– Не мелите вздор, Хедли! Не люблю слушать всякую ересь. У мужчин с Линкольнс Инн Филдс, 16, видит бог, есть свои грехи, но ни один из них не смог бы бегать по городу, переодевшись женщиной. К тому же...

– Знаю, знаю. Эта мысль только мелькнула у меня.

Кроме того, – порывшись в бумагах, Хедли вытащил листок с машинописным текстом, – некая мисс Элен Грей (ее адрес приведен здесь), пытавшаяся задержать убийцу, утверждает, что под плащом на этой женщине была блузка, треснувшая, когда она вырывалась из рук мисс Грей. В том, что это была женщина, ни мисс Грей, ни двое находившихся поблизости мужчин нисколько не сомневаются. Мужчины даже были в этом отношении более категоричны...

– Ладно, ладно, Хедли, – укоризненно проговорил Фелл. – Детали оставим в покое. Я не понимаю другого. Неужели никто, абсолютно никто из присутствующих не смог дать сколько-нибудь приемлемого описания этой женщины?

Хедли откашлялся.

– Вам приходилось когда-нибудь иметь дело с перепуганной, взволнованной толпой людей, каждый из которых хочет дать свои показания? Ну, скажем, при автомобильной аварии? Чем больше свидетелей, тем запутаннее все выглядит. В данном случае то же самое, только еще хуже. В суматохе каждый запомнил кого-то иного, искренне считая, что это и был настоящий преступник. У нас имеется с дюжину описаний, но хорошо если два-три из них хоть как-то совпадают.

– Ну, а как мисс Грей и два ее рыцаря? Они внушают доверие?

– Да. Это единственные три свидетеля, которые непосредственно видели убийство. – Хедли заглянул в свои бумаги. – Они были немного сзади и правее стоявшей у прилавка женщины, но хорошо видели ее. Агент прошел мимо них, взял женщину за руку и что-то сказал ей. Женщина быстро протянула свободную руку к открытой витрине, на которой, увы, как раз был выставлен серебряный столовый набор. Они увидели, как эта рука – все трое хорошо помнят, что на ней была перчатка – схватила нож. В следующее мгновение кровь брызнула на стекло витрины, а женщина бросила нож и, нагнув голову, кинулась бежать. Мисс Грей сделала отчаянную попытку задержать ее – и это последние ясные и недвусмысленные показания... Потом уже были только крики и паника.

Мелсон отставил чашку с остывшим кофе. По спине его пробежала дрожь, когда он предстаил себе освещенную витрину, забрызганную кровью... Фелл проговорил:

– Гм-м, да. Хорошенькая история. Ну, а что все-таки известно о ее внешности?

– Как я уже говорил, она низко опустила голову. По мнению мисс Грей, это блондинка, и довольно молодая. Один из мужчин тоже запомнил ее блондинкой, другой – шатенкой. На голове у нее была небольшая шляпка. По словам мисс Грей, – синяя, по словам обоих мужчин, – черная. Что касается других подробностей... – Еще сильнее нахмурившись, Хедли перевернул листок. – Грей кажется, что эта женщина была в синем саржевом костюме и белой блузке – без плаща. Один из мужчин утверждает, что на ней был также довольно длинный синий или коричневый плащ; второй мужчина не мог сказать по этому поводу ничего определенного. Однако в том, что белая блузка существовала и была разорвана во время свалки, все трое готовы поклясться.

Хедли бросил бумаги на стол, Фелл же осторожно отодвинул подальше блюдечко с джемом.

– Сплошная неразбериха, – продолжал инспектор. – Аналогичные вещи можно найти у сотен женщин – остается надеяться только на разорванную блузку... Вероятно, она сумела сколоть ее, забежав в туалет. Конечно, если на ней был плащ, то и это не понадобилось. Вчера вечером я еще не знал всех подробностей. Не исключено, что они бы нам пригодились... Ну, в чем дело?

– Послушайте, Хедли, – со сдержанным волнением проговорил Фелл. – Попали эти подробности в газеты?

– Вероятно. Здесь, во всяком случае, стоит штамп: \"Представителей прессы ознакомить разрешается\". Да говорите же! Какого дьявола вам это кажется таким уж важным?

К Феллу понемногу возвращалось хорошее настроение. Он закурил трубку, его крупное багровое лицо сияло от удовольствия.

– Спокойно, старина. Вчера вечером вы, конечно, и сами пришли к выводу, что если принять алиби миссис Стеффинс, миссис Горсон и Китти Прентис, то у нас остаются только две подозреваемые.

– Люси Хендрет и Элеонора Карвер. Естественно. Я обратил внимание и на то, – с горечью заметил Хедли, – как великолепно раскладываются между ними наши новые факты... Вчера Хендрет была в костюме. Правда, сером, а не синем, но синий костюм почти наверняка найдется в гардеробе работающей самостоятельной женщины... Опять-таки, по словам одного из заслуживающих доверия свидетелей, убийца была шатенкой. С другой стороны, два других свидетеля – среди них Элен Грей, показаниям которой я верю, пожалуй, больше всего – утверждают, что это была блондинка – как Элеонора Карвер. Вдобавок у Элеоноры есть синий плащ. Великолепно! Замечательно! Вот и пойми тут что-нибудь.

– Не надо так волноваться, – благодушно заметил Фелл. – Стало быть, остальных трех женщин вы исключаете?

– Разумеется, нет! Хорошее алиби может выручить в суде, но с точки зрения здравого смысла это далеко не самый надежный довод – достаточно ведь, чтобы два человека согласились лгать в унисон. Разумеется, я попытаюсь прощупать их, но если ничего не выйдет... значит, ничего не выйдет.

Фелл, продолжая пыхтеть своей трубкой, проговорил:

– Оставим это пока. Мой второй вопрос, Хедли, настолько прост, что его легко можно упустить из виду. Вы вполне уверены, что вчерашний убийца и убийца из универмага – один и тот же человек?

Хедли подвинул свой стул ближе к Феллу. – Я ни в чем не уверен... Однако, несомненно, какая-то странная связь между этими убийствами существует. К тому же другой отправной точки у нас все равно нет.

– Видите ли, как раз это и было бы моим следующим, третьим вопросом, – задумчиво кивнул доктор. – На чем нам основываться? Прежде всего, у нас есть рапорт Эймса, в котором говорится о каком-то безымянном осведомителе. Странно, Хедли, что этот человек с самого начала так подчеркнуто безымянен. Анонимный допрос так подействовал на Эймса, что он даже перебрался на Портсмут-стрит и стал оттуда следить за домом Карвера. Видимо, информация была действительно убедительной, если Эймс пошел на это. Затем неизвестный посещает Эймса и... нет надобности пересказывать еще раз эту странную историю. А сейчас, когда произошло новое убийство, когда стало ясно, что преступника надо искать среди жильцов дома, безымянный информатор продолжает молчать!.. Вы задумывались над вопросом, что может за этим крыться?

– Мы же говорили об этом ночью, – раздраженно буркнул Хедли. – Сто чертей! Не считаете же вы, что кто-то просто разыгрывал Эймса? Это даже в теперешней ситуации выглядит слишком фантастично. С другой стороны, невозможно представить, чтобы Эймс разыгрывал нас! В это вы, надеюсь, не верите?

– Нет, конечно. Но есть и третье, очень простое объяснение. Я попробую представить факты в форме вопросов. Возможно, я ошибаюсь, – Фелл нахмурился и поправил пенсне, – если так, весь Скотленд Ярд будет насмехаться над нами. – Несколько мгновений он что-то бормотал про себя. – Ладно, пофантазируем немного. У меня есть еще два вопроса – четвертый и пятый. Четвертый...

Хедли пожал плечами. Методичный Мелсон взял листок, чтобы записывать факты.

– Кстати, – заметил Мелсон, – раз уж речь зашла о вещах, настолько очевидных, что они даже не приходят в голову; я, конечно, не специалист в таких делах, но, мне кажется, молчание осведомителя проще всего объяснить тем, что...

– Ну-ну? – с любопытством спросил Фелл.

– Тем, что он боится. Женщина, заколовшая агента, в универмаге, способна наносить удары молниеносно, как кобра. Любой на месте этого осведомителя дважды подумал бы, прежде чем заявить: \"Я видел такую-то, сжигавшую пару перчаток, и видел у нее украденные драгоценности\". Может быть, потому он и не хочет открыться, пока убийца не будет в руках полиции.

Хедли выпрямился.

– Возможно! – кивнул он. – Если...

– Об этом не может быть и речи, – покачал головой Фелл. – Если мы предположим, что Мелсон прав, если в основе всего действительно лежит страх, то проявляется он весьма странно. Страх перед тем, что убийца заметит его слежку и что-то заподозрит, должен был привести X – назовеем так осведомителя – к мысли, что он не будет в безопасности, пока не расскажет обо всем полиции. Пусть, однако, X решился анонимно поделиться с Эймсом своей тайной. Что же происходит? Эймс, знавший эту тайну лишь понаслышке, немедленно погибает. После этого, я полагаю, страх должен был превратиться в настоящую панику. Однако X молчит и продолжает спать под одной крышей с коброй. Если ситуация и врямь так выглядит, я бы, скорее, сказал, что это не страх, а, мягко выражаясь, тупоголовое упрямство.

Наступила тишина. Хедли неуверенно кивнул.

– Что-то в этом есть, – согласился он. – Ну, посмотрим на два ваших последних замечания или вопроса – или как там вы их называете. А потом попробуем разобраться, в чем тут дело.

– Гм-м, отлично. На чем же я остановился? Ах, да. Свой четвертый вопрос я уже задавал, но для порядка повторю его снова. Речь идет об украденных часовых стрелках. Зачем вору понадобилось снимать обе стрелки и почему он ждал, когда готовые часы будут хорошенько заперты, вместо того чтобы воспользоваться моментом, когда любой мог до них добраться? А?

– Ну, а последний вопрос? Фелл натянуто улыбнулся.

– Последний вопрос в определенном смысле вытекает из четвертого: он выглядел бы совсем дико, если бы не был подкреплен предыдущими четырьмя. Чтобы подчеркнуть его важность, я спрошу сначала, какие именно вещи были украдены из \"Гембриджа\" в день убийства? Это, в любом случае, существенно.

– Где-то записано, – сказалХедли, глянув с сомнением сначала на Фелла, а потом на свои листки. – Посмотрим... \"Коммюнике для прессы\", докладная записка... Вот оно. Серьги с жемчугом, цена 10 фунтов... кольцо с опалом, отделанное крохотными брильянтами, цена 20 фунтов... И еще часы Карвера. Все, конец.

– Часы Карвера? Именно так они и фигурировали на выставке?

– Вы имеете ввиду – с именем Карвера? Да. Рядом с каждым экспонатом была этикетка, а на ней – имя владельца и краткая история вещи... – Хедли с силой ударил по столу. – Господи! Конечно же! Не зря я сказал, что у меня сегодня сплошной туман в голове. Ваш последний вопрос будет: \"Если кому-то из жильцов Карвера приглянулись эти часы, почему он предпринял безумно рискованную кражу в переполненном универмаге вместо того, чтобы гораздо проще сделать это дома?\"

– Совершенно верно. Тем более, что сигнальное устройство было поставлено Карвером отнюдь не для защиты от домашних. Полагаю, что он с удовольствием показывал свою коллекцию любому, кто хотел на нее взглянуть. Впрочем, это мы проверим. Короче говоря, с чего, по-вашему, мы должны начать?

Немного подумав, Хедли покачал головой и отсутствующим взглядом уставился в окно.

– Понятия не имею. Эта гнусная история совершенно сбила меня с толку. Если вы видите хоть какой-то порядок в хаосе, хоть какой-то след, снимаю перед вами шляпу. Да, ваши вопросы... Прочтите-ка то, что вызаписали, – обратился он внезапно к Мелсону, – прослушаем их еще раз с самого начала.

Мелсон заботливо разгладил исписанный карандашом листок.

– Суть, если я правильно понял, сводится к следующему:

\"Факты, указывающие на возможную связь между убийством в универмаге и убийством инспектора Эймса.

1. Если рассматривать как приемлемые имеющиеся в настоящий момент алиби, круг подозреваемых в убийстве, совершенном в универмаге, сужается до Люси Хендрет и Элеоноры Карвер.

2. Не существует конкретных доказательств того, что убийца служащего универмага Ивена Мандерса и убийца инспектора Эймса – одно и то же лицо.

– Браво! – сердито воскликнул Хедли. – Исключительно логично, не правда ли? Сначала мы заявляем, что, согласно имеющимся уликам, Мандерса убила либо Хендрет, либо Карвер. А потом спокойно говорим, что убийцей Эймса вполне может быть и кто-то другой... Не хотите же вы, Фелл, убедить меня, что в доме два убийцы, причем оба готовы зарезать человека первым попавшимся под руку предметом! Я в такие вещи не верю, да и вы сами не верите. Это было бы уж слишком! Если мне удастся установить, что кто-то из нашей парочки – убийца Мандерса, нет сомнений, что это же будет и убийца Эймса.

Отвечая ему, Фелл заговорил громовым голосом и лишь через несколько мгновений, постепенно успокаиваясь, сбавил тон.

– Я знал, что вы это скажете! Попробуйте понять, друг мой, что я никого не хочу подозревать заранее! Вы же сами не раз повторяли: \"Мы руководствуемся фактами, мы руководствуемся фактами\". Факты же говорят нам то, что вы услышали, и я их перечисляю для того, чтобы вы вникли в них и увидели, на что они указывают... Продолжайте, Мелсон.

– Третий пункт звучит так:

3. Подозрение, что убийцей Мандерса должна быть одна из проживающих в доме женщин, исходит от неизвестного лица, не пожелавшего раскрыть себя, хотя все обстоятельства вынуждают его к этому.

4. Убийца, инспектора Эймса, чтобы добыть использованное им оружие: а) украл обе стрелки башенных часов, хотя для его целей было вполне достаточно одной; б) сделал это не тогда, когда кража не представляла труда, а дождавшись, пока часы будут заперты в комнате Карвера.

5. Убийца не украл принадлежащие Карверу часы дома, где это было бы намного проще, а пошел на огромный риск кражи в переполненном людьми универмаге\".

Фелл засмеялся.

– В документе чувствуется рука настоящего ученого. Я хотел бы сохранить его, Мелсон! Гм, да. В такой формулировке он проливает некоторый свет на ту туманную возможность, которая пришла мне в голову. Я поразмыслю над ней, пока буду переодеваться, а потом мы отправимся к Карверам.

13. Часы-череп

Машина Хедли подкатила к дому часового мастера в половине десятого. Перед домом стояла довольно большая толпа людей. Она то расступалась перед расхаживавшим по тротуару как маятник полицейским, то снова смыкалась за ним. Когда машина остановилась, фотоаппараты репортеров повернулись к ней. При виде доктора Фелла толпа загудела и журналисты бросились в атаку. Хедли не без труда удалось извлечь из машины доктора, который был явно не прочь, привстав на переднем сиденье, произнести перед благодарными слушателями речь на любую интересующую их тему.

– Коммюнике получите позже, – коротко бросил инспектор репортерам, пока сержант Бетс прокладывал ему и его спутникам дорогу. Фелл, которого приходилось подталкивать, чтобы он продвигался вперед, сиял от удовольствия. Его фигура в черном плаще, словно гора, возвышалась над толпой, он то и дело приподнимал шляпу над головой, отвечая на приветственные возгласы и щелканье фотоаппаратов.

Китти нервно отворила им дверь и тут же снова захлопнула ее за ними. В полумраке холла их встретили тишина и прохлада. Хедли обратился к молодому человеку с худощавым смуглым лицом, шедшему чуть позади сержанта.

– Это вы, Престон? Ваше задание: основательно обыскать комнаты всех здешних женщин. С учетом всех штучек, которые они могли бы придумать.

– Слушаюсь, сэр, – довольно кивнул смуглый молодой человек.

Теперь Хедли обернулся к горничной:

– Где остальные, Китти? Надеюсь, все дома?

– Не все, – ответила Китти. – Мистер Карвер и миссис Стеффинс дома, а вот мистер Гастингс, который спал на кушетке в гостиной мистера Полла и чувствует себя уже гораздо лучше, – у Китти вырвался нервный смешок, – отправился на прогулку с мисс Элеонорой.

– Я побеседую с миссис Стеффинс, – после секундного колебания решил Хедли. – Она в столовой или у себя, говорите вы? Хорошо. – Он снова чуть замялся. – Пойдете со мной, Фелл?

– Ну, нет, – решительно ответил доктор. – Гм-м, нет. Я собираюсь немного побеседовать с Карвером. Могу поговорить и с Поллом, если только молодой человек не слишком страдает от похмелья. Пойдемте, Мелсон, думаю, это и вас заинтересует.

Фелл постучал в дверь гостиной, где происходило ночное совещание. Карвер кротким голосом пригласил их войти. Пылавший в камине огонь уже несколько умерил неуютную утреннюю прохладу. Стол был передвинут поближе к окну. Перед Карвером стояла чашка чаю, на блюдце лежали гренки. Сам хозяин дома наклонился с лупой над каким-то лежащим на столе предметом. Когда Карвер повернулся к вошедшим, на его лице была смесь неуверенности и раздражения, но, узнав Фелла, он сразу успокоился. Можно было, пожалуй, даже сказать, что он рад гостям.

– О! Доктор Фелл и доктор... Мелсон? Так ведь? Чудесно. Я было подумал, что это кто-то другой... Садитесь, господа. Как видите, пытался немного отвлечься. Вот эта вещица, – он коснулся лупой странных, почти плоских настольных часов, украшенных бронзовыми фигурками негра в тюрбане и собачки, – старинные французские часы. Английские мастера таких не делали, считая их бесполезными игрушками. Я, однако, не согласен с Хезлитом, жаловавшимся, что французы делают \"причудливые часы, кои во всем хороши – только не в том, чтобы измерять ход времени\". Мне же по душе эти оживающие каждые четверть часа фигурки, способные вызывать самые разнообразные чувства – от смеха до ужаса. К примеру, – сейчас глаза Карвера блестели, он что-то рисовал в воздухе указательным пальцем, – часто часы украшали фигурой дряхлого старца в лодке, на веслах которой сидел Эрос. Французскую надпись-девиз, гласившую: \"Любовь уносит время\", случалось, переиначивали: \"Время уносит любовь\". Однако в Париже я видел далеко не столь забавные часы работы Гренеля. Там фигурки изображали муки Спасителя нашего и бой часов сопровождался ударами бича. Э-э-э... Я еще не надоел вам, господа?

– Ничуть, – вежливо ответил Фелл, доставая портсигар. – Я слабо разбираюсь в этой области, но тема исключительно интересна. Сигару? Великолепно. Рад, что вы заговорили о надписях-девизах. Это напомнило мне вопрос, который я собирался вам задать. Вы сделали какую-нибудь надпись на часах, изготовленных для сэра Эдвина Полла?

Возбуждение на лице Карвера сменилось выражением унылого терпения.

– Я на минутку забыл, сэр, что вы тоже связаны с полицией. Никогда не забываете о деле, не так ли?.. Да, я сделал на них надпись. Обычно на таких циферблатах их не делают, но я не устоял перед искушением. Можете посмотреть сами.

Карвер подошел к небольшой дверце рядом с камином и открыл ее. Мелсон и Фелл отступили в сторону, чтобы не загораживать свет, и молча рассматривали стоявшие на полу приземистые лишенные стрелок часы. Ими овладело гнетущее, напомнившее о ночных страхах ощущение, как будто они глядели на чье-то обезглавленное тело. Мелсон, немного волнуясь, медленно прочел бежавшую полукругом готическую надпись: \"Забочусь о торжестве истины\".

– Моя идея, – негромко откашлявшись, проговорил Карвер. – Нравится? Может быть, немного банально, но, по-моему, только часы могут быть символом вечной грядущей к нам справедливости и правды. Именно их терпеливость и бесстрастие. Как и мой друг Боскомб, я люблю тонкие оттенки, сложные...

Фелл медленно прикрыл дверцу.

– Одним словом, вам нравятся тонкие оттенки. Никакого иного смысла эта надпись не имеет?

– Я не полицейский, – ответил Карвер так миролюбиво, что Мелсон подумал, не почудился ли ему блеснувший в глазах часового мастера странный огонек. – Вы, доктор, можете вычитать из нее все что угодно. Сейчас, однако, когда мы снова (надеюсь, ненадолго) вернулись к старой теме, я хотел бы спросить вас...

– Да?

– Речь о том, прямо скажу, недостойном подозрении, которое сегодня ночью возникло у мистера Хедли. Я не привык подслушивать, но все же и до моих ушей дошло, что возникли какие-то проблемы, связанные с историей в \"Гембридже\" и тем, где и как наши женщины провели день 27 августа. Не знаю, правильно ли я понял?

– Правильно. Я отвечу вам вопросом на вопрос. Когда Хедли спросил у вас, где вы были в тот день, вы ответили, что не помните. Пусть это будет между нами, мистер Карвер, – улыбнулся ему Фелл, – но это ведь не было правдой? Миссис Стеффинс поет столько дифирамбов своему покойному Хорейсу, что вы вряд ли могли забыть такую дату, верно?

Карвер колебался, вертя в своих крупных узловатых пальцах с обкусанными ногтями полученную от Фелла и все еще не зажженную сигару.

– Между нами говоря, да.

– Как же вы не смогли вспомнить, что делали в этот день.

– Но ведь я же знал, что Элеоноры не было тогда дома. – В голосе Карвера внезапно почувствовалось волнение. – Я очень люблю Элеонору. Она уже столько лет живет у нас. Конечно, я на добрых тридцать лет старше, но было время, когда я надеялся... Короче говоря, я очень люблю ее.

– Хорошо, но почему вам пришлось позабыть обо всем дне из-за того, что Элеонора не пришла домой к чаю?

– Я, собственно, догадывался, что она запоздает. Знал и о том, что она собиралась зайти в \"Гембридж\". Видите ли, Элеонора... работает секретаршей у одного театрального антрепренера с Шафтсбери-авеню, некоего мистера Неверса. Утром в тот день она сказала мне, – взглянув на свои руки, Карвер несколько раз разжал и снова сжал кулаки, – что постарается освободиться пораньше, чтобы пройтись по магазинам, и попросила меня – на случай, если она задержится, – утихомирить Милисент... Я это хорошо помню, потому что в тот день и сам заглянул в \"Гембридж\" в обществе Боскомба, Полла и мистера Стенли. Мы осмотрели только что открывшуюся выставку часов, и я надеялся, что встречу там Элеонору. Как бы не так...

– Если вы любите Элеонору, – неожиданно резко перебил Фелл, – объясните, к чему вы клоните?

– В детстве у нас были с ней некоторые сложности... – Карвер не закончил фразы. Выражение его глаз изменилось. Теперь в его взгляде были только жесткость и деловитость. – Я не хочу лгать и извращать истину. Не из принципа – просто это нарушило бы мой душевный покой. Эгоизм, не так ли? – Карвер угрюмо усмехнулся. – Ночью я солгал, но сейчас сказал вам правду – всю, какую только мог. Добавлять что-либо я не намерен и едва ли вам удастся какими-то уловками вытянуть из меня то, о чем не хочу говорить... Если вас действительно интересует моя коллекция, с удовольствием покажу ее. В противном случае...

Фелл пристально смотрел на Карвера. Лицо доктора выглядело спокойным, почти лишенным выражения, только на лбу появились глубокие складки. Здесь, в комнате с белыми стенами, он в своем темном плаще выглядел великаном, стоя с сигарой в одной руке и незажженной спичкой в другой. Прошло секунд двадцать, а он все стоял, обдумывая – Мелсон чувствовал это – какое-то трудное решение. Потом послышался легкий треск – Фелл зажег спичку, быстрым движением потерев ее о ноготь.

– Не возражаете, надеюсь? – добродушно прогромыхал он. – Конечно, меня интересует ваша коллекция! Вот эти водяные часы, например...

– А, клепсидры! – Карвер попытался смягчить впечатление от неловкой паузы. Вновь обретя оживление и достоинство, он шагнул к витрине. – Если вас интересует, как в древности измеряли время, то с этого и начинается история часов. Чтобы было понятнее, напомню, что древние по-разному делили сутки на части. Персы, например, делили сутки, начинавшиеся у них с заката, на 24 часа; афиняне тоже – только отсчет начинали с восхода солнца. У египтян в сутках было двенадцать часов. Счет времени у браминов сложнее и запутаннее. Вот это, – Карвер кивнул в сторону витрины с каким-то предметом, напоминавшим продырявленный железный котел, – быть может, одно из самых древних устройств для измерения времени. Брамины делили сутки на 60 часов, в каждом из которых было по 24 минуты. Эта штука служила у них чем-то вроде Биг-Бена. Такой чан ставили на воду, рядом с ним подвешивали большой гонг. Чан наполнялся водой и тонул ровно за 24 минуты, и тогда звук гонга возвещал, что прошел час. Это наиболее примитивное устройство.

До изобретения маятника все часы работали по принципу вытекания точно отмеренных количеств воды, а роль циферблата выполняла линейка с делениями... – Карвер указал на устройство в виде обрамленной подсвечниками стеклянной трубки, на которую были нанесены римские цифры, – ...как на этих ночных часах, изготовленных, если верить надписи, Джеханом Шермитом в шестнадцатом веке.

Привыкший к строгой логике мозг Мелсона работал вовсю. Ему было ясно, что по какой-то неизвестной причине Фелл старается заставить Карвера увлечься темой их беседы.

– Водяными часами пользовались так долго? – спросил Фелл. – У меня они всегда ассоциировались с римлянами. Я даже читал когда-то, что во время диспутов в сенате, где регламент для ораторов был очень жестким, с такими часами иногда жульничали, чтобы оставить выступавшему побольше или поменьше времени.

Карвер, казалось, в самом деле увлекся. На лице его играла счастливая улыбка.

– Случалось и такое, сэр, случалось... Однако факт тот, что клепсидры были в ходу примерно до 1700 года. Хотя примитивные варианты маятниковых часов появились уже в четырнадцатом веке, в середине семнадцатого клепсидры снова вошли в моду – пусть даже к ним относились как к остроумным игрушкам. Шляпы долой, господа, перед этими людьми! Механика и химия увлекали их так же, как игрушки увлекают детей! Многим в науке мы обязаны именно им... Возьмите, к примеру, вот эту клепсидру! – Карвер повернулся к устройству с одной стрелкой на циферблате, за которым свисал на цепочке медный цилиндр. – Уж ее-то подлинность не вызывает у меня сомнений. Вода медленно вытекала из цилиндра, и он перемещался, вращая стрелку. Часы изготовлены в 1682 году и...

– Прошу прощения! – перебил Фелл. – Гм-гм... Я вижу, вы сомневаетесь в подлинности самых древних своих экспонатов. Давайте посмотрим теперь на несомненно неподдельные экземпляры вашей коллекции – карманные часы, например.

Карвер, доведенный уже, казалось, до нужной степени возбуждения, воскликнул:

– Карманные часы! Ну, сейчас я покажу вам такое, господа... Я не часто открываю свой сейф – тем более перед чужими, – но вам я покажу пару настоящих сокровищ. – Взгляд Карвера скользнул к правой стене. Тот же испытующий взгляд, почудилось Мелсону, что и ночью, когда часовщик, войдя в комнату, инстинктивно посмотрел й ту же сторону. Карвер чуть нахмурился.

– Быть может, вы помните, что гордость моей коллекции уже не принадлежит мне, хотя и осталась в этом доме...

– Вы говорите о часах, проданных Боскомбу?

– Да, о мауреровских часах-черепе. У меня есть другой экземпляр, столь же совершенный на вид, но проданный был в десятки раз дороже – из-за надписи, сделанной на нем, и связанной с этой надписью истории. Вы должны увидеть те часы, доктор! Боскомб охотно покажет их вам. Фелл помрачнел.

– Непременно. Меня эти часы тоже очень интересуют. И, подозреваю, не только меня. Это ценная вещь? Очень ценная?

Брови Карвера дрогнули, и он слабо улыбнулся.

– Их ценность, доктор, гораздо больше, чем стоимость. Могу, однако, сказать, сколько отдал мне за них Боскомб. Ровно столько, сколько я сам заплатил за них несколько лет назад, – три тысячи фунтов.

– Три тысячи фунтов! – вскрикнул Фелл, выпустил изо рта огромный клуб сигарного дыма и, закашлявшись, побагровел еще больше обычного. – Три тысячи, говорите вы? – добавил он с сияющими глазами, но уже спокойнее. – Вот это да! Слышал бы это Хедли! Xa-xa-xa!

– Теперь... э-э... теперь вы понимаете, почему миссис Стеффинс жалуется иногда, что у нас туговато с деньгами? – заметил Карвер. – Но если бы вы знали, что это за часы! Впрочем, судите сами.

Он подошел к закрытой белой панелью стене. Мелсон не смог уловить движения его руки, но, вероятно, он нажал какую-то потайную пружину, потому что в стене появилась щель, и Карвер отодвинул часть панели в сторону. За панелью открылось небольшое, похожее на альков помещение. Слева от входа в альков виднелись очертания вделанного в стену сейфа, а напротив входа и справа – две двери.

– Минутку, я отключу сигнальное устройство, – сказал Карвер. – Возможно, вам известно, что часы-череп – одно из самых любопытных изделий начала шестнадцатого века. Не воображайте только себе современные карманные часы. Часы-череп человек, как правило, не носил при себе – они весили добрых три четверти фунта. Несколько таких часов есть в Британском музее. Мои, правда, намного меньше...

Заслонив от них замок сейфа, Карвер быстро набрал нужную комбинацию цифр, открыл дверцу и, вынув обитый черным бархатом поднос, поставил его на столик посредине комнаты.

Часы имели форму плоского черепа с отвисшей нижней челюстью, придававшей им что-то зловещее. Серебро часов тускло поблескивало в желтоватом свете камина, резко выделяясь на черном бархате. Они были, действительно, своеобразно красивы, но Мелсону не понравились. Неприятное ощущение было вызвано вьющейся вокруг глазниц черепа надписью с именем мастера, изготовившего часы, – подобная роспись на черепе внушала Мелсону искреннее отвращение.

– Ну, как они вам нравятся? – жадно спросил Карвер. – Можете взять их в руки. Челюсть открывается вот так... Здесь циферблат. Механизм находится, – Карвер улыбнулся, – там, где ему и положено быть: в черепной коробке. Часы маленькие и, как видите, совсем легкие. Сделаны они в мастерской Исаака Пенара почти на сто лет позже тех, что я продал Боскомбу, но одинаковы с ними во всем, кроме...

– Кроме? – отозвался Фелл, взвешивая часы в ладони.

– Кроме их истории, – ответил Карвер, и его блеклые глаза лихорадочно заблестели. – Кроме надписи на лбу черепа. Есть у кого-нибудь карандаш? Спасибо. Сейчас я напишу на этом листке... Полагаю, что вы без труда...

Карандаш судорожно забегал по бумаге. Склонившийся над столом Карвер улыбался, поглядывая в сторону то ярко вспыхивавшего, то снова угасавшего огня в камине. Мелсон, прищурившись, прочел латинскую надпись.

В комнате стояла полная тишина.

– \"Дар Франциска короля Франции, – поспешно поправив очки, перевел Фелл, – Марии, королеве Шотландии и Франции, 1559\". Стало быть, это...

– Совершенно верно, – кивнул Карвер. – Это подарок Франциска II его супруге Марии, королеве Шотландии.

14. Ещё одно алиби

– Эти тоже, несомненно, отличный экземпляр, – указал Карвер на часы, которые держал в руке Фелл. – Но, если можно так выразиться, в них нет души, нет памяти о тех, кому они принадлежали. Просто мертвый металл. А вот о тех часах этого не скажешь. Часы – одна из вещей, наиболее близких к человеку, такая же интимная, как зеркало. Подумайте только, – негромко продолжал он, глядя в огонь, – Марии Стюарт в 1559 году было семнадцать лет. Все еще впереди – отвергнутые возлюбленные, дворцовые интриги, смерть под топором палача! Представьте только себе, господа, сколько повидали эти часы!

Мелсон, профессиональный ученый-историк, не был любителем подобных восторженных речей. Он непроизвольно кашлянул, словно собираясь остановить Карвера, что при других обстоятельствах наверняка бы и сделал. Однако сейчас он не проронил ни слова. Ощущение тайны, витавшей вокруг, мешало ему оторвать глаза от часов в руке Фелла. Да и выражение лица доктора было достаточно необычным. Фелл положил часы на столик.

– Полагаю, – заметил он, – что все в доме видели... те, другие часы, не так ли?

– Разумеется.

– И всем они понравились?

Карвер снова стал прежним воплощением сдержанности.

– Очень... Однако вас, вероятно, интересуют и другие экспонаты. – Взяв часы, Карвер резко поднялся. – Черт возьми! До чего же я неуклюж! Не могли бы вы, доктор, поднять эту чашку – вернее, ее остатки? Постоянно бью фарфор. Гм, да. Спасибо. Слишком уж я разволновался, рассказывая о часах. – Никто не ответил. Наклонив свою крупную голову, Карвер быстро продолжал: – Наверное, вы считаете, что я чересчур увлекаюсь сигнальными устройствами. Сейф, действительно, достаточно надежен, и взломщику пришлось бы немало потрудиться, чтобы открыть его. Но... так все-таки спокойнее. Тем более, что эта дверь, – он указал на дверь в правой стенке алькова, – выходит на лестницу, ведущую на крышу, и, хотя она заперта на крепкий засов...

– На крышу? – спросил Фелл.

Едва он произнес эти слова, как распахнулась дверь в холл и на пороге появился Хедли. Вид у него был встревоженный, в руке – что-то вроде носового платка.

– Слушайте, Фелл... – начал он, но, перехватив взгляд доктора, умолк. – Только не говорите, – хрипло произнес он после небольшой паузы, – будто снова что-то случилось. Ради бога, только не это!

– Гм, гм. Да нет, не то чтобы случилось. Просто мы выяснили, что существует еще один выход на крышу.

– Ну и что? Что тут особенного? – спросил Карвер. – Не знал, что вас это интересует, господин инспектор. Вы меня об этом не спрашивали. – Карвер поставил часы в сейф и захлопнул его дверцу. – Вот эта дверь ведет на лестницу, которая проходит между стенами двух комнат, вернее чуланов, на второй этаж, а оттуда – на крышу. Полагаю, что пользовались ею в начале прошлого века, когда здесь была столовая. Что-то вроде собственной лестницы для хозяина дома, чтобы он, выпив лишнего, мог незаметно подняться к себе в спальню... Ну и что тут такого? Сами можете видеть, что дверь заперта на двойной засов – так же, как и выход на крышу. Ни одна живая душа не смогла бы войти тут в дом.

– Совершенно верно, – заметил Хедли, – но зато могла бы выйти из него. На крышу, говорите вы? А эта... – инспектор кивнул в сторону второй двери в стенке алькова, – ну да, там я был минуту назад. Эта дверь ведет в комнату миссис Стеффинс, не так ли?

– Именно так.

– А как с теми двумя превращенными в чуланы комнатами? Из них тоже можно попасть на лестницу?

– Можно, – уныло ответил Карвер.

– Слушайте, Хедли! – перебил Фелл. – Может, скажете, что у вас на уме?

– Любой из жильцов – хоть с нижнего, хоть с верхнего этажа – мог попасть на крышу. А вернуться он мог через другой люк – как вы помните, раньше, по словам девушки, он был заперт изнутри, но тот молодой человек сорвал засов. Оттуда же можно попасть на главную лестницу и... – Хедли сделал движение человека, наносящего удар. – Вам самому это не приходило в голову? С чего это вы вдруг стали таким недогадливым?

– Может, я и стал недогадливым, – проворчал, дергая усы, Фелл, – но не вижу, к чему такие сложности? Уж если кто-то решил убить беднягу Эймса, то не проще ли было бы проскользнуть вслед за ним на лестницу, сделать свое дело, а затем спокойно вернуться к себе в комнату?

Хедли бросил на доктора взгляд человека, подозревающего, что его заманивают в какую-то ловушку. Слова Фелла явно не пришлись ему по вкусу.

– Вы и сами отлично понимаете, почему это не было бы проще. Дело могло не обойтись без борьбы и шума, так что нужно было иметь обеспеченный путь для незаметного отступления.

– Это уж вы бросьте, – укоризненно проговорил Фелл. – Мне кажется, гораздо опаснее была бы попытка уйти через крышу, на которой наслаждались лунным светом и свежим воздухом мисс Карвер и Гастингс, чем ускользнуть через темный холл. Разве не так?

Хедли недоверчиво поглядел на Фелла.

– Слушайте, вы, похоже, решили немного развлечься? Надо полагать, не забыли, что на крыше видели кого-то, и этот кто-то, судя по всему, и был убийцей! А Элеонора Карвер и Гастингс выбирались на крышу отнюдь не каждый день, и убийца мог не знать, что они там бывают. Идемте! Посмотрим, по крайней мере, на эту крышу.

Фелл открыл было рот, чтобы ответить, но тут Карвер, до сих пор не без злорадства наблюдавший за ними, с шумом отодвинул засов двери.

– Взгляните, взгляните, – оживленно жестикулируя, предложил Карвер. – Гм... Да, да, ни за что на свете не хотел бы разочаровывать вас, мистер... господин инспектор, но, тем не менее, уверен, что ваша версия ошибочна.

– Ошибочна? Почему же это?

– Вы помните, как разволновалась вчера Милисент? Особенно когда Элеонора рассказала, что юный Гастингс, не умея сохранить... гм... хладнокровие, сорвал засов с люка. Милисент поделилась со мной, и, честно говоря, – уголки губ Карвера чуть дрогнули, – мне это не понравилось. Совершенно ненужный и даже безрассудный поступок. Я, разумеется, поднялся наверх и осмотрел...

– Люк по ту сторону крыши? – перебил Хедли. – Любопытно... Этой ночью дверь, ведущая от главной лестницы к люку, была заперта, и ваша приемная дочь сказала, что ключ от двери у нее украли... Быть может, вы нашли его? Как вы открыли дверь?

Карвер вытащил из кармана связку ключей.

– У меня есть запасные ключи от всех дверей. Жаль, что вы раньше не спросили об этом. Отдать вам ключ? Пожалуйста, с удовольствием!

Он снял один из ключей с кольца и неожиданным резким движением бросил его Хедли. Инспектор поймал ключ, а Карвер продолжал:

– Я осмотрел люк. Элеонора что-то напутала. Засов нетронут – все это чепуха. Люк заперт на добрый трехдюймовый стальной засов, и никто не смог бы пройти сквозь него. Соответственно ваша версия об убийце, который, словно балаганный фокусник, поднимается через один люк, чтобы спуститься в другой, яйца выеденного не стоит. Гм-м. Если вы все же сомневаетесь... – Карвер кивнул на ключ.

Тишину нарушало только тяжелое сопение Фелла.

– Оставим пока это, Хедли, – проговорил доктор. – У нас и без того достаточно хлопот. Забудем пока о людях на крыше. Хорошо? – Он на мгновение задумался. – Разумеется, Хедли, крышу надо будет осмотреть, но не сейчас... Я бы хотел взглянуть на часы.

– Часы?!

– Часы Боскомба. Я не собираюсь обследовать их, – с непонятной, казалось бы излишней, настойчивостью продолжал Фелл, – но хотел бы убедиться, что они на месте. Как-никак... Гм-м... О, доброе утро, мисс Хендрет!

Услышав стук в дверь, Фелл оборвал начатую фразу и с глуповатой улыбкой ждал, пока девушка войдет. Люси Хендрет была оживлена и даже весела. Вероятно, она собиралась выйти в город: на ней было пальто с меховым воротником и серая шляпка; сжимая под мышкой папку, она вертела в руках коричневые перчатки. На ее лице не было и следа ночных переживаний. Правда, глаза выдавали, что спать ей почти не пришлось, но все же она излучала здоровье и безмятежность. Исходивший от нее запах фиалок странным образом производил такое же бодрое и в то же время холодно-официальное впечатление, как и ее папка.

– У меня, как это ни удивительно, много дел, – улыбнулась она Хедли. – Я и надеялась застать вас здесь до ухода. Могли бы вы подойти к телефону?

– Конечно. Скажите, когда вы...

– Да нет, я не то имела в виду. Речь идет о моем алиби, – спокойно объяснила девушка. – Помните, вы спросили, где я была в прошлый вторник вечером. Я сказала, что мне придется заглянуть в свой дневник. Все верно: я действительно была на вечеринке. Хозяин дома и его жена хорошо помнят, что я пришла в половине пятого и оставалась у них до семи. Сейчас Кен ждет у телефона и готов полностью подтвердить мои слова. Он художник, рисует обложки для журналов и, полагаю, как свидетель не должен вызывать возражений полиции. Есть, конечно, и другие свидетели... Естественно, я понимаю, что вам нужно будет лично переговорить с ними, но все же мне хочется, чтобы вы сразу выслушали Кена. У меня как-то легче стало бы на душе.

Хедли кивнул, бросив на доктора многозначительный взгляд, и с явным удовольствием последовал за девушкой. Зато выражение лица Фелла отнюдь не говорило о том, что он удовлетворен. Фелл пошел было за Хедли, но в холле остановился. Мелсон, попрощавшись с Карвером, тоже вышел. Фелл стоял в полутемном холле, широко расставив ноги, сдвинув шляпу на затылок, и медленно, со злостью тыкал тростью в ковер. Мелсону еще никогда не доводилось видеть его в подобном состоянии. Когда Мелсон, которому снова начало казаться, что вокруг сгущаются зловещие тучи, заговорил, Фелл, вздрогнув, поднял голову и оглянулся.

– А? Что? Понимаете, я ничего не могу поделать, – проговорил он, с силой ударив тростью о пол. – Чувствую, как час от часу приближается что-то страшное, ощущаю это с той самой минуты, как в первый раз переступил порог проклятого дома, и все же беспомощен, словно в кошмарном сне. Дьявол никогда не спешит. Он только неумолимо приближается, и я не знаю, как его остановить. У меня нет конкретных улик, которые бы я мог представить двенадцати простым здравомыслящим присяжным...

– Ну, ну, что с вами? – спросил Мелсон, дошедший уже до того состояния, когда человека пугает любой стук или скрип двери. – Вас вывело из себя то, что этой Хендрет удалось доказать свою непричастность к убийству в универмаге?

– Именно, – кивнул Фелл. – Я всегда выхожу из себя, когда вижу, что невиновному человеку грозит виселица.

Мелсон уставился на него.

– Вы полагаете, что она действительно...

– Не надо спешить с выводами, – сухо проговорил Фелл.

Хедли с довольным видом вывел Люси из комнаты напротив. Девушка надела перчатки, аккуратно разгладила их и проговорила:

– Вы удовлетворены, мистер Хедли?

– Естественно, все будет еще проверено, но... Девушка кивнула.

– Разумеется. Думаю, что трудностей никаких не будет. Сейчас я могу уйти? Отлично. Если хотите, можете обыскать мою комнату. До свидания!

Она широко улыбнулась, сверкнув своими острыми зубками. Вскоре послышался скрип снимаемой с двери цепочки, а потом все звуки поглотил шум собравшейся перед домом толпы. Подойдя к узкому окошку возле двери, Мелсон увидел над прутьями садовой решетки и между ними множество жадно, с разинутыми ртами вглядывающихся лиц. Кто-то держал над головой фотоаппарат, то и дело ослепительно загоралась лампа-вспышка. Внезапно Мелсон сообразил, что стоящий за его спиной Хедли довольно мурлычет какую-то песенку. Хотя Мелсон слабо разбирался в шлягерах, именно этот был ему знаком.

* * *

– ...Они вошли в последний поворот... – тихонько гудел Хедли, а затем громко проговорил: – Фелл, мы можем вычеркнуть ee. Кроме этого художника, там была еще куча народу. Все они говорят одно и то же. Это означает...

– Пойдемте! – сказал Фелл. – Не будем спорить – идемте. Нам надо выяснить еще один, последний вопрос.

Фелл зашагал вперед, бесшумно ступая по толстому ковру. Остальные последовали за ним. Хедли, вспомнивший о носовом платке, до сих пор зажатом в его руке, начал было что-то говорить, но доктор сердитым жестом заставил его умолкнуть. Дверь в комнату Боскомба была чуть приоткрыта. Небрежно постучав, доктор сразу же распахнул ее. На столе стояли остатки завтрака, шторы были подняты. В дневном свете Боскомб выглядел каким-то полинявшим. Стоя у бара, он наливал себе виски с содовой. Не снимая руки с сифона, Боскомб обернулся к вошедшим.

– Доброе утро! – поздоровался Фелл. – Мы только что разговаривали с Карвером, он прочел нам настоящую лекцию и чрезвычайно заинтриговал рассказом о часах-черепе, которые вам продал. Могли бы вы показать их нам?

Взгляд Боскомба остановился на медной шкатулке. Лицо его стало еще более поблекшим и усталым – словно он внезапно ощутил недостаток воздуха.

– Нет. Уходите!

– Почему?

– Нет настроения, – с некоторым усилием ответил Боскомб. В голосе его появились пронзительные нотки. – Часы мои, и без моего разрешения никто их не увидит. Глубоко заблуждаетесь, если думаете, что если за вашей спиной полиция, то вам все позволено!

Фелл двинулся было вперед. Боскомб резко выдвинул один из ящиков шкафа и сунул в него руку.

– Предупреждаю: то, что вы делаете, с точки зрения закона, – просто грабеж! Если вы хотя бы прикоснетесь к этой шкатулке, я, видит бог...

– Выстрелите?

– Выстрелю – прямо вам в живот!

В голосе Боскомба чувствовался отчаянный гнев человека, которого вынудили пойти на блеф. Хедли, выругавшись, шагнул к нему, и тут Мелсон заметил, что доктор Фелл добродушно смеется.

– Боскомб, – негромко проговорил Фелл, – если бы этой ночью кто-то сказал, что наступит время, когда вы мне чуть не начнете нравиться, я бы не поверил... Сейчас, однако, мне пришлось изменить мнение о вас. Вам хватило духу преодолеть страх и стать на защиту кого-то другого – пусть даже вы и ошибаетесь в отношении того, что...

– Слушайте, может, вы объясните, что, черт возьми, все это значит? – взорвался инспектор.

– Мауреровские часы похищены, – сказал Фелл. – Подозреваю, однако, что украл их вовсе не тот, на кого подумал Боскомб. Вы сейчас будете смеяться, Хедли. Часы эти стоят кругленькую сумму – три тысячи фунтов, а их и след простыл.

– Он лжет!

– Не надо так! – резко перебил Фелл. – Вам придется отвечать на вопросы присяжных и, если вы не сумеете доказать...

Боскомб вернулся к бару и опять взял сифон.

– А надо ли мне будет что-то доказывать? Что если я еще раньше отдал их, предположим, кому-то из своих друзей? В конце концов, я могу делать с ними все что хочу, разве не так? – Сифон громко зашипел, и Боскомб снова повернулся к своим гостям.

– Странно, – равнодушно заметил Фелл, – до чего возмутило вас то, что кто-то заподозрил вас в простых человеческих чувствах. Как сразу встала на дыбы ваша гордость! Да выслушайте же меня! Поверьте, не такой уж собачий этот мир, чтобы надо было непрерывно скалить зубы, опасаясь, что вас укусят! А теперь...

Со стороны двери за их спинами чей-то невнятный дрожащий голос проговорил:

– Жарко, старина...

Вместо продолжения тот, кому принадлежал голос, громко икнул. Мелсон обернулся и увидел, что в комнату заглядывает коренастый молодой человек. Одной рукой он придерживал на груди поношенный серебристый халат, другой – цеплялся за створку двери. Редкие белокурые волосы были растрепаны, лицо, должно быть, румяное от природы, выглядело помятым и бледным, слезящиеся глаза испуганно моргали. Хотя молодой человек и не покачивался, опора отнюдь не казалась излишней для него. Когда он снова заговорил, голос звучал немного увереннее, но все еще был бормочущим и дрожащим.

– Жарко, старина, – начал он снова, откашлявшись, – может, найдется глоточек чего-нибудь? Глупо, но... то ли я разбил последнюю бутылку, то ли куда-то задевал ее, а мне чертовски не хватает...

Боскомб смерил молодого человека взглядом, а затем поднял бутылку, долил стакан доверху и подал его новому гостю. Молодой человек, который, решил Мелсон, мог быть только мистером Кристофером Поллом, оторвал руки и от двери и от отворота своего халата, а затем поспешно подошел поближе, продолжая растерянно моргать, как человек, который сам не верит, что мог дойти до такого состояния. Полл был босой, куртка и брюки пижамы не подходили друг к другу. Взяв стакан, он несколько мгновений тупо смотрел на него, потом проговорил.

– Ну, за ваше, – отпил глоток и весь передернулся.

– Уф-ф! – вырвалось у него, он слабо улыбнулся. – Ну-ну, старина, я вижу – у вас гости? Прошу извинить меня. Э-э-э... – нервным движением он вытер усы тыльной стороной ладони. – Вчера я немного... Не помню даже, как добрался домой. Кто-то пел \"Веселые парни шагают, ура!\", а потом какой-то провал... – Он отпил еще глоток и с виноватым видом огляделся вокруг. – Ф-фу... Вот теперь немного лучше.

– Стало быть, вы еще не знаете, что здесь произошло этой ночью? – резко спросил Боскомб.

– Господи, неужели я натворил что-нибудь? – оторвал от губ стакан Полл.

– Скажите, пожалуйста, вы, чисто случайно, никого не убили сегодня ночью? – вмешался Хедли.

Полл отшатнулся. Руки его так тряслись, что он вынужден был поставить стакан на край стола. Мгновение он полными испуга глазами недоверчиво смотрел на Хедли, а потом жалобно пробормотал:

– Вы что – разыгрываете меня? – Он посмотрел на Боскомба. – Слушайте, старина, что это за люди? Где это видано – так разыгрывать человека, который и без того в себя прийти не успел? Глупые шутки. Что это за типы? Убийство? Господи, что за ерунда?

Пол снова потянулся к стакану.

– Я – сотрудник уголовной полиции, Скотленд Ярда, – громко, словно обращаясь к глухому, сказал Хедли. – Вы же, если не ошибаюсь, мистер Кристофер Полл. Сегодня ночью в этом доме был убит офицер полиции. На этой самой лестничной площадке...

– Глупости! Вы меня разыгрываете...

– Не имею ни малейшего желания. Он был заколот совсем неподалеку от вашей двери. Насколько нам известно, вчера вы вернулись в половине восьмого и в момент убийства находились, вероятнее всего, у себя в комнате. Хотел бы услышать – известно ли вам что-нибудь обо всем этом?

Полл взглянул на молча кивнувшего Боскомба, однако продолжал молчать Мелсону трудно было сказать – испуг ли тому причиной, но несколько мгновений молодой человек был просто не в состоянии заговорить. Хедли пришлось еще раз обратиться к нему. Полл с трудом подошел к стулу, сел и поставил стакан на стол.

– Итак, мистер Полл?

– Я ничего не знаю! Боже мой! Не думаете же вы, что это сделал я?

– Нет, мы всего лишь хотим знать, что вы видели или слышали и были ли вы вообще способны что-то видеть и слышать?

Полл немного успокоился, дыхание его стало ровнее. Потирая кулаками глаза, он слегка раскачивался взад-вперед на стуле.

– Совершенно, черт возьми, голова не работает! Ни одной мысли! Все в каком-то тумане... Надо же так... Офицера полиции! Что за глупость убивать офицера полиции!.. Хотя, погодите-ка!

Полл поднял на них мутный взгляд.

– Что-то такое было... вот только не могу сообразить, что именно, и когда... Сейчас, сейчас... Нет, определенно приснилось. Бывает, знаете, кажется, что просыпался, а на самом деле... Все это чепуха. По-моему...

По лицу Полла видно было, как он мучительно пытался отделить реальность от сновидений. Затем его рука опустилась в карман халата и, видимо, наткнулась там на что-то, потому что лицо Полла внезапно исказилось. Он вынул руку из кармана и испуганно уставился на зажатую в ней черную дамскую перчатку. Из перчатки выпал маленький ключик. Ключ, поблескивая, лежал на полу, а на внутренней стороне перчатки виднелись бледные, чуть размазанные следы позолоты.

15. Летающая перчатка

Хедли замер, а затем быстро наклонился и вынул перчатку из безвольно повисшей руки Кристофера Полла. Подойдя к окну, он рассматривал свою добычу в бледном, сероватом утреннем свете. Пожелтевшие листья большого клена почти касались окна, через разбитое стекло в комнату врывался ветер. Хедли несколько мгновений разглядывал следы краски, а потом указал пальцем на другое, все еще влажное пятно.

– Кровь! – сказал инспектор.

Негромко произнесенное слово заставило вздрогнуть каждого. Здесь, в высокой комнате с книжными полками и пейзажами Хогарта на стенах, оно прозвучало особенно жутко. Хедли спокойно вернулся к столу и поднял ключик. Он шагнул вперед, повернулся к свету и теперь стоял у самой ширмы, разукрашенной крестами и языками пламени. Лицо инспектора посерело от усталости, но глаза горели, а на губах была довольная улыбка. Он вынул из кармана полученный от Карвера ключ к двери, ведущей на крышу, и сравнил с ключом, только что поднятым с пола. Ключи были одинаковы. Хедли положил их в разные карманы.

– А теперь, мистер Полл, – проговорил он, – будьте добры рассказать, как попала к вам эта перчатка.

– Сам хотел бы знать! – хрипло ответил Полл. – Дайте хоть немного подумать! Если вы не будете сбивать меня с толку, я, может быть, сумею сообразить... Как будто бы... или нет?.. Словно бы я подобрал ее где-то... Только где? Кажется... я вроде бы разговаривал с какой-то женщиной. На лестнице... Нет, то была тетушка Стеффинс. Она сунула мне в карман мой галстук. Да и свет тогда горел. Не знаю, с чего я вспомнил об этом.

– Известно ли вам, чья это перчатка?

– Господи, не моя – это уж точно! Откуда мне знать? – Полл подозрительно, словно к змее, которая может оказаться и ядовитой, приглядывался к перчатке. – Женская перчатка. Она может быть чьей угодно... Налейте мне, пожалуйста, еще, старина! Не бойтесь – я трезв как стеклышко. Мне чуть-чуть не по себе, но я вполне трезв. Еще глоток немного взбодрит меня.

– А вам что-нибудь известно об этой перчатке, мистер Боскомб?

Боскомб стоял неподвижно, скрестив руки на груди и прислонившись спиной к бару. На перчатку он бросил лишь беглый взгляд.

– Первый раз ее вижу.

– Вы уверены в этом?

– Абсолютно. Так же, как и в том, что вы собираетесь совершить одну из величайших ошибок в своей жизни. Прошу прощения. – Поправив пенсне, Боскомб мягкими шагами подошел к Поллу, чтобы забрать у него стакан.

– Ночью вы сказали, – продолжал Хедли, – что прежде чем это дело закончится, я еще обращусь к вам за помощью. Вы заявили, что у вас есть что сообщить мне. Не хотите ли вы сейчас сказать что-нибудь?

– Отвечу вам вопросом на вопрос. – Боскомб стоял, держа в руке стакан Полла. На какие выводы наталкивает вас эта перчатка?

– Тут не приходится особенно напрягать фантазию, – ответил инспектор, – на внутренней стороне перчатки стоит монограмма Э. К.

Боскомб, охваченный холодной яростью, круто повернулся к Хедли.

– До чего же это характерно для вашего поверхностного интеллекта! А сейчас я скажу вам вот что: фамилия ее не Карвер, а Смит. На всех ее вещах...

– Вспомнил! – воскликнул Полл. – Элеонора! Ну, конечно же! – Он выпрямился, пощипывая свои коротенькие усы. Взгляд, все еще тусклый, стал увереннее, – Элеонора! В верхнем холле!

– Вы видели ее наверху?

– Да не дергайте меня так! – плаксиво попросил Полл, осторожно двигая головой, словно это было ведро, из которого могли выплеснуться его воспоминания. – Что я хотел сказать? Ах, да... Разумеется, все это не имеет никакого отношения к вашему несчастному полицейскому. Элеонора... Конечно же! Только если вас это так интересует, вы могли бы спросить у них самих. Если они расскажут вам, то и я...

Хедли с трудом сдерживал нетерпение.

– Попробуйте самостоятельно рассказать все, что помните. Мы не любим, когда свидетели подгоняют свои слова под показания других. Ясно?

– Ладно, кое-что я все-таки помню. Меня только сбивает с толку то, что, по вашим словам, я так рано вернулся домой, – пробормотал Полл. – Черт возьми, мы же вроде ужинали... Или нет? Не помню. Как бы то ни было, но я проснулся...

– Где?

– У себя в комнате. Вообще-то было темно, и я понятия не имел, где нахожусь и как сюда попал, а в голове стоял такой туман, что трудно было даже решить – проснулся я или все еще сплю. Я сидел на стуле и чертовски замерз. Я потрогал себя и сообразил, что полураздет и, к тому же, босиком. Протянув руку, наткнулся на лампу и включил ее. Значит, это было в моей комнате, верно? Но выглядело все как-то очень странно. Да, вот еще что!.. Помню, меня все время страшно мучила одна мысль: \"Черт возьми, который час? Надо же успеть на ужин!\" Только я никак не мог удержаться на ногах, а комната выглядела чертовски странно, и часы словно под землю провалились. Тогда я сказал себе: \"Дружок, ты все еще в доску пьян. Марш на ужин!\" Ну, я поднялся и стал ходить по комнате, пока не услышал, что где-то бьют часы. Я сосчитал, сколько...

Полл внезапно задрожал. Хедли, подняв глаза от блокнота, спросил:

– Помните, который был тогда час?

– Еще бы, старина. Полночь. Я же считал. Помню, я надел халат, потому что основательно замерз, и присел на кровать, чтобы все хорошенько обдумать. Потом... нет, тут у меня опять провал. Не помню, как я поднялся с кровати. Следующее, что мне припоминается, это вроде бы я стою в той каморке, где хранится моя одежда и прочее барахло, стою и не могу выпрямиться, но зато в руках у меня бутылка. В бутылке еще немного оставалось на дне, я отхлебнул глоток и подумал: \"Дружок, с этим ты далеко не уедешь\". Я всегда увереннее себя чувствую в обществе полной бутылки. Потом я вдруг как-то очутился снаружи, в темном холле.

– Как это произошло?

– Да почем же я... впрочем, нет, черт возьми! – Полл говорил все более возбужденно, как человек, постепенно приходящий в себя. Резким движением он повернулся к Боскомбу, взял у него из рук стакан, но даже не поднес его к губам. – Вспомнил! Я подумал: \"У старины Боскомба в баре всегда хороший запас спиртного\". Потом мне пришло в голову, что вы можете разозлиться, если я разбужу вас и попрошу налить мне стаканчик. Бывает, что люди готовы поднять невесть какой шум из-за такой ерунды. Но, подумал я, вы ведь обычно не запираете свою дверь. Проберусь тихонько как мышка и позаимствую одну бутылку.

– И что дальше?

– Я и отправился к нему – тихо, на цыпочках. Свет у себя я выключил. Только этот последний глоток... немного ударил мне в голову. Я долго не мог найти дверь и выйти из комнаты. Ужасно. – Полл снова вздрогнул. – Потом я все-таки нашел ее, тихонько открыл и шагнул в темноту. Помню, что бутылку я продолжал держать в руках...

– Вы что-нибудь видели? – хрипло спросил Хедли.

– Даже не знаю. Вроде бы что-то... вернее, кто-то двигался. Может быть, я и слышал что-то, но не уверен... Разумеется, это была Элеонора!

– Вы готовы подтвердить свои слова под присягой?

– Но я же знаю, что это была она, – пробормотал, словно под гипнозом, Полл. – Я сразу подумал: Элеонора отправляется на свидание со своим парнем. Они, знаете ли, часто встречаются на крыше. Я не раз собирался немного подшутить над ними. Так, смеху ради. Скажем, пойти вслед за ними и вдруг неожиданно завыть... А потом самому стыдно стало. \"Бедняжка, – подумал я, – много ли у нее радости в жизни?\" А оно, знаете ли, и впрямь не очень много. \"Подлецом надо быть, – сказал я себе, – чтобы портить ей...\"

От собственного великодушия у Полла на глаза навернулись слезы.

– Послушайте, мистер Полл, – терпеливо, но уже чуть ли не скрежеща зубами, проговорил Хедли, – нас не интересует, что вы думали. Существенно, что видели. Когда вы будете давать показания перед присяжными...

– Присяжными? – удивленно поднял голову Полл. – Что за чепуха! О чем вы говорите? При чем тут...

– Был убит человек, и вы, по сути дела, присутствовали при этом. Способны вы это понять? Он был заколот, упал на лестницу и умер возле этой самой двери. – Хедли встал и распахнул дверь. – Смотрите, тут еще видны следы крови. А теперь слушайте меня внимательно! Постарайтесь объяснить нам, как попала к вам эта перчатка, что вы слышали, стоя в темноте, и как могло случиться, что когда через несколько мгновений дверь отворилась, никто не увидел вас. Иначе я не удивлюсь, если присяжные признают виновным в совершении преднамеренного убийства вас самого!

– Значит, – Полл отчаянно сжал руками спинку стула, – когда я услышал...

– Что вы услышали?

– Какой-то странный звук, будто кто-то тяжело, задыхаясь, вздохнул. Я подумал, что это Элеонора увидела меня и испугалась. Тогда я быстро присел на корточки...

– Далеко вы были от лестницы?

– Не знаю. У меня как-то путается. Хотя погодите! Должно быть, довольно далеко – я ведь только вышел из своей комнаты. Или нет? Не помню... Однако, присев, я задел рукой или схватился – точно не помню, но факт тот, что это была перчатка.

– Вы хотите сказать, что нашли перчатку так далеко от лестницы? Бросьте!

– Но ведь так оно и было! Почему вы мне не верите? Я поднял эту перчатку с пола – не могу точно сказать, в каком месте, но с пола – я же помню, что он был холодный и тянуло сквозняком. Я подумал, что надо бы вернуться к себе и подождать, пока Элеонора пройдет. Так я и сделал. Тихонько. На цыпочках, знаете ли. И больше ничего не помню. Когда я снова пришел в себя, было уже светло, я лежал на кровати, все еще полуодетый, и чувствовал себя исключительно паршиво.

– Почему вы забрали с собой эту перчатку?