видел. Они близкие друзья мисс Гленн, племянницы этого человека; на мой взгляд, они скорее покрывали старого пьяницу, после того как он украл слона…

– Из каюты доктора Кайла? Что вы тут несете? Они…

– Сэр, послушайте меня! – заревел Болдуин. – Спаркс прав. Разве вы не понимаете, что случилось? Старик страдает клептоманией; именно он вчера ночью украл у вас изумруд! А кто еще мог бы ударить вас так сильно? И разве вчера он не вел себя точь-в-точь как сегодня, сэр? Смотрите: вы стояли почти на том самом месте, что и сейчас. И что он сделал? Он сделал именно то, за чем мы застукали его сейчас: швырнул драгоценность в ближайший иллюминатор, который случайно оказался окном каюты доктора Кайла; изумруд упал за сундук… Фортинбрас пьян, сэр, и не ведает, что творит; но случилось именно это…

На палубе воцарилось ужасное молчание.

– Господи! – воскликнул капитан Уистлер. – Господи!… Но погодите! Изумруд же вернули лорду Стэртону…

– Сэр, – устало произнес Болдуин, – разве вы не понимаете, что племянница и ее друзья все время пытались защитить старого пропойцу? Один из них подкинул слона хозяину; я даже восхищаюсь их смелостью. А пьяница снова украл его. И тогда они решили снова подкинуть слона в каюту доктора, куда старикашка почему-то твердо вознамерился его подбросить, а затем подсказать кому-нибудь, где его искать. Мы просто не дали им объясниться, сэр. Мы… По-моему, мы должны извиниться перед ними.

– Один из вас, – решительно заявил капитан, – пусть идет к лорду Стэртону. Передайте ему от меня поклон и скажите, что я хочу немедленно переговорить с ним. Да принесите веревку и свяжите старого негодяя! Вот вы, – капитан Уистлер обратился к дядюшке Жюлю, – скажите, это… правда?

Морган рискнул высунуть голову наружу. Капитан Уистлер стоял в толпе, повернувшись к ним спиной. Писатель не сумел разглядеть следов последней схватки на его лице. Зато он увидел дядюшку Жюля. Тот отчаянно вырывался и пытался сесть, в то время как множество рук держало его. На лице Фортинбраса застыло яростное и решительное выражение. Дядюшка Жюль напряг широкие плечи и высвободился. В руках у него еще оставалась чья-то пара ботинок. Из последних сил он метнул ботинки за борт; потом глубоко вздохнул, улыбнулся, кулем свалился на палубу и захрапел.

– Хррм… ш-ш-ш!… – храпел дядюшка Жюль, и в его храпе слышалось удовлетворение.

– Уведите его, – приказал Уистлер, – и посадите под замок.

По палубе затопали чьи-то ноги. Морган был уже готов выбраться наверх, но его удержал Валвик.

– Все в порядке! – прошипел он. – Я снаю шувстфа моряка. Они ошшень слятся, но не станут потафать в суд, ессли шелофек пьян. По морскому сакону пьяный шелофек, шшто пы он ни стелал, это смягчающее обстоятельстфо. Ш-ш-ш! Я снаю. Слушайте!

Они внимательно слушали, как капитан Уистлер облегчает душу. Через несколько секунд, когда он начал оплакивать судьбу своих часов и ценностей, в голосе его зазвучали траурные нотки; тон его постепенно повышался, пока не перешел в визг. Наконец капитан подошел к последнему затруднению.

– Значит, вот кто известный преступник, который хозяйничает у меня на судне!!! – заорал он. – Самый обыкновенный пьяница, который швыряет за борт изумруд стоимостью в пятьдесят тысяч фунтов, который… который…

Болдуин мрачно заметил:

– Теперь вы понимаете, сэр, почему молодой Уоррен притворялся сумасшедшим? Как мне сообщили, они с девицей вроде бы помолвлены. В общем, они изо всех сил старались защитить старика. Но должен признать, что мы обошлись с ним грубовато…

– Сэр, – послышался новый голос, – лорд Стэртон шлет вам поклон, но он…

– Продолжайте, – прохрипел капитан, и в голосе его послышалось безнадежное отчаяние. – Не молчите. Говорите же, ну? Говорите все как есть!

– Сэр, в общем… он… словом, он велит вам убираться к черту…

– Что?

– Лорд сказал… прошу прощения, я только повторяю его слова… он сказал, что вы пьяны, сэр. Он говорит, что никто не крал его слона, и в доказательство достал его и показал мне. Сэр, он жутко рассердился. Говорит, если услышит еще хоть слово про этот проклятый изумруд… если кто-нибудь просто упомянет в его присутствии о проклятом слоне, он подаст на вас и на все пароходство иск на сто тысяч фунтов. Так и сказал.

– Эй, Митчелл! – вмешался Болдуин. – Не стойте как болван! Помогите лучше привести капитана в чувство… Принесите бренди или еще что-нибудь. Скорее, черт бы вас побрал, скорее!

Послышался быстрый топот бегущих ног. Тут, оттолкнув Моргана, на палубу вылез мавританский воин – в полном военном облачении и с ликующей улыбкой на лице. Он шел, звеня шпорами; по полу за ним волочился плащ, усыпанный драгоценностями; воинские доспехи гремели на ходу. Воин остановился и водрузил остроконечный шлем поверх кудлатого парика. Затем надменно поправил костюм. И перед затуманенным взором капитана «Королевы Виктории», который тупо раскачивался, прислонившись к перилам и чуть не свешиваясь за борт, предстал Кертис Уоррен собственной персоной.

Подойдя к Уистлеру, он угрожающе поднял вверх ятаган, а потом направил его острие на капитана, словно указующий перст.

– Капитан Уистлер, – произнес он срывающимся голосом, исполненным укоризны, – как вы могли возводить напраслину на невинных людей? Эх, капитан Уистлер… Как же вам не стыдно?

Глава 20

Разоблачение

Солнце подернулось дымкой. В просторном кабинете дома по Аделфи-Террас стало заметно, как удлинились тени. Башни к западу от изгиба реки окрасились багрянцем; Биг-Бен пробил четыре часа. Сильно охрипший рассказчик потянулся и прислушался к ударам курантов, замирающим вдали.

Доктор Фелл снял очки, вытер слезы большим красным платком, проговорил: «Уф!», в последний раз хихикнул, тяжело дыша, и проворчал:

– Нет, ни за что себе не прощу, что меня там не было! Мальчик мой, это просто поэма. О небо, чего бы я не отдал, чтобы хоть одним глазком взглянуть на дядюшку Жюля в момент его торжества! Или на старую устрицу, капитана Уистлера… Вы уверены, что это все?

– Все, – устало кивнул Морган. – Теперь я с полным правом могу заявить: вы знаете все. То есть, по моим представлениям, все, что имеет отношение к делу. Разумеется, если вы решили, что на том все и закончилось, вы недооценили разнообразных возможностей нашей компании. Я мог бы исписать целую кипу страниц, повествуя о тарараме, начавшемся в четверть десятого вечера, после того, как дядюшка Жюль выкинул за борт последний ботинок, и продолжавшемся вплоть до семи утра сего дня, когда я незаметно покинул проклятый корабль. Но я ограничусь тем, что опишу остальное лишь в общих чертах… И потом, я просто не решаюсь рассказать вам все подробности. Если позволите так выразиться, на «Королеве Виктории» взорвалась настоящая бомба, однако, по-моему, остальное не имеет существенного значения по сравнению с самым главным…

Доктор Фелл протер глаза; ему с трудом удавалось подавить смех. Он прищурился и внимательно посмотрел на своего собеседника.

– Самое любопытное заключается в том, что вы допустили ошибку с самого начала, – сказал доктор Фелл. – Смею вас заверить, лично я получил искреннее наслаждение. В вашем деле самые главные улики ускользнули незамеченными; их сочли глупой шуткой или совпадением. Если вы в вашем повествовании что-то упустили, то, возможно, лишили меня ценной улики. Кукование кукушки оборачивается львиным рыком, а у детского попрыгунчика досадная привычка оказываться вором и убийцей. Однако теперь все ключи у меня в руках; вы снабдили меня вторым комплектом из восьми улик. Хм!… Уже четыре часа. Слишком поздно… Полагаю, все сказано; я предпринял все необходимые меры. Если не ошибаюсь, вскоре мы все узнаем наверняка. Если нет, Слепой Цирюльник ускользнул. Но все же хочется надеяться…

Внизу, у входной двери, раздался звонок. Некоторое время доктор Фелл оставался неподвижным; колыхался только его большой живот. Вид у него был возбужденный и довольно смущенный.

– Если я ошибаюсь… – проговорил он, с усилием поднимаясь на ноги. – Я открою сам. А вы пока просмотрите мои записи, хорошо? Вот вам второй список из восьми ключей. Гляньте, не натолкнет ли он вас на какую-нибудь свежую мысль.

Пока его не было, Морган взял со стола полную бутылку пива и ухмыльнулся. Что бы ни случилось дальше, история достойна того, чтобы быть увековеченной в его блокноте. Прочитав заметки доктора, он вопросительно хмыкнул и потер виски руками.

«9. Неверно выбранная комната.
10. Освещение.
11. Личные пристрастия.
12. Стремление избежать объяснений.
13. Прямая улика.
14. Двойники.
15. Недопонимание.
16. Заключительная улика».


Он все еще недоуменно хмурился над клочком бумаги, когда в комнату вернулся доктор Фелл. Он шел, тяжело опираясь на две трости. Под мышкой доктор сжимал пакет, обернутый в коричневую бумагу, а в другой руке у него был разорванный конверт. Доктор Фелл блистательно умел скрывать от собеседника многое: свои непостижимые логику и стратегию, блестящий, ясный, как у ребенка, ум; ему нравилось озадачивать, ошеломлять, поражать; ему удавалось скрыть свои выводы завесой тумана, отвлечь внимание добродушной болтовней. Однако явного облегчения скрыть он не мог. Морган заметил выражение лица доктора и невольно привстал.

– Вздор, вздор! – загудел хозяин дома, жизнерадостно кивая. – Садитесь, садитесь! Хе! Как я и собирался сказать…

– Неужели вы…

– Погодите, не спешите! Позвольте, я усядусь поудобнее… а-ах! Вот так. Итак, мой мальчик, что сделано, того уже не вернешь. Слепой Цирюльник либо ушел, либо нет. Если он все же ушел, весьма вероятно, что мы рано или поздно его схватим. Не думаю, что он намерен сохранять теперешнюю личину после того, как сойдет на берег во Франции либо в Англии; затем, спокойно сбросив маску, Цирюльник моментально явит миру одно из своих блистательных перевоплощений и исчезнет. В своем роде это гений. Интересно знать, кто он такой на самом деле?

– Но вы сказали…

– О, мне известно имя, под которым этот человек скрывается в настоящий момент. Но я ведь еще раньше предупреждал вас: его наряд – всего лишь маска, обманка; а мне хочется узнать, как работает его подлинный ум… Как бы там ни было, корабль пристал к берегу. Кстати, вы, кажется, говорили, что молодой Уоррен собирается навестить меня? Как вы с ним условились?

– Я дал ему ваш адрес и велел найти в справочнике номер вашего телефона, если ему понадобится предварительно переговорить с вами. Они с Пегги и стариком приедут в Лондон, как только пересядут на поезд, согласованный с пароходным расписанием. Но слушайте! Кто же все-таки Слепой Цирюльник? Неужели он в конце концов уйдет? И, ради бога, объясните, что произошло на самом деле?

– Хе! – засмеялся доктор Фелл. – Хе-хе-хе! Вы прочли мои последние восемь ключей, но так и не догадались? Прямо на вас смотрит улика в виде железной коробки, а вы не желаете пошевелить мозгами? Однако я вас не виню. Вам пришлось слишком интенсивно действовать. Если приходится всякий миг вертеться и подбирать человека, которого сбили с ног, ни у кого не останется достаточно времени для того, чтобы хладнокровно мыслить… Видите этот пакет? – Он положил свою ношу на стол. – Нет, пока не смотрите, что там внутри. У нас еще есть некоторое время до окончательного совета, и есть несколько вопросов, на которые мне бы хотелось пролить свет… Какова была развязка дела после того, как дядюшку Жюля уволокли в камеру? Считает ли Уистлер до сих пор, будто вор – дядюшка Жюль? И что случилось с кукольным спектаклем? Ваш рассказ кажется мне неполным. Собственно говоря, с самого начала у меня возникло сильное подозрение, что ваша банда каким-нибудь образом затешется в этот кукольный спектакль, и парки вовлекут вас в то, чтобы вы устроили представление…

Морган почесал за ухом.

– Представление… представление-то мы устроили, – признался он. – Виновата тут Пегги. Она настояла, чтобы мы спасли шкуру дядюшки Жюля. Заявила, если мы откажемся, она пойдет к капитану и все ему расскажет. Мы пытались ее разубедить; напомнили, что, какими бы мотивами ни руководствовался дядюшка Жюль, он на самом деле оставил в кильватере целую вереницу ботинок; что капитан Уистлер не в том настроении, чтобы благосклонно улыбаться, после того как за борт полетели его золотые часы стоимостью в пятьдесят гиней; кроме того, дядюшке Жюлю в корабельной тюрьме даже лучше. Мы также напомнили мисс Гленн, что непосредственно перед пленением ее дяди все пассажиры видели, как он торжественно проследовал через бар и вручал по ботинку в руки каждого человека, привлекшего его внимание. Следовательно, сказали мы, пассажирам трудно будет представить, что он в состоянии сегодня играть спектакль.

– А что она?

Морган мрачно помотал головой:

– Она и слышать ничего не желала. Заявила, что мы виноваты в том, что он все это натворил. Заметила, что публика собралась в концертном зале и бешено аплодирует, ожидая начала представления; больше всех она опасалась мистера Лесли Перригора. Перригор успел подготовить искусную и сильную речь, увековечившую гений дядюшки Жюля; в тот самый момент, когда он начал свою речь, дядюшка Жюль как раз швырял за борт ботинки. Пегги сказала, что, если спектакля не будет, Перригор окажется в дураках и ни за что не позволит, чтобы о дядюшке Жюле писали в газетах, а их успех зависит от него. Она была похожа на сомнамбулу; не слушала никаких разумных доводов. Наконец мы обещали играть, если она согласится, чтобы дядюшка Жюль оставался в тюрьме. Такой вариант показался нам наилучшим выходом для всех, потому что люди обычно охотно прощают пьянице любые безумства, но чаще всего подают в суд из-за недоразумений чистой воды. Керт настаивал, что возместит ущерб, который составлял на круг двести фунтов. И нам показалось, что на «Королеву Викторию» пора уже снизойти благодати…

– Продолжайте!

– Однако благодать не снизошла, – угрюмо продолжал Морган. – Я просил, я умолял Пегги. Я уверял ее: если мы попытаемся устроить спектакль, произойдет что-то ужасное, и Перригор разъярится больше, чем если бы спектакля вовсе не было. Она ничего не слушала. Пегги не увидела опасности даже тогда, когда мы на скорую руку отрепетировали за кулисами первую сцену. Могу похвастаться: я исполнял роль Карла Великого живо и с королевским достоинством, но Керт, которому досталась роль рыцаря Роланда, слишком увлекся и все время пытался прочесть по-французски длинный доклад об экспорте сардин из Лисабона. Мы сильно ошиблись, посадив к роялю капитана Валвика. Он не только сопровождал выход армии франков бодрыми звуками песенки «Мадлон»… Поскольку кто-то успел в общих чертах поведать ему, что мавры – «чернокожие», то коварный мавританский султан выходил на сцену под звуки «Когда святые маршируют». Потом…

– Продолжайте! – воскликнул доктор Фелл, глаза которого снова заблестели от слез. Он прижал руку к губам, пытаясь сдержать рвущийся из него смех. – Вот чего я не совсем понял. Ведь эта сцена должна была стать одной из изюминок вашего рассказа. Почему вы так неохотно рассказываете о спектакле? Выкладывайте все! Так состоялся спектакль или нет?

– Н-ну… и да и нет, – Морган смущенно заерзал на стуле. – Во всяком случае, начался. Да, признаю, спектакль в каком-то смысле нас спас, потому что старухи парки теперь были на нашей стороне; но я бы предпочел, чтобы мы спаслись как-нибудь иначе… Вы ведь заметили, что сегодня я не особенно весел! Вы, наверное, также заметили, что со мною нет жены? Предполагалось, что она встретит меня в Саутгемптоне, но в последнюю минуту я послал ей радиограмму, чтобы она не приезжала, потому что я боялся, вдруг кто-то из пассажиров…

Доктор Фелл выпрямился.

– Что ж, – вздохнул Морган и сухо продолжал: – Полагаю, мне придется все вам рассказать. К счастью, дальше первой сцены дело не пошло – сцены, в которой Карл Великий произносит пролог. Карлом Великим был я. У Карла Великого были длинные седые бакенбарды, его почтенную голову увенчивала золотая корона, усыпанная бриллиантами и рубинами, его могучие плечи укрывала пурпурная мантия, подбитая горностаем, на поясе висел украшенный драгоценностями палаш… Под кольчугу предусмотрительно засунули четыре диванные подушки, дабы император выглядел подороднее. Повторяю, Карлом Великим был я.

Карл Великий произносил текст пролога за освещенной газовой ширмой, которую установили сзади; он стоял словно в высокой картинной раме. Да. Надо признаться, пролог удался! Мистер Лесли Перригор как раз закончил свою пылкую речь, длившуюся ровно пятьдесят пять минут. Мистер Перригор заявил, что спектакль – именно то, что нужно. Он выражал надежду, что его слушатели, чьи мозги впали в спячку от миазматической вялости Голливуда, получат освежающий шок во время захватывающего действа, в котором каждый жест отражает пламенные порывы человеческой души. Он просил зрителей внимательно следить за развитием сюжета, даже если им не удастся в полной мере оценить все оттенки и полутона, все неуловимые переходы и ускользающие от восприятия связки, смелые аккорды, отражающие метафизические искания человека, которые не в силах превзойти даже самые мощные страницы Ибсена. Он произнес еще массу комплиментов в адрес отважного императора Карла Великого. Карлом Великим, напоминаю, был я.

Выбившись из сил, оратор замолчал. В тишине послышалось три глухих удара. Несмотря на все усилия, предпринимаемые для того, чтобы остановить капитана Валвика, последний все же исполнил «Марсельезу» в качестве увертюры. Боюсь, занавес подняли немножко рановато. Изумленным очам мистера Перригора, среди всего прочего, во всем многоцветье предстала газовая ширма, зловеще и пышно освещенная на фоне темного задника. Увидел он и почтенного Карла Великого. А также… свою жену. Положение было… как бы сказать… исполнено неуловимых переходов и ускользающих от восприятия связок. Да. Был момент, когда кольчуга порвалась, а диванные подушки разлетелись во все стороны, словно подстреленные из ружья. Да, я был Карлом Великим… Теперь вы, возможно, поймете, почему мне не хотелось вплетать данный сюжет в нить моего повествования. У меня нет сомнения: зрители получили освежающий шок, наблюдая захватывающее действо, в котором каждый жест отражал пламенные порывы человеческой души.

Морган отхлебнул большой глоток пива. Доктор Фелл повернулся лицом к окну. Морган заметил, что плечи доктора вздрагивают, словно бы от изумления и оскорбления.

– Во всяком случае, нас это спасло и навсегда спасло дядюшку Жюля. Занавес закрыли под шквал аплодисментов! Полагаю, представление понравилось всем, кроме, наверное, мистера Перригора. Такой невероятный успех никогда еще не сопутствовал ни одной пьесе, длящейся буквально несколько минут, пока чья-то умная голова не догадалась опустить занавес. Публика будет рваться в театр марионеток дядюшки Жюля в Сохо до конца его дней, и зрителям будет совершенно все равно, пьян он или трезв. И можете быть совершенно уверены в том, что, какие бы чувства он ни испытывал по данному поводу, мистер Лесли Перригор никогда не напишет в газетах ни одной строчки, порицающей его.

Лучи заходящего солнца упали на ковер, ярко высветив завернутый в коричневую бумагу пакет в центре стола. Спустя некоторое время доктор Фелл, успокоившись, повернулся к своему гостю.

– Итак, – заметил он, в то время как его лицо понемногу утрачивало багровый оттенок, – значит, закончилось все ко всеобщему удовольствию, да? Кроме, возможно, мистера Перригора и… Слепого Цирюльника. – Он раскрыл перочинный нож и подбросил его в руке.

– Да, – признал Морган. – Да, кроме одного. В конце концов, факт остается фактом. Понятия не имею, в какую игру вы со мной играете, но мы все еще не знаем одной существенной детали. Мы не знаем, что произошло на «Королеве Виктории», хотя, несмотря на все дурачества, нам известно, что там произошло убийство. А в убийстве нет ничего особенно смешного. Да и Керт так и не вернул свой фильм; возможно, кое-кому такая подробность покажется смешной, только не ему… и не его дядюшке.

– М-да, – проворчал доктор Фелл. – Ну и дела! – И он одобрительно подмигнул своему гостю. – Если это все, чего вы хотите… – Он вдруг наклонился к столу, разрезал перочинным ножом веревку, которой был обвязан пакет. – Мне казалось, – сообщил он, порывшись под слоем оберточной бумаги и извлекая оттуда моток спутанной пленки, – мне казалось, лучше всего будет прислать ее сюда прежде, чем полиция опечатает имущество Слепого Цирюльника. Если бы они нашли это, скандал был бы грандиозный! – Обмотанный кинопленкой доктор напоминал добродушного Лаокоона. – Я передам пленку молодому Уоррену, когда он прибудет, с условием, чтобы он немедленно ее уничтожил… Хотя, учитывая, какую услугу я ему оказал… как по-вашему, не согласится ли он на частный просмотр – только один раз, ради моего удовольствия? Хе-хе-хе! Провались все пропадом, по-моему, я имею право требовать хотя бы такую скромную награду! Разумеется, пленка является своего рода косвенной уликой. Но и без нее наберется достаточно оснований, чтобы отправить Цирюльника на виселицу. Ведь я указал виновного капитану Уистлеру и предоставил ему честь лично арестовать опасного преступника. По-моему, старому тюленю не на что жаловаться…

Швырнув шуршащий комок в руки Моргана, доктор Фелл откинулся на спинку кресла и подмигнул. Ошеломленный, писатель вскочил на ноги:

– Вы хотите сказать, что преступник уже арестован?

– А, да. Схвачен блестящим капитаном Уистлером – не сомневаюсь, за такой подвиг он получит медаль. Дело завершилось ко всеобщему благу за час до того, как корабль пристал к берегу. По моему совету из Скотленд-Ярда экспрессом прибыл инспектор Дженнингс и ждал на берегу, готовый принять на свое попечение Цирюльника, когда он сойдет на берег…

– Готовый принять на попечение… но кого? – воскликнул Морган.

– Разумеется, самозванца, выдававшего себя за лорда Стэртона! – ответил доктор Фелл.

Глава 21

Убийца

– Глаза у вас совершенно вылезли из орбит, – дружелюбно заметил доктор, раскуривая трубку, – из чего я делаю вывод, что мое сообщение вас поразило. Хм!… – И он выпустил кольцо дыма. – А ведь вам совершенно ни к чему удивляться. Если вы внимательно прочли все мои шестнадцать ключей-подсказок, вам должно быть ясно, что преступником мог быть лишь один человек. Первые восемь ключей были, так сказать, предварительными. Помните, я говорил вам, что всего лишь кое-что предполагаю? Если бы мои предположения оказались ошибочными, по крайней мере, никто бы не пострадал. Вторые восемь ключей подтвердили мою теорию, поэтому я был уверен в успехе. Но, чтобы убедиться во всем окончательно, я предпринял некоторые меры. Вот копия телеграммы, которую я послал капитану Уистлеру. Он достал из кармана исчерканный конверт, и Морган прочел:

«Человек, выдающий себя за лорда Стэртона, – самозванец. Задержите его, пользуясь вашими полномочиями, и попросите представить вам Хильду Келлер, секретаршу, путешествующую с ним. Он не сможет предъявить ее вам; она мертва. Тщательно обыщите каюту названного лица, а также произведите личный досмотр. Вы обнаружите неопровержимые улики его виновности. Среди вещей вы, возможно, найдете пленку… (Далее следовало описание пленки.) Если вы вышлете ее мне первым курьерским поездом, который прибывает на вокзал Ватерлоо в 3.50, можете сказать, что захватили преступника по собственной инициативе. Выпустите из корабельной тюрьмы Фортинбраса. С уважением,
Гидеон Фелл».


– Что толку от особых полномочий, – продолжал доктор Фелл, – если ими не пользоваться? И потом, если бы я оказался не прав, если бы на самом деле девушка не исчезла, никто не поднял бы шума. Однако она и в самом деле исчезла. Понимаете, фальшивый Стэртон прекрасно мог скрывать ее присутствие или отсутствие до тех пор, пока подозрение не падало лично на него. Кстати, несколько раз он чуть не попался; однако его положение, а также сознание того, что именно он пострадал от кражи больше всех, лучше всего охраняло его от того, чтобы на него пало подозрение… Ну, ну, успокойтесь; выпейте еще пива. Мне объяснить подробнее?

– Разумеется! – с жаром воскликнул Морган.

– Тогда передайте мне список ключей. Хм!… Посмотрим, удастся ли мне убедительно доказать вам… разумеется, при условии, что все ваши сведения были правильными и полными… что лорд Стэртон – единственный человек на борту «Королевы Виктории», который по всем параметрам подходит на роль Слепого Цирюльника.

Начнем с главного: с некоего утверждения, на котором основано все остальное. Главное – то, что на корабле находится некий самозванец, выдающий себя за кого-то другого. Крепко запомните этот факт, прежде чем мы начнем. Постарайтесь даже поверить в истинность сообщения, содержавшегося в радиограмме от полицейского комиссара, и у вас по крайней мере будет отправная точка для рассуждений.

– Погодите минутку! – оживился Морган. – Теперь-то нам, конечно, известно, что самозванец есть; и поскольку вы – единственный, кто представляет, как обстояло дело, вам и карты в руки. Но в той радиограмме комиссар полиции прямо указывал на доктора Кайла, и поэтому…

– Нет, не указывал, – вежливо возразил доктор Фелл. – Именно отсюда ваши мысли пошли по неверному пути. Ваше заблуждение вызвано таким на первый взгляд пустячным обстоятельством… Вполне естественно, что люди, отправляя радиограммы, обычно не тратят деньги на расстановку знаков препинания. Вас ввело в заблуждение отсутствие пары запятых. В свое время я подробно остановлюсь на вашей ошибке; она озаглавлена у меня «Телеграфный стиль»… Пока же ограничимся лишь утверждением, что на корабле есть самозванец. Следующий ключ тесно связан с первым утверждением; он, можно сказать, валялся у вас под ногами. Поскольку он так очевиден, я даже не побеспокоился включить его в мой список. Такое часто случается. По своему опыту – а я успешно расследовал немало дел – я помню: никто никогда не замечает самых очевидных улик. А ведь обрати вы на это внимание, и круг подозреваемых в самозванстве мигом свелся бы к очень, очень небольшому числу людей. Полицейский комиссар Нью-Йорка – не тот человек, которого можно упрекнуть в нерешительности или излишней щепетильности. Обыкновенно он не останавливается даже перед тем, что случайно может быть арестован невиновный человек; лишь бы не упустить настоящего преступника, – так вот, он передает следующее: «Весьма известная персона; никакой огласки; ошибки в опознании быть не должно» – и добавляет: «Во избежание ошибки никого пока не арестовывать». Вот это наводит на определенные мысли. Даже поражает. Иными словами, разыскиваемый человек настолько важная персона, что комиссар находит нужным посоветовать не упоминать его имени, даже в конфиденциальном сообщении капитану корабля. Поэтому из списка подозреваемых не просто исключаются какие-нибудь Джон Смит, Джеймс Джонс или Чарльз Вудкок. Радиограмма определенно намекает, что интересующий полицию человек принадлежит к кругу влиятельных и знатных людей, фотографии которых обычно появляются в иллюстрированных журналах. Простые смертные любуются на сильных мира сего, когда те, скажем, играют в гольф. Такая церемонность со стороны нью-йоркских блюстителей закона может быть также отчасти вызвана тем, что упомянутая персона – англичанин и ошибка может вызвать международный скандал. Но на данном обстоятельстве я не намерен останавливаться, потому что оно слишком очевидно.

Доктор Фелл говорил отрывисто; заметно было, что он чего-то ждет, а услышав звонок, кивнул, поднял голову и завопил:

– Вида, впусти их!

На лестнице послышались шаги. Дверь кабинета доктора Фелла отворилась, и в комнату вошли трое. Двое из вошедших определенно были полицейскими; между ними стоял арестованный.

– А, Дженнингс, здравствуйте; и вы тоже, Хампер! – Морган понял, что доктор Фелл именно их и дожидался. – Инспектор Дженнингс, это мистер Морган, один из наших свидетелей. Мистер Морган, сержант Хампер. Заключенного, полагаю, вы знаете…

Но Морган и так не мог отвести взгляда от арестанта. Тот поздоровался почти дружелюбно:

– Здравствуйте, доктор. Я… хм… вижу, вы меня разглядываете. Нет, никакого обмана и маскарада. Слишком опасно и сложно… Добрый день, мистер Морган. Вижу, вы удивлены тем, как изменился мой голос. Какое облегчение перестать кривляться и ломаться; но я уже так привык… Как говорится, привычка – вторая натура. Вздор, вздор, вздор! – прокаркал фальшивый лорд Стэртон, демонстрируя свою вторую натуру, и радостно закудахтал.

Морган чуть не подскочил на месте, услышав это хриплое карканье. Теперь на лицо фальшивого лорда падал солнечный свет, в то время как раньше Моргану приходилось видеть его лишь в полумраке. В затемненной каюте он был похож на колдуна, сошедшего со старинной гравюры: голова, укутанная шалью, лицо скрыто под широкими полями шляпы. На свету этот человек оказался бледным, длиннолицым, с резкими чертами лица и довольно неприятной ухмылкой. Его тощую шею по-прежнему укутывал теплый шерстяной шарф, одежда также была прежней. Но на голове у него был котелок, сдвинутый на затылок, и он курил сигару. Хотя маскарад закончился, Моргану совсем не понравился истинный облик лже-Стэртона. Глаза почти без век, взгляд как у гремучей змеи. Он смерил с головы до ног доктора Фелла, повернулся к окну, вероятно, просчитал в уме вероятность побега, понял, что сбежать невозможно, и снова стал дружелюбным.

– Входите! – пригласил доктор Фелл. – Садитесь. Чувствуйте себя как дома. Мне очень хотелось познакомиться с вами, и если вы не прочь поговорить…

– Арестованный весьма словоохотлив, сэр, – сообщил инспектор Дженнингс, расплываясь в улыбке. – Всю дорогу, пока мы ехали в поезде, развлекал нас с сержантом Хампером. Я исписал весь блокнот, и он признается…

– Почему бы и нет? – пожал плечами пленник, поднимая левую руку, чтобы вынуть изо рта сигару. – Вздор, вздор, вздор! Ха-ха-ха!

– …но, тем не менее, сэр, – продолжал Дженнингс, – я не думаю, что можно расстегнуть ему наручники. Он говорит, что его зовут Немо. Сядь, Немо, раз доктор приказывает. Я буду стоять у тебя за спиной.

Доктор Фелл заковылял к столу и налил Немо бокал бренди. Немо сел.

– Самое главное вот что, – начал Немо своим естественным голосом, вовсе не таким визгливым и отрывистым, как когда он изображал лорда Стэртона, но все же слышался в его голосе некий отдаленный отзвук, живо напомнивший Моргану сцену в темной, душной каюте. – Вот что главное. Думаете, вам удастся меня повесить? Нет, не удастся. Вздор! – Он дернул змеиной шеей и сверкнул глазами на Моргана. – Ха-ха, хо-хо! Вначале меня следует подвергнуть экстрадиции. Меня захотят судить в Штатах. А до той поры… фью! Я выбирался и из худших переделок.

Доктор Фелл поставил бокал у локтя Немо, сел напротив и принялся внимательно его рассматривать. Мистер Немо повернул голову и подмигнул:

– Вы спросите: почему в таком случае я сдался? Да потому, что я фаталист. Фаталист! А вы бы не стали фаталистом на моем месте? Организовано все было превосходно… легче не бывает… хо-хо! Мне вовсе не пришлось становиться специалистом по переодеваниям. Я же говорил вам: никакого обмана. Внешне я – вылитый лорд Стэртон. Я так на него похож, что могу встать перед ним, и он решит, будто стоит перед зеркалом. Шутка. Но я не могу побить крапленые карты. Тяжкий труд, скажете вы? Никогда в жизни еще мне не приходилось так туго, как тогда, когда эти юные придурки… – Он снова выгнулся и посмотрел на Моргана. Писатель порадовался, что в этот миг у Немо в руках нет бритвы. – Когда эти юные придурки ухитрились так все запутать…

– Я как раз начал перечислять моему молодому другу, – вмешался доктор Фелл, – по его просьбе, некоторые моменты, указывающие на то, что вы были… собой, мистером Немо.

С величественным видом, скромно сияя, доктор отвернулся от света и внимательно оглядел преступника. Глаза мистера Немо, лишенные век, ответили ему вызывающим взглядом.

– Мне самому интересно послушать, – заявил он. – Все, что угодно, лишь бы… время протянуть. Хорошая сигара, хороший бренди. Послушай, дружок. – Он злобно покосился на Дженнингса. – Вот тебе мой совет. Если чего не поймешь, дождись, пока он закончит, тогда я все тебе разъясню. Но не раньше.

Дженнингс подал знак сержанту Хамперу; тот вытащил блокнот и приготовился записывать.

Доктор Фелл не мог отказать себе в удовольствии и начал с легкой похвальбы:

– Итак, всего у нас шестнадцать ключей. Обозрев все предоставленные улики… нет, Хампер, это не нужно записывать; вы все равно не поймете всего… так вот, если не принимать во внимание совершенно очевидный факт, что самозванец изображал известного человека…

Мистер Немо очень серьезно поклонился, и у доктора сверкнули глаза.

– …я пришел к следующему выводу. В нашем деле большую роль играло внушение. Именно во внушении все и дело. Ключ, названный мною «Внушение», отпирает очень хитроумный замок. Если не принимать во внимание силу внушения, главная улика может поначалу показаться совершенно диким предположением. Вспомните: вы поспорили с вашим приятелем Уорреном. В то время как Уоррен с энтузиазмом доказывал виновность доктора Кайла на основе детективного романа, вы же сами и сказали: «Кстати, выкиньте из головы нелепую мысль, будто кто-то в состоянии изображать Кайла… Злоумышленник еще может выдать себя за человека, который редко появляется в обществе; но с такой известной личностью, как знаменитый врач-психиатр, номер не пройдет». Само по себе это еще не улика. Просто ваши слова поразили меня: забавное совпадение! Ведь среди пассажиров действительно имеется человек, который редко вступал в контакт с людьми; по-моему, вы говорили, что его называют «Отшельником с Джермин-стрит». «Он ни к кому не ездит, – заметили вы, – у него нет друзей; он посвятил свою жизнь единственно собиранию всевозможных редких драгоценностей». Таковы были единственные отправные точки к моему первому ключу, который я назвал «Внушение»; однако трудно отрицать, что лорд Стэртон отвечает условиям, описанным в радиограмме. Просто совпадение… Тут я припомнил еще одно совпадение: лорд Стэртон был в Вашингтоне. Стэртон, настоящий или фальшивый, заходил к дядюшке Уорпасу и рассказывал о том, что он купил изумрудного слона, из чего я вывел следующий ключ, названный «Счастливый случай». Был ли он на приеме у дядюшки Уорпаса, стал ли свидетелем его неблагоразумной выходки некоторое время спустя, известно ли ему о том, что снимается фильм, я не…

– Он там был, – хихикнул Немо.

– …я не знал. Однако со слов Уоррена нам известно, что дело Стелли также имело место в Вашингтоне. Отчет о деле Стелли я назвал «Слепым братским доверием». Преступление осталось нераскрытым и, кроме того, было как-то связано с посольством Великобритании. Стелли славился как проницательный, осторожный, очень известный коллекционер, который, как он считал, не упустил ни одной предосторожности против воров, обычных или незаурядных. Однажды ночью он вышел из посольства – и был без шума ограблен. Полицию смутило то, что Стелли заманил в ловушку и ограбил какой-то обычный преступник; начать с того, откуда преступнику было знать об ожерелье… Однако нет ничего странного, если два известных коллекционера намереваются показать друг другу свои сокровища и поговорить о делах. Вовсе не таинственно, если знаменитого лорда, даже если он такой отшельник, что никто его не знает, пригласили в посольство за границей – при условии, что у него есть документы, удостоверяющие его личность. Вот видите, совпадений становится многовато.

Однако наш лорд не путешествует совершенно один. Известно, что у него есть секретарша. В самый первый раз, когда о нем заходит речь в вашем повествовании, он взбегает по корабельным сходням (он такой признанный чудак, что постоянно с головой кутается в теплые шали и шарфы, скрывающие его лицо) – в сопровождении секретарши. В списке пассажиров я нахожу некую Хильду Келлер, занимающую те же апартаменты, что и лорд Стэртон. Полагаю, позже вы и сами это обнаружили. Но вначале я умышленно упустил этот факт…

Послышалось какое-то бульканье: доктор Фелл закашлялся, не вынимая трубки изо рта.

– События начали развиваться через несколько дней, в открытом море (все это время лорд Стэртон не выходил из каюты, а с ним и секретарша). У Уоррена украли часть фильма. Загадочная девушка исчезла после того, как попыталась предупредить о чем-то вашего друга. Кто-то вероломно напал на капитана Уистлера – нападавшие пробыли на верхней палубе около получаса, а вернувшись, обнаружили исчезновение девушки. Вы, как и я, пришли к выводу, что ее убили, а труп выбросили за борт. Однако оставим пока вопросы о том, кто такая эта девушка и почему ее убили. Остановимся на любопытной детали: койку, на которой она лежала, тщательным образом перестелили заново и даже заменили испачканное кровью полотенце. Кто это сделал? Применив дедуктивный метод, я назвал злоумышленника Невидимкой…

Немо заерзал на стуле. Он снял очки; лицо его еще больше побледнело, рот скривился – но вовсе не от страха. Ему нечего было скрывать. Он побелел и стал еще более противным под влиянием какого-то чувства, непонятного Моргану. Писатель словно увидел, как сгустилась атмосфера вокруг преступника; она стала осязаемой, словно лже-Стэртона окружило облако яда.

– Я с ума сходил по этой маленькой шлюшке, – неожиданно признался он; голос его и выражения переменились так резко, что все поневоле вздрогнули. – Надеюсь, она в аду! Надеюсь…

– Достаточно, – мягко перебил его доктор Фелл и сам продолжил: – Если кто-то по какой-то причине желал ее смерти, почему ее просто не прикончили и не оставили на месте? Самый первый вывод, который тут напрашивается: убийца не хотел, чтобы труп обнаружили; для него безопаснее было выбросить тело за борт. Зачем? Казалось бы, все равно, исчез пассажир или его убили, все равно начнется расследование… Но это еще не все! Что делает убийца? Он аккуратно перестилает постель и заменяет полотенце. Он не пытался ввести вас в заблуждение: дескать, девушка очнулась и ушла к себе в каюту. Убийца рассчитывает на совершенно противоположный эффект. Он пытался заставить представителей власти (в нашем случае – капитана Уистлера) поверить в то, что девушка – просто вымышленное лицо; по какой-то причине вы сами тоже пришли к такому выводу.

Теперь представьте себе положение убийцы. Его план только на первый взгляд кажется безумным. Ведь девушку видели четыре человека! Но… Убийца знал о том, что произошло на верхней палубе; он надеялся, что Уистлер узнает в нападавшем молодого Уоррена и признает в вас воров, укравших изумруд; он знал, что после всего случившегося Уистлер вряд ли склонен будет вам верить, что бы вы ему ни рассказывали; он не станет и слушать ваши объяснения. Но пойти на такой риск, осмелиться представить дело так, словно девушка – плод ваших фантазий, можно было лишь при двух условиях. Во-первых, если бы девушку нашли мертвой, то след привел бы прямо к нему. Значит, он не сумел бы выстоять против любого расследования, предпринятого полицией потом. Во-вторых, его действия означали, что ему не составляло труда скрыть ее отсутствие; преступник также имел все основания надеяться, что ему это удастся.

А теперь представьте, господа, что вам надо скрыть чье-то отсутствие среди замкнутого сообщества, состоящего всего из сотни пассажиров. Почему наш преступник боялся какого бы то ни было расследования? Как смел надеяться убедить следователей, будто никто не пропал?

Вначале давайте зададимся вопросом: кем могла быть пропавшая девушка? Вряд ли она путешествовала одна: одинокая пассажирка не связана достаточно тесно ни с кем; тогда почему же он боится, что след приведет к нему – одному из сотни людей? Зачем надо изображать, будто девушки этой не было в природе; и потом, отсутствие одинокой пассажирки замечают в первую очередь. Она не ехала с семьей, иначе, как проницательно заметил капитан Уистлер, родственники, скорее всего, тут же заявили бы о ее исчезновении. Значит, она путешествовала в компании одного-единственного спутника – то есть убийцы. Она могла быть его женой, компаньонкой… да кем угодно. Убийца смел надеяться скрыть ее отсутствие, во-первых, потому, что она не завела знакомых среди других пассажиров и все время неотлучно находилась при нем. Следовательно, убийца редко выходил или никогда не покидал свою каюту. Он мог скрыть ее отсутствие, во-вторых, и потому, что сам являлся такой высокопоставленной особой, что находился как бы выше подозрений – и не иначе, заметьте! – а еще потому, что сам стал жертвой кражи, уводившей от него внимание. Но, если он отвечал всем этим условиям, почему боялся настоящего расследования? Ответ напрашивается сам собой: он – самозванец, у которого есть все основания скрывать свою подлинную сущность. Если же затем вы задумаетесь: кто же путешествовал с единственной спутницей женского пола, кто же во все время плавания не выходил из каюты, кто столь высокопоставленная особа, что находится превыше подозрений; кто стал жертвой кражи; и, наконец, кто человек, которого меньше всего можно заподозрить в самозванстве… заметьте, мы постоянно возвращаемся мыслями к лорду Стэртону. Все мои умозаключения относительно Невидимки строятся на улике чистого полотенца. И все же это тоже совпадение. У нас нет мотива. Но погодите! Вскоре мы обнаружим и мотив, да какой!

Я хочу сказать, что бритва, неосторожно забытая за койкой…

Немо, некоторое время жевавший сигару, крутанулся на месте и оглядел всех по очереди. Прежде взгляд у него был отсутствующий, но теперь его бледное, костлявое лицо расплылось в широкой улыбке, исполненной такой учтивости и такого обаяния, что Морган вздрогнул.

– Я перерезал горло этой сучке, – заявил мистер Немо, вынимая изо рта сигару. – Так-то лучше для нее. А мне – больше удовлетворения. Верно, старина. – Он посмотрел на застывшего Хампера. – Запишите это. Куда лучше бить по черепушкам. Однажды один хирург меня просветил. Если потренироваться, можно с первого раза попасть в нужное место. Но с ней… с ней так нельзя было. Мне пришлось взять один из бритвенных приборов Стэртона, а от остальных шести бритв избавиться. Жаль было их выкидывать! Такой бритвенный набор, должно быть, стоит больше сотни фунтов. – Он зашелся в хохоте, приподнял котелок, словно воздавая доктору дань уважения, самодовольно ухмыльнулся, щелкнул каблуками и попросил еще выпить.

– Да, – сказал доктор Фелл, с любопытством глядя на него, – именно это я и имею в виду. Я попросил присутствующего здесь моего молодого друга забыть о бритве и помнить, что всего их было семь – набор. Я попросил его подумать о безумно дорогом бритвенном наборе – это поистине редкость, с резными ручками черного дерева, инкрустированными серебром, которые, очевидно, делали по заказу. Обычному человеку такие ни к чему. Вот откуда следующий ключ – я назвал его «Семь бритвенных лезвий». Вероятнее всего, такой набор мог заказать человек, падкий на дорогие безделицы, человек, купивший изумрудного слона, «потому что это диковина, к тому же редкая вещица и стоит целое состояние…». Но бритвы снова возвращают нас к вопросу: кто же такая девушка?

Единственный раз она появлялась на публике в радиорубке, где радист описал ее как девушку, у которой «были полные руки бумаг»; свидетельство радиста я символически назвал «ключом семи радиограмм». Зачем она пришла в рубку? Девушка явно не праздная туристка, которая спешит отправить родным весточку, что с ней все в порядке. У нее вид наемной работницы. Количество бланков, деловой вид… Напрашивается вывод, что она секретарша. Постепенно костяк наших предположений обрастает мясом. Наш Слепой Цирюльник, оказывается, не только самозванец, изображающий высокопоставленного отшельника, который не покидает своей каюты и путешествует с компаньонкой; но и девушка оказывается секретаршей, а затворник – необычайно богатым человеком, питающим пристрастие к нелепым дорогим безделушкам…

Внезапно доктор Фелл поднял свою палку и наставил ее на преступника.

– Зачем вы ее убили? – спросил он. – Она была вашей сообщницей?

– Вы же рассказываете, не я. – Немо пожал плечами. – Но так как мне все это смертельно надоело… и потом, именно сейчас мне взбрела охота поговорить; кроме того, ваш бренди вовсе недурен. Ха-ха-ха. Я принимаю ваше гостеприимство. Валяйте, доктор. Сначала вы расскажите вашу версию, а потом я вас удивлю. Хотя могу дать вам маленький намек. Да. Веселая прогулка за ваш счет! Так, скорее всего, поступил бы и старина Стэртон… Видели бы вы, какую отповедь я устроил Уистлеру! Хо-хо! Да… Намек вот какой: она была… вы бы назвали ее изощренно честной. Она бы и пальцем не шевельнула мне в помощь, если бы узнала, кто я такой на самом деле. А когда она попыталась предупредить того малого… Вот дура! Ха-ха! Ну, валяйте дальше! – Мистер Немо снова сунул в рот сигару и важно подмигнул.

– Вы знали, – спросил доктор Фелл, – что вас видел пассажир по фамилии Вудкок, когда вы крали первую часть фильма?

– Правда? – Мистер Немо поднял одно плечо. – А мне-то что? Я снял бакенбарды – они накладные – и положил немного воску за щеки; налепил родинку на скулу; кто после этого меня опознает?

Доктор Фелл медленно чертил на листке бумаги одну линию поверх другой.

– И вот у нас появляется первая прямая улика: улика Уничтожения (Устранения). Вудкок определенно заявил, что вы – человек, которого он никогда раньше не видел. Далее. Вудкок не подвержен морской болезни. Он каждый день бывал в салоне-ресторане; когда пассажиры, оправившиеся после приступа морской болезни, выбрались из своих берлог, он непременно выследил бы вора – если только вор не остался в числе очень, очень немногих, по-прежнему не покидавших кают. Хм!… Ха! Я все гадал, не придет ли кому в голову заподозрить… скажем, Перригора или еще кого-то в этом роде. Но Перригор отпал, Кайл тоже отпал; отпали почти все. Дело-то довольно простое, но всех ввела в заблуждение радиограмма из Нью-Йорка.

Доктор Фелл что-то торопливо написал на листе бумаги и подтолкнул записку к Моргану.

«Федеральный агент полагает преступник виновный делах Стелли и Макги. Федеральный агент полагает также врач самозванец на вашем корабле…»


– Ну? – осведомился Морган. Доктор еще что-то черкнул на своей записке и вернул ее ему снова.

– Мой следующий ключ, названный «Телеграфный стиль», – сказал он, – указывает на то, что слово «также» является в данном стиле избыточным, оно в радиограмме неуместно; одним словом, если фраза значит: «Федеральный агент полагает также, что врач…» – слово «также» просто попусту расходует деньги в дорогой радиограмме. Но прочтите текст по-другому:

«Федеральный агент полагает – а также врач – на вашем корабле самозванец…»


Доктор Фелл смял бумажку.

– У этой фразы, – продолжил он, – совершенно иной смысл. Замечание об «осложнениях со стороны медиков» значит лишь то, что доктор, который наблюдает за больным, встревожен. Лечащий врач настаивает, что, несмотря на слабость пациента, он верит его заявлению, что он Стэртон. К мнению доктора нельзя не прислушаться. Но, боже правый! Неужели вы всерьез полагали, что все врачи готовы горой встать на защиту доктора Кайла, если окажется, что убийца – он? Эта мысль была настолько нелепа, что я поразился, как она вообще могла прийти кому-то в голову. Фраза относилась к Стэртону! А теперь давайте распутаем весь клубок до конца. Рассмотрим одно доказательство, лежащее на самом виду, и вы сразу поймете, что преступником не мог быть никто другой; перейдем, наконец, к самой главной, можно сказать вопиющей, улике.

Вы навещаете Стэртона, чтобы успокоить его, утешить после потери изумруда. Видите вы его секретаршу? Нет! Вы слышите, как он с кем-то беседует за дверью спальни. Но, хотя вы входите тихо и не шумите, он немедленно выбегает к вам и закрывает за собой дверь. Он знал, что вы непременно придете к нему, слышал, что вы уже пришли, и ради вас устроил целое представление. Преступник совершил ошибку, неверно выбрав комнату – помните мой девятый ключ? Чего ради он диктует секретарше письмо в спальне? Не в гостиной, где он, как предполагается, лежит все время, окруженный пузырьками с лекарствами. В гостиной его, так сказать, логово. Но ему понадобилось на время скрыться от вас, отгородиться дверью…

Морган услышал визгливый хохот Немо. Сержант торопливо черкал карандашом в блокноте. Доктор Фелл продолжил:

– И потом, подозрение возникает в связи с освещением: шторы всегда задернуты, плечи укутаны шалью, на голове всегда шляпа, и сидит он повернувшись спиной к свету. И вот – прямая улика: он невольно обнаруживает собственный вкус. Ему нравится игрушка-безделушка, у которой вместо глаз настоящие рубины; она подмигивает и качает головой. Издеваясь над вами, он все время толкает игрушечную голову; и все же вы не видите связи между кивающим мандарином и дорогим бритвенным набором. – Доктор Фелл резко стукнул палкой по столу. – Вспомните также, что произошло, когда вы с капитаном Валвиком и миссис Перригор стали обходить пассажиров, решив во что бы то ни стало отыскать пропавшую девушку? Вы прочесали весь корабль – но, по простоте душевной, не настояли на том, чтобы лично переговорить с секретаршей Стэртона. Вы постучали в его каюту и, стоя на пороге, спросили, не знает ли он такую-то девушку. Он набросился на вас с руганью, выгнал вон, а вы даже не попытались узнать побольше! – Помолчав немного, доктор Фелл стремительно обернулся к инспектору Дженнингсу: – Дженнингс, у меня все. Держу пари, вы ни слова не поняли.

Инспектор угрюмо улыбнулся: