Пруэн немедленно пошел туда разобраться, что случилось, но в галерее никого не обнаружил. Осмотревшись, он услышал за своей спиной в зале шаги, которые описал как «быстрые и стремительные». Затем он увидел следы раздробленного куска угля. Пока он рассматривал их, из-за витрин или навесов в галерее появился Бакстер. Он утверждает, что находился в соседнем помещении «Восьмого Рая» и ровно ничего не знает ни о каком угле. Затем Бакстер расстается с Пруэном, пересекает зал и заходит в «Персидскую галерею».

Наконец, пока Пруэн продолжает рассматривать следы в «Галерее Базаров», в 10:45 раздается звонок в двери и появляется Пендерел.

Где были все остальные между 10:40 и 10:45? Насколько нам известно, с определенной долей уверенности можно утверждать, что Бакстер находился наверху вместе с Холмсом, Батлером, Гарриет и Мириам. Джерри Уэйд был в обществе Иллингуорда.

Кто бросил уголь в стену и зачем?

Ибо очень важны эти полчаса между 10:15 и 10:45 – Пруэн не видел перед собой весь зал лишь в те минуты, когда пошел в «Галерею Базаров» разобраться в причинах шума».



Наш восхитительный Попкинс старается все изложить на бумаге, пусть даже сам чего-то не понимает. Обращаю ваше внимание на его развернутые примечания, которые я не стал сокращать. Я думаю, они содержат ключ ко всей этой истории. Попкинс, по всей видимости, и сам так считает, ибо он вполне логично объясняет следующий пункт.



«4. Что за история с накладными черными усами?

Примечание. По словам Холмса, предполагалось, что усами воспользуется Бакстер. Вместе с кинжалом Холмс в начале вечера оставил их на какой-то ступеньке лестницы. И похоже, они пропали вместе с кинжалом. Позже они были найдены Бакстером на полу музея; далее мы теряем их из виду, пока Каррузерс не обнаружил их в запертой витрине, где экспонировался кинжал. Что это значит? Спросить Пруэна, который дежурил в музее.

Ответ. Пруэн был опрошен, и теперь мы можем проследить все перемещения этих усов – кроме самых важных. Подтверждается заявление Холмса, услышанное доктором Иллингуордом; он положил кинжал и усики на нижнюю ступеньку лестницы примерно в 10:15, когда Бакстер отказался ими воспользоваться.

Что вызывает следующие вопросы:

(а) Когда исчезли кинжал и усы?

(б) Почему было украдено и то и другое?

Бакстер, похоже, заметил их отсутствие, но мы до сих пор не знаем, когда именно. По сути, впервые он упомянул о них незадолго до одиннадцати, когда Иллингуорд оказался запертым в лифте и в музее воцарился переполох. Иллингуорд увидел, как он поднял их с пола рядом с экипажем, и слышал, как он спросил Холмса, куда делся кинжал. Далее Бакстер в момент паники, чтобы избавиться от них, сунул усы в стеклянную витрину и запер ее ключами Холмса. Но время от 10:15 до 11:00 остается под вопросом.

Тем не менее, мы должны предположить, что кинжал и усы были похищены не после появления Пендерела в 10:45, поскольку убийство было совершено почти незамедлительно. То есть они, скорее всего, исчезли в промежуток времени от 10:15 до 10:45, в этот получасовой интервал.

Налицо две альтернативы.

Если они были украдены между 10:15 и 10:40, то в данном случае это произошло на глазах Пруэна, и, значит, Пруэн знает, кто их похитил, и сознательно врет. Или же они исчезли между 10:40 и 10:45, и бросок угля в стенку был предлогом, позволяющим отвлечь внимание Пруэна от действий этого вора и убийцы.

Тем не менее мы до сих пор не можем внятно объяснить, зачем были украдены два этих предмета».



Мне показалось, что наш друг Попкинс слишком углубился в исследование этой темы. Моя идея о причинах похищения этих двух предметов только начала выкристаллизовываться. Но я сказал себе, что не должен торопиться, поскольку еще не опросил никого из подозреваемых о тех пятнадцати минутах – от 10:45 до 11:00.

Естественно, для моей версии они были исключительно важны, хотя, должен предупредить вас, не совсем в том плане, как вам кажется. Если исходить из рассказа Пруэна, то где была вся эта публика между появлением Пендерела в музее в 10:45 и 11:00, когда его труп был преждевременно обнаружен Батлером в экипаже? И опять-таки основываясь на словах Пруэна, мы знаем, что Пендерел прошел в зал, был остановлен кем-то, скрывавшимся в тени карет, – и исчез. Спустя короткое время, пока Пруэн пытался понять, что произошло, но никто не откликался на его тревожные вопросы, он начал волноваться. Он снова услышал эти загадочные быстрые шаги. Он подошел посмотреть на ряд карет с другой стороны, но ничего не увидел.

Когда он стал звать, чтобы кто-то подошел к нему, из «Персидской галереи» внезапно вышел Холмс. Переговорив с Пруэном, Холмс направился в кураторскую проведать Иллингуорда – но дверь захлопнулась у него перед носом, когда Иллингуорд внезапно в полной мере вошел в роль детектива-инспектора Уоллеса Берри. Как раз в это время Бакстер и Батлер стаскивали вниз упаковочную клеть, а за ними спускались Мириам и Гарриет.

Конечно, меня волновала мысль, что, пока в нашем распоряжении не окажется еще одного совместного алиби, у каждого члена группы, собравшейся наверху, могла быть возможность убить Пендерела. На втором этаже расположены несколько галерей. Из одной из них вниз, в затемненную «Персидскую галерею», ведет узкая железная лестница. Кто-то мог спуститься по ней, пройти в соседнюю «Египетскую галерею» – где, как вы помните, тоже было темно, – выйти из ее дверей в зал, притаиться в полумраке за каретами и, оставаясь невидимым для Пруэна, дождаться Пендерела. Но кто это был?

Я не случайно остановился на этих трех пунктах из перечня Попкинса. Вместе с отчетом инспектора Каррузерса они дали основания для предположений, которые ведут к убедительным доказательствам против убийцы. Если хотите, можете просмотреть весь список, но на все остальные вопросы получены исчерпывающие ответы. По мере того как история расширялась, один фактор подчеркивался с особой убедительностью, и сэр Герберт уже коснулся его: кто бы ни совершил убийство, оно не могло быть делом рук Мириам Уэйд.

Взять, например, пятый и шестой пункты: почему она вернулась в музей после убийства и почему, позвонив Гарриет, говорила искаженным голосом? Вернулась она потому, что уехала раньше, чем все остальные. Будучи очень расстроенной, она, чтобы успокоиться, покружила по городу, а вернувшись и поставив машину на привычное место, увидела свет в окнах музея. Так что она предположила, что все остальные еще не ушли. Как указал сэр Герберт, ее поведение, когда был обнаружен труп, – она заторопилась звонить подруге и изменила голос, чтобы поговорить только с ней об их общем секрете, – было нехарактерно для женщины, виновной в убийстве. Но значение самого важного факта, вытекающего из этих двух пунктов, похоже, от всех ускользнуло. Интересно, Фелл, видите ли вы сейчас, насколько он важен? А факт таков: у мисс Мириам был ключ от задних ворот музея.

Обдумайте его, пока я кончаю свое вступление. Он столь же неоспорим, как мое тихое воскресенье в Кройдоне. Ибо с утра понедельника эти непонятные события начали набирать темп.

Когда в девять утра я пришел в свой офис, мне было доложено, что меня ждет Гарриет Кирктон, которая заявила, что должна поговорить со мной.

Глава 19

ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ УКРАЛ КИНЖАЛ

Погода продолжала оставаться сырой и дождливой, и в моем кабинете горел камин. Стены офиса, выкрашенные коричневой клеевой краской, никогда не вызывали подъема духа – и тем более в такой день, когда окна сочились дождем. Я оставил девушку ждать на стуле перед кабинетом, пока просматривал утреннюю корреспонденцию. Включил еще одну настольную лампу. Я никогда не верил в глупые приемы, что, например, свет должен бить человеку в лицо, но всегда старался расположить свидетеля так, чтобы он сидел чуть ниже хозяина кабинета. Обычно, когда гостю приходилось смотреть снизу вверх, это оказывало соответствующее положительное воздействие. Затем я приглашал посетителя.

Пока Гарриет Кирктон старалась приступить к разговору, я внимательно рассматривал ее. Каррузерс был совершенно прав, сказав, что у нее было лицо Просыпающейся Души или как у пасхального ангелочка, но глуповатым назвать его было нельзя ни в коем случае. Мне показалось, что в мелочах эта девушка может быть легкомысленной, но, сталкиваясь с серьезными проблемами, ведет себя очень продуманно. У нее стройная, спортивная фигура – такие вам знакомы, чем-то ее линии напоминали гончую; на переносице было несколько веснушек и самые большие выразительные голубые глаза, которые я когда-либо видел. На ней были плащ и влажная фетровая шляпка, из-под которой выбивались светлые локоны. Она сидела, наклонившись вперед и время от времени постукивая кулачком по краю стола. Когда женщина нервничает, она не сглатывает судорогу в горле и не заикается; заметить ее состояние можно только по напряженному взгляду и легкому подрагиванию голоса, когда, завязывая разговор, она от одной несущественной темы переходит к другой. Но поскольку мисс Гарриет испытывала предельное напряжение, то сразу же перешла к делу. Глаза ее блестели и искрились.

– Я должна была увидеть вас, – сказала она.

Я покатал карандаш по крышке блокнота и вежливо-вопросительно отозвался:

– Да?

– И я пришла ради Мириам, – продолжила она, не сводя с меня больших глаз. – Она себя не очень хорошо чувствует и не может выходить из дому. Мистер Хэдли… я хотела бы выяснить, что вы знаете. Подождите! – Она вскинула руку, хотя я ровно ничего не сказал. – Я знаю, в полиции не полагается задавать такие вопросы, но тут особое дело, и вы должны сказать мне…

– Да?

– Значит, так. Я знаю, что в документах ничего нет об этом… этом деле. Но вчера позвонила какая-то жуткая баба по фамилии Рейли и заявила, что хочет поговорить с Мириам о чем-то важном, касающемся «Р. П.». Вроде у нее остались какие-то… вещи, чемоданы или что-то такое. – Она остановилась. Говорила она тихим быстрым голосом, не отрывая взгляда от края стола, но при слове «вещи» поперхнулась, словно рыбной косточкой. – Кроме того, она сказала, что разговаривала с заместителем комиссара и тот обо всем знает. Вы понимаете, о чем я говорю, мистер Хэдли?

– Да, понимаю.

– Так вот, можно ли положить этому конец? – с силой вскричала она, хотя продолжала отводить взгляд. – Можно ли положить конец? Возможно ли это? Только ради бога, не говорите, что нас и дальше будут мучить!

В такой ситуации начинаешь чувствовать себя чертовски неудобно. На ее щеках зардел яркий клюквенный румянец, хотя вообще-то она была покрыта восковой бледностью. Ей не мешало бы немного поправиться. Ей нужно больше спать, меньше пить, но уже утром она пропустила несколько порций виски.

– Никто не собирается преследовать вас, мисс Кирктон, – сказал я. – Послушайте меня. Я буду с вами совершенно откровенен. Все мы люди. Как и вы, мы не испытываем склонности к скандалам. Но нравятся они нам или нет, мы обязаны найти убийцу, и вот в чем сложность: почти доподлинно известно, что убийство совершено непосредственно из-за мисс Уэйд… или из-за вас.

Медленно переведя дыхание, она застыла на месте.

– Значит, вы тоже знаете об этом, – не столько спросила, сколько сообщила она, обращаясь к краю стола.

– Минутку, мисс Кирктон. Вы понимаете, что не обязаны сообщать мне что-либо, если на то нет вашего желания. В данный момент нам тоже не нужно общественное внимание – оно будет только мешать расследованию, пока мы не выдвинем обвинение против кого-нибудь. Но тогда это станет неизбежно, пусть даже у нас не будет достаточно доказательств для ареста. Только не стоит возлагать на это большие надежды. К сожалению, выводы делает коронер. Многие из них сотрудничают с нами, играют в наши игры и помогают замалчивать вещи, которые мы пока не хотим выносить на поверхность. Однако кое-кто из них – сущие идиоты, которые предпочитают действовать строго официально; им нравится быть в свете рампы, и поэтому они копают все, что только могут, пусть даже это идет во вред следствию. И вам не повезло: Виллертон, который ведет это дело, – один из таких. Я могу только предупредить вас об этом.

Предельно глупо помогать свидетелю, который придерживается таких взглядов. Если же говорить тихо и спокойно, словно что-то объясняешь ребенку, обычно удается выяснить то, что хочешь узнать. Девушка была настолько расстроена, что окончательно потеряла дар речи.

– Но… – словно ничего не понимая, наконец сказала она, – но… что же в таком случае делать Мириам? Эта миссис Рейли…

– Пусть вас это не беспокоит. Мы займемся миссис Рейли. Если вы – то есть все вы – полностью доверитесь мне, я посмотрю, что можно для вас сделать. Но это предполагает полную и предельную откровенность. Вы это понимаете, мисс Кирктон?

Она поежилась, но кивнула.

– Решать вам, – продолжил я. – Увы, все ваши приятели уже предстали в дурном свете, поскольку напропалую врали о том, что произошло в музее в ночь на пятницу…

Она пнула стол.

– И насколько я понимаю, это привело к новым неприятностям, – мрачно сказала она.

– О, вы услышите от коронера немало ехидных замечаний на этот счет. Правда, если вы будете с нами абсолютно откровенны, у вас не будет особых оснований волноваться.

– Я расскажу вам все, что вы хотите знать, – тихим, бесцветным голосом, который почти не отличался от шепота, ответила она. – Все и вся, да поможет мне бог, – с отчаянием решилась она. – Да, я доверюсь вам. Вы выглядите… надежным человеком. Да. Что вы хотите знать?

– Очень хорошо. Пока оставим в покое мисс Уэйд. Перейдем непосредственно к делу. Вы были любовницей этого Пендерела, не так ли?

– Да. То есть нет. Нет, любовница – это не то слово. То есть оно словно предполагает… длительные отношения, понимаете? Да? Я провела с ним всего лишь только один уик-энд. И больше не могла его выносить! – Решив привести себя в порядок, она резким гневным движением открыла сумочку и вынула пудреницу. У нее дрожали руки. – Я сказала себе: чего ради я из-за этого так переживаю? В общем-то все мы раз-другой позволяем себе такие поступки, верно? Наверное, дело в том, что он был такой… елейный и вкрадчивый. Вы понимаете?

– Он пытался получить у вас деньги?

– Нет. Он знал, что у меня их нету.

– Сколько человек знали о романе?

– О моем романе, хотите вы сказать? Мириам знала. Это он ей рассказал. Понимаете, он знал меня еще до встречи с Мириам, и никто из нас – ни Мириам, ни я – не подозревали, что другая тоже знакома с ним. Я видела, что жутко запуталась, вы понимаете меня? Затем, когда Мириам обнаружила… поняла, что беременна, и сказала ему, чтобы он убирался и что она больше не хочет его видеть, он рассмеялся и нагло заявил, что она как миленькая будет видеться с ним. И чтобы стало совсем уж смешно, он рассказал ей обо мне.

– Она все еще… была увлечена им?

– Мириам? – Гарриет презрительно выдохнула, словно готовясь издать смешок, что-то вроде «Ха!», и повела плечами, как бы избавляясь от насекомого. – Мириам? Ни в коем случае.

– Теперь чисто личный вопрос. Вы влюблены в Ричарда Батлера?

– Да.

– Он знает о вас и о Пендереле?

– Да.

– С каких пор?

– Сегодня с утра. Я ему рассказала. – Распахнув глаза, она с интересом уставилась на меня; ее так колотило, что было видно, с каким трудом она удерживается на грани настоящего истерического смеха. – О господи! Вы же не думаете… не думаете, что Ринк мог убить его? Послушайте! Должно быть, вы ужасно старомодны. Он мог считать, что такие типы, как Пендерел, оскверняют собой человечество, но никогда не решился бы убить его. Ведь вы же так не думаете?

Я не сказал ей, о чем думаю, так же как не хочу пока рассказывать и вам. Не скрывая растущего восторга, она продолжала смотреть на меня:

– Я вам больше скажу, мистер Хэдли. Кто бы ни хотел убить Пендерела, я расскажу вам о тех, кто не убивал его и не мог убить. Четверо из нас – четверо! – все время были наверху. Ринк – он-то и рассказал мне, как нашел труп… ну, вы знаете… в одиннадцать часов… – она тяжело дышала, – но он не мог этого сделать, и вы это отлично знаете. То есть он не мог убить его. Ринк, Рон Холмс и я – все мы были наверху с примерно двадцати минут одиннадцатого и до одиннадцати. Мириам присоединилась к нам еще до четверти одиннадцатого, и до одиннадцати все мы не расставались. Все четверо. Что вы об этом думаете?

Я не считал себя обязанным говорить ей, о чем думаю. Но она продолжала смотреть мне в глаза, и ее взгляд горел то ли искренностью, то ли открытым вызовом. Я так и не разобрался, чего в нем было больше.

– Могу ли я полагаться на ваши слова, – сказал я ей, – или это очередное совместное алиби?

– Можете положиться, мистер Хэдли. Это правда, клянусь вам, чистая правда!

Я открыл ящик стола и вынул схему музея, сделанную Каррузерсом:

– Вот план нижнего этажа. Покажите мне, в каких именно помещениях верхнего этажа вы были, имея в виду – над какими помещениями они располагались. Понимаете?

– Да. Конечно. Вот! Видите, наверху четыре основные галереи, точно так же, как и внизу. Всех их огибает что-то вроде балкона. Мы были в «Арабской галерее», которая прямо над той, что называется «Египетской».

– Куда ведет дверь из «Арабской галереи»?

– Это называется «Зал Шалей».

– Прямо под ним – «Персидская галерея»?

– Да, конечно.

– А вы знали, что в одном углу «Зала Шалей» расположена винтовая металлическая лестница, которая ведет прямо в «Персидскую галерею»? – Когда она кивнула, продолжая не сводить с меня взгляда, я предложил: – Давайте четко определимся. Значит, вы готовы поклясться, что между, скажем, без двадцати пяти одиннадцатью, когда мисс Уэйд, поднявшись, присоединилась к вам, она, вы, Холмс и Батлер все время были в «Арабской галерее» на глазах друг у друга – до какого времени?

– Примерно до без пяти минут одиннадцать, – уверенно ответила она. – Рон и Ринк успели упаковать тот сундук. Как раз к нам снизу поднялся Сэм Бакстер; вот он-то и воспользовался лесенкой в «Зале Шалей». Затем Ринк и Сэм, как самые сильные, потащили эту клеть вниз. Рон… да, Рон слышал, как Пруэн что-то кричит снизу. Поэтому он спустился по лесенке выяснить, в чем там дело, а Ринк и Сэм тащили ящик вниз по главной лестнице. Не знаю, известно ли вам все, что случилось…

Из замкнутого и напряженного свидетеля она превратилась в чрезмерно болтливого, и я осторожно вернул ее в русло разговора:

– Давайте снова зададимся тем же вопросом, мисс Кирктон. Значит, вы уверенно утверждаете, что с десяти тридцати пяти до без пяти одиннадцать вы, мисс Уэйд, Холмс и Батлер все время были на глазах друг у друга?

Простое повторение вопроса нередко приводит к удивительному результату: свидетель не то чтобы меняет показания, но вспоминает факты, которые, казалось, были давно забыты и похоронены. Гарриет Кирктон была далеко не дура. Она вцепилась в край стола, и было видно, что девушка лихорадочно пытается понять, не допустила ли она ошибки. Наконец она кивнула, но выражение раскрасневшегося лица не изменилось.

– Да, я понимаю, что вы имеете в виду, – медленно произнесла она. – Вы же говорили с Пруэном, не так ли? Вы хотите сказать, что этот старый смешной доктор Иллингуорд явился в музей примерно в то же время, когда к нам наверх поднялась Мириам, и что это было примерно в десять тридцать пять. Так? Я об этом не подумала. Сразу же после этого Рон Холмс вышел на балкончик, крикнул Пруэну и спросил у него, явился ли актер… Вы это имели в виду?

– Ну и?..

Она поджала губы:

– Рон выходил из помещения секунд на двадцать. Он был сразу же за дверью. Мы слышали его шаги, слышали его голос и слышали, как он вернулся. Можно считать, что практически он все время был в поле зрения. Разве не так?

Нельзя не признать, что практически так оно и было.

– В связи с этим одно маленькое уточнение, мисс Кирктон, – продолжил я. – Иллингуорд, которого все ошибочно приняли за актера из агентства, встретил Мириам в зале, когда она поднималась из погреба… – Я упомянул его как бы между прочим, поскольку не хотел, чтобы она думала, будто погреб имеет для меня какое-то значение. – И сразу же после этого она присоединилась к вам, своим друзьям. Тут же вылетел Холмс и возбужденно крикнул Пруэну, спрашивая, явился ли актер. Разве Мириам не сказала, как только что встретила его внизу в зале?

Мне показалось, что она была не готова к этому вопросу и даже не задумывалась над ним.

– Насколько я помню, нет, не сказала! Она вообще ничего не говорила.

– Как она себя вела, поднявшись? Нервничала? Была обеспокоена? Расстроена?

– Она была в очень нервном и расстроенном состоянии, – ровным голосом ответила Гарриет Кирктон. – Вы попросили меня говорить правду, что я и делаю.

Девушка заняла позицию, которую предпочитают многие, когда им приходится исполнять обязанности, несущие в себе легкую – именно легкую, а не тревожную – опасность; она физически напряглась. Так проходят мимо злобного пса, который издает тихое рычание.

– Вы знали, почему она была расстроена?

– Нет, мистер Хэдли, не знала.

Я воздержался пока от соображений по этому поводу. Встав из-за стола, я подошел к окну и, позвякивая в кармане мелочью, сосредоточился на текущих по стеклу струях дождя. Но когда я миновал круг света, то краем глаза уловил брошенный на меня взгляд. Поскольку я избегаю поспешных выводов, я не стал придавать ему особое значение; но все же мне показалось, что, когда я отвел глаза, она внезапно расслабила сведенные судорогой мышцы и, слегка откинув голову, проглотила стоящий в горле комок; на ее застывшем бело-розовом правильном лице, словно вышедшем из-под кисти Бёрн-Джонса, дрогнули густые ресницы. Оказалось, она всего лишь извлекла портсигар из кармана плаща и продолжала сидеть, молча уставившись в пол. Я повернулся:

– Мисс Кирктон, если ваши слова подтвердятся, то тем самым вы представите алиби для четырех человек. Но ведь вы понимаете, не так ли, что выставляете двух персонажей в очень плохом свете. Исходя из ваших слов, единственными, кто мог совершить убийство, оказываются Бакстер или Джерри Уэйд.

Мои слова несказанно изумили ее.

– Но это невозможно! Нет! Нет! Это полный абсурд. Подождите! Джерри был с Иллингуордом – ведь так? Кроме того, он никогда бы не смог… Что же до Сэма… Сэма! – Ее голос поднялся почти до крика, и она лишь махнула рукой, не в силах закончить предложение; у нее не хватило слов, чтобы выразить, насколько Сэм не подходит кроли убийцы. – Сэм – да что вы! Вы только посмотрите на него! Всего лишь поговорите с ним! То есть я хочу сказать, он очень хороший парень, и подумать, что он убийца!..

– Это в самом деле не комплимент, когда тебя считают убийцей. Поскольку вы считаете, что он никак не мог быть убийцей, то вы и не сказали ни одного плохого слова в его адрес.

– Вы понимаете, что я имею в виду! – Она была в таком возбуждении, что на глаза у нее навернулись слезы. – В любое другое время я бы выдала вам все, что вы заслуживаете, но сейчас не могу. Мне не хочется шутить. Мне не хочется ничего, кроме как забиться в угол и сидеть там, стуча зубами. Сэм, с его рыжими волосами и порочным прошлым (оно состоит лишь в том, что его порой посещает желание крепко напиться), с его новообретенным достоинством и с его… Да вы только пообщайтесь с ним хоть пару минут! Как я говорила, он очень хороший парень, но из тех, которые, даже ухаживая за женщиной, каждое предложение будут сопровождать словами: «Вы понимаете, что я имею в виду?» Кроме того, я вспоминаю, что он поднялся к нам в «Арабскую галерею» еще до одиннадцати…

– Сколько было времени? Это вы точно помните?

– Ох, да не знаю. Я все время была рядом с Ринком, и мы десятки раз прикидывали, что и когда надо делать! Скажу лишь, что он появился примерно без десяти одиннадцать. Может, раньше. И если…

Постучавшись, из приемной зашел Кларк и положил на стол передо мной сложенную записку. Хотя куда проще было бы позвонить по телефону, он не изменял своему излюбленному методу общения. Я развернул записку и прочел следующее: «Внизу ждут два человека, которые доставили эту даму на машине. Зовут Батлер и Уэйд. Считают, что вы, может, захотите увидеть их тоже».

– Да, я скажу когда, – отпустил я Кларка. И, повернувшись к девушке, продолжил: – Давайте, мисс Кирктон, мы с самого начала представим себе всю эту историю. Что вы скажете о розыгрыше, направленном против мистера Маннеринга?

– Вот из-за этого-то я и чувствую себя хуже всего! – взорвалась она. – Смешно, но так и есть. Грег Маннеринг в полной мере посчитался с нами, не так ли? Мы хотели сделать из него идиота, а в итоге сами оказались круглыми дураками. Я так и вижу, как он покатывается со смеху – да и остальные тоже, когда рассказывают коронеру эту историю. Неужели вы не понимаете, как ужасно все мы себя чувствуем? Поверьте, мы не собирались никому причинять вреда. Мы просто хотели полюбоваться, как он перепугается, когда злой дух кинется на него с угрозами вырезать ему печень. Самомнение у него просто невыносимое; знай вы его, вы бы меня поняли.

– Он влюблен в мисс Уэйд?

Она задумалась:

– Да, думаю, глубоко и искренне.

– А она в него?

– Не правда ли, странно, – с некоторым смущением сказала она, – что я так уверена в нем, а не в ней? Видите ли, рассуждать о Мириам вообще трудновато, пусть даже вы знали бы ее так же хорошо, как и я. Не думаю, что ей свойственны такие уж вулканические страсти, – ухмыльнулась Гарриет. – Я знаю, что во второй вечер на нее произвел впечатление этот полицейский инспектор… как его зовут? Каррузерс. Но она столько рассказывала о Греге Маннеринге, и так хвасталась им, и так трепетала из-за него, что ей пришлось прибегнуть к самообороне. И еще одно. Если бы она в самом деле была так увлечена им, то сомневаюсь, что она разрешила бы нам этот розыгрыш. Что я хочу сказать: если бы на его месте был Ринк Батлер, я знаю, что из кожи вон вылезла бы, чтобы он не стал жертвой таких шуточек – просто потому, что он мог бы неправильно повести себя.

– А что вы думаете о Маннеринге? Так сказать, в общем и целом?

Она надолго задумалась, крутя в пальцах так и не раскуренную сигарету:

– Я много размышляла по этому поводу. Я считаю, что под его оболочкой позера кроется сильная натура. То есть он из чистого тщеславия может совершить совершенно героический подвиг где-то в гималайских джунглях. Но дело-то в том, что он действительно его совершит.

Я снова покатал карандаш по обложке блокнота.

– Очень хорошо. Начнем, как я говорил, с самого начала. Расскажите мне все, что случилось в пятницу вечером – примерно с десяти часов, когда ваша компания, насколько я понимаю, появилась в музее. Тут есть одна маленькая деталь, которую, похоже, никто не упоминал…

Она снова насторожилась, глянула на меня с подозрением и вопросительно склонила голову.

– В пятницу вечером или, точнее, в час ночи субботы Каррузерс после того, как обнаружил труп, зашел в квартиру Холмса, чтобы опросить вас всех. Дежурный сказал, что все вы находитесь наверху. Начиная с девяти часов. Я предполагаю, что вы об этом договорились?

– Да, мы договорились, когда влетели обратно после фиаско в музее; тогда мы еще, честное слово, понятия не имели ни о каком убийстве, но понимали, что у нас могут быть небольшие неприятности из-за устроенного нами бардака. Джерри дал мальчишке на чай и растолковал ему, что тот должен говорить. Надеюсь, у него не будет неприятностей?

– Пока нет.

– Понимаете, ваш инспектор Каррузерс вообще не должен был подниматься наверх, но произошла идиотская накладка. Мы ждали Ринки – он поехал отвозить старого Иллингуорда, – и он взял с нас слово, что мы дождемся его на квартире Рона. Он тоже еще ничего не знал об убийстве. А поскольку никто, кроме Ринки, не должен был появиться, Рон сказал мальчишке внизу: «Скоро тут появится человек в маскарадном костюме полицейского; пусть он идет прямо наверх». И тут возникает ваш настоящий инспектор, который, посмеиваясь, говорит дежурному: «Не сообщайте обо мне; я постучу в двери и скажу, что я из полиции». Ну, естественно, мальчишка решил…

– Понимаю. А не получил ли он эти указания еще раньше вечером, еще до того, как все вы вернулись из музея, – говорить всем, что компания наверху?

– Нет, конечно же нет. Интересно, что вы себе воображаете? Сидите тут как сфинкс и ничего не говорите. – Она стала колотить кулачком по краю стола. – О чем вы думаете? Что это такое?

– Успокойтесь, мисс Кирктон. Давайте начнем с десяти часов, когда все вы пришли в музей. Продолжайте с этого места.

– Похоже, вы и так уже все знаете, – сухо сообщила она мне. – Предполагалось, что мы прекрасно проведем время, но не получилось. После того как Пруэн запер двери, Ринк и Рон Холмс поднялись наверх, чтобы сделать из сундука гробницу; Сэм куда-то делся, чтобы готовиться к своей роли; а мы с Мириам стали помогать Джерри приклеивать бакенбарды…

– Одну минуту. Насколько я понимаю, кое-что произошло и в промежутке между этими событиями. Верно ли, что Холмс предварительно вынул из витрины кинжал с рукояткой из слоновой кости? И что он положил его вместе с черными накладными усами на нижнюю ступеньку лестницы?

– Да, верно.

– Мисс Кирктон, я хочу, чтобы вы четко поняли: если вы не дадите совершенно искреннего ответа на следующий вопрос, я все равно это узнаю, и ваше положение очень осложнится. Кто взял кинжал с лестницы?

Казалось, Гарриет борется с собой.

– Мириам, – бесстрастно ответила она.

Глава 20

КЛЮЧ СО СТРЕЛОВИДНОЙ ГОЛОВКОЙ

– Поймите меня правильно! – вскричала она, снова вскинув руки, хотя я продолжал молчать. – Я вовсе не говорю, что в ее поступке был какой-то… какой-то тайный смысл или что она украла их. Господи, мы с Ринки видели, что она делает, да и старый Пруэн видел. Кроме того, она положила все обратно. Говорю вам, она ничего не взяла! Хотела бы я знать, что вам пришло в голову. – Она уставилась на меня. – Но все равно – чувствую, что это вас основательно поразило. Так ведь? Как я рассказывала вам, компания разделилась, и мы с Мириам стали помогать Джерри наклеивать бакенбарды. И тут она ему сказала: «Слушай, Старик, ведь на тебе должна быть соответствующая одежда!..»

– Одежда?

– Да. Понимаете, Старик был в привычном для себя виде. «Но, – сказала Мириам брату, – в подвале найдется парочка старых папиных пиджаков. Ты должен надеть один из них. Я сейчас спущусь вниз и принесу его, ладно? Давай так и сделаем!» Джерри обругал бакенбарды – они были слишком жесткими и никак не приклеивались – и не обратил на нее особого внимания. Но Мириам увлеклась этой идеей. Так что мы с ней вышли в зал, и она отправилась за пиджаком…

– Вы не хотели пойти вместе с ней?

– Да, конечно! Я и пошла. Но тут Ринк кубарем слетел вниз, отчаянно требуя гвоздей, и Мириам откликнулась: «Я принесу их, принесу!» Кстати, Ринк чуть не споткнулся о кинжал на ступеньках. Он сказал мне: «А ты, девушка, иди-ка к нам наверх. Будешь готовить восковые печати, если ничего больше не можешь». Мы поднялись и, оказавшись наверху, повернули и пошли в боковую галерею. Я успела посмотреть вниз. Мириам как раз подняла кинжал и, пока я смотрела на нее, нагнулась и коснулась накладных усов. А теперь слушайте меня, – с силой потребовала девушка, – ибо клянусь, я говорю абсолютную правду! Мириам, подняв голову, улыбнулась нам и сказала: «Кто-то обязательно споткнется об этот кинжал, если не будет осторожен. Я для надежности отдам его Сэму».

– А Батлер видел ее, слышал, что она сказала?

– Я… да, думаю, так оно и было, хотя не уверена. Он спешил и зашел в арабский зал передо мной, так что не могу ручаться, что он слышал ее слова. Но должен был.

– А что Пруэн? Ведь он тоже должен был все видеть и слышать, не так ли?

– Не знаю, слышал ли, потому что зал большой: Но думаю, он обязательно должен был ее видеть, хотя ему могли помешать стеклянные витрины. Вы мне не верите? Не верите?

– Спокойнее, мисс Кирктон. Вот, прикурите.

Она продолжала вертеть сигарету в пальцах; я чиркнул спичкой и дал ей прикурить. На щеках ее снова появились багровые пятна, и глаза заблестели.

– Вам известно, что она сделала с кинжалом?

– Она… она куда-то положила его.

– Вы в этом уверены? Вы ее видели?

– Нет, но потом я спросила ее – когда мы покончили с этим делом. Я спрашивала ее вчера, потому что ужасно за нее боялась, но она сказала, что это совершенно не важно и что, если меня будут расспрашивать, я конечно же все могу рассказать полиции. Вот!

– Как она себя вела, когда взяла кинжал?

Девушка выдавила слабую усмешку:

– Все еще ищете зловещую руку злой силы, на которую можно возложить вину, мистер Хэдли? Вела она себя совершенно нормально; была слегка возбуждена и удивлена, но вела она себя совершенно естественно.

– Удивлена? Чем удивлена?

На следующее утро, после завтрака, она и секретарь показывали замок ему и еще другому новому гостю. Мамонтов издали, с первого взгляда на картину, безошибочно называл имя художника. Это внушало им уважение. Он решил писать замок со стороны леса и выбрал место на опушке, у маленькой сторожки, в которой при маркизах жил человек, выслеживавший и подстреливавший браконьеров. Теперь в сторожке не жил никто. Николай Сергеевич поместил в ней мольберт, палитру, кисти. «Может, пригодится…» Он старался настроиться на циничный лад. Но циничные мысли все чаще его утомляли, казались ему неискренними, вымученными, тяжелыми. «А если они тяжелы, то и невыгодны. A cynique cynique et demi»[199], — думал Мамонтов.

– Не знаю.

– Продолжайте.

– Да ведь это все, разве вы не понимаете? Абсолютно все, что я могла вам рассказать. Я поднялась наверх с Ринком и Роном Холмсом. Там все время случались какие-то досадные заминки. Во-первых, им потребовалась целая вечность, чтобы извлечь этот сундук из витрины, не перебив черепки вокруг него. Порвался мешок с опилками. К тому же выяснилось, что крышка сундука прилегает так плотно, что без молотка и зубила ее не вскрыть. Как я уже говорила, Мириам, поднявшись, присоединилась к нам; было это, по вашим словам, в двадцать пять минут одиннадцатого…

VI

– И как мне кажется, вы сказали, что именно тогда она была в нервном и расстроенном состоянии.

За день до открытия охоты наступил сильный холод. Покрытый щебнем двор занесло снегом. Солнце не показывалось. Огромные залы стали еще мрачнее. Жизнь в замке сосредоточилась у каминов. Погода была главным предметом разговоров. Гости согревались крепкими напитками.

– Строго говоря, все мы были в таком состоянии. Бесконечные накладки – а времени было все меньше и меньше. Понимаете, они вытащили сундук, наложили восковые печати и начали заколачивать его в клеть, а тут кто-то обнаружил, что крышка все равно не поднимается. Когда спешишь, вечно случается нечто подобное. Да, все мы были слегка… ну, вы понимаете. Впрочем, за этим ничего не крылось. Это все, что я могу вам рассказать. Потому что все мы были в «Арабской галерее» до пяти минут двенадцатого.

— Поразительно, сколько здесь пьют, — сказала Софья Яковлевна Мамонтову, который вечером сидел с ней в библиотеке, потягивая что-то из высокого бокала. — И вы, к сожалению, больше всех.

Я снял трубку телефона и сказал Кларку в приемной:

— Я всю жизнь пью, но отроду не был пьян.

– Пригласите их.

— Подвинулся ли вчера пейзаж?

Она не произнесла ни слова, не шевельнулась, а только механическим движением поднесла сигарету к губам. Должен сказать, что она казалась совершенно вымотанной и равнодушной. Даже когда Ричард Батлер и Джерри Уэйд в сопровождении Кларка смущенно вошли в мой кабинет, она одарила их какой-то странной улыбкой и сказала:

— Подвинулся. Скоро кончу и уеду, — угрюмо сказал он. Пейзаж действительно подвигался очень быстро. Николай Сергеевич был почти равнодушен к его достоинствам и недостаткам. Он махнул рукой на свою живопись и вдобавок был уверен, что собравшиеся в этом замке люди ничего в живописи не понимают.

– Значит, и вас застукали? Присоединяйтесь к нашей компании.

«Точно он грозит мне! И поделом, сама виновата», — подумала она.

– А мы думали, что сами явились, – заметил Батлер. – Вы очень хорошо умеете уговаривать, но мы решили, что вам все же нужна поддержка. Как поживаете, суперинтендант?

Каррузерс и Иллингуорд дали два совершенно разных описания Ричарда Батлера: Каррузерс увидел в нем блистательного фигляра, а Иллингуорд, и беднягу можно понять, – воплощение всех сил зла в полицейском мундире. По спокойном размышлении я был вынужден признать, что первая оценка куда ближе к истине, чем вторая, которая была дана под сильным эмоциональным воздействием. У него была крупная фигура и приятная, хотя ничем не выделяющаяся физиономия, впрочем, нельзя было не отметить умные серые глаза; его аккуратно причесанные черные волосы редели на макушке; он относился к тому типу людей, которые, выходя на пенсию, толстеют и, похмыкивая, сидят в клубных креслах. Один зуб у него был выбит, на что я обратил внимание, когда он, слегка нервничая, улыбался, а под глазом красовалась ссадина. Невысокий молодой человек, стоящий рядом с ним, казался куда более умным и решительным, хотя и довольно дерганым; он напоминал обезьянку шарманщика, украшенную котелком. На них обоих были плащи, с которых стекали струйки дождя, и оба заметно нервничали, особенно Джерри Уэйд. Садясь, он шлепнулся на край стула, что было больно и неудобно.

— Почему вы перенесли работу в Salle des Gardes?

— Потому что на опушке леса слишком холодно. «Нельзя же ответить, что я потерял надежду на избушку…» — Кроме того, теперь, по крайней мере, здешние идиоты будут знать, что я не гость, как они, а черт знает кто: нанятый художник. Надеюсь, они меня порадуют прекращением знакомства или хоть прекращением разговоров.

Она засмеялась.

– Не уверен, знаете ли вы меня, суперинтендант, – приведя в порядок свои голосовые связки, заметил он. – Я тот самый страшный и ужасный мистер Гейбл из рассказа старого Иллингуорда. Он приехал вчера к нам домой, чтобы повидаться с моим стариком, и я выслушал историю своих преступлений из-за двери библиотеки. А это мистер Батлер.

Я окинул его взглядом.

— Вы не боитесь, что это у вас становится пунктом легкого умопомешательства? Вы мне верно раз двадцать говорили, что ваш дед был крестьянин. Почему это важно? Половина французских государственных людей дети крестьян.

– Тот мистер Батлер, – сказал я, – который может быть обвинен в соучастии по факту убийства Пендерела. Который нашел тело в карете, но утаил информацию…

— Правда, свободных, а не крепостных… Но вы совершенно ошибаетесь, я говорил не о своем происхождении, которым я, кстати сказать, горжусь. Мои предки работали и своим трудом, о чем я крайне сожалею, кормили тунеядцев, жуликов, разбойников большой дороги, тогда как эта собравшаяся здесь шайка…

– А что бы вы сделали на моем месте, мистер Хэдли? – безыскусно спросил он. – Заорали бы о своем открытии, чтобы тут же в музее началась паника? Разумеется, я собирался рассказать всем – но потом, после того как отвез бы Иллингуорда на такси. Только ваш офицер опередил меня; а поскольку все они уже поклялись, что не были в музее, я не мог как ни в чем не бывало явиться и выложить им сюрприз в виде трупа на стол. Будь в моем распоряжении какой-нибудь яд, я бы предпочел проглотить его, и не считайте меня хуже, чем я есть на самом деле… Как поступил старик Иллингуорд, увидев мертвеца в карете? И все же я предполагаю, вы не собираетесь утверждать, что он правильно оценил данный факт…

— О, Господи! — сказала, морщась, Софья Яковлевна. — Право, приберегите эту тираду для студенческой сходки… Должна, впрочем, вас огорчить. Те, из собравшейся здесь шайки, которые видели вашу картину, очень ее хвалят. Например, полковник Шлиффен.

Он широко улыбнулся, словно сбросив с плеч этот груз, смог расслабиться и снял шляпу.

— Кому же и судить о живописи, как не этому красавцу?.. Он вчера замучил меня своим Ганнибалом.

– Садитесь, – сказал я обоим посетителям. – Можете курить, если хотите. Мистер Батлер, вы понимаете, что оказались в очень неприглядном положении?

— Ганнибал его конек, — сказала она, смеясь. — Заметьте, однако, когда он говорит о политике или о литературе, это совершенно не интересно: все из «Норддейтче Алльгемайне Цайтунг». Но стоит заговорить о военном деле, и становится интересно, даже мне.

— Я знаю, что он вам чрезвычайно нравится.

– Вполне. Спасибо.

— Он очень неглупый и приятный, прекрасно воспитанный человек. Но меня всегда занимает находить настоящее в людях, то, от чего идет все другое. У него это военное дело.

Я повернулся:

— Он и ему подобные хуже уголовных преступников. Человечество должно спасаться от Шлиффенов, вот как завтра олень будет спасаться от охотников. Логически невозможно объяснить, почему гильотинируют разных Тропманов, если все эти мольткенята умирают спокойно у себя в постели.

— Вы хотите гильотинировать всех полковников?

– Теперь вы, мистер Уэйд. Известно ли вам, что, если показания мистера Иллингуорда полностью отвечают истине – пусть даже он довольно эксцентричная личность, – вы можете быть арестованы за убийство?

— Все можно обратить в шутку. Вы на это мастерица.

– Ох! Иисусе! – вскинулся Старик, который обжег себе пальцы догоревшей спичкой. – Эй, подождите! Я? За что?

— Да?.. Граф Шлиффен командует первым уланским полком, «es ist die schönste Stellung in der Armee».[200] Но его мечта уйти в генеральный штаб.

– Потому что у всех остальных – ну, может быть, исключая мистера Батлера – есть алиби, не зависящее от показаний странного пожилого священника, который может сказать что угодно.

— В этом я не сомневаюсь. Конечно, он уже разрабатывает все возможные планы войны: с Францией, с Россией, с Австро-Венгрией, с комбинациями из Франции, России и Австро-Венгрии. Ни малейшей ненависти к французам, к австрийцам, к нам у него нет, да он вообще едва ли интересуется политикой: это дело Бисмарка. Не интересуется и философскими или моральными вопросами: это дело профессоров и пасторов… Вот как в штабах все разделено по отделам. Но у него, конечно, есть свое мировоззрение. Прусский дворянин должен верой и правдой служить прусскому королю и лучше всего в прусской армии. Армия предназначается для защиты родины. Само собой, это не значит, что надо ждать русского или французского нападения: война может быть «превентивной». А против превентивной войны не могут возражать ни профессора, ни пасторы. Правда, некоторые из них что-то говорят о «вечном мире». Я думаю, ему становится просто очень скучно, когда произносят эти два слова. Он, должно быть, зевает. Опасного же в них ничего нет, так как профессора и пасторы имеют в виду двадцать первое или тридцать первое столетие… А главное, «der Cannaegedanke»[201].

— Это еще что такое?

– Верьте или нет, я тут ни при чем, – сказал он. – Но кое о чем я не подумал. Не подлежит сомнению, в чем я заверяю вас всеми моими грехами, что этот старый киноперсонаж страдает галлюцинациями. Можете вырезать мне печень, но понятия не имею, что с ним делается – разве что от непрестанного чтения триллеров у него крыша поехала. Когда вчера он явился для встречи с моим стариком, то был вооружен не только книгой «Кинжал судьбы», но и, похоже, ее продолжением под названием «Возвращение доктора Кьянти» – наверное, ее всучили у «Селфриджа»,[17] когда он на минуту расслабился. Если кто-то преподнесет ему роман о приключениях на Диком Западе, смотрите, чтобы в Эдинбурге не начались беспорядки. Поэтому, – он вытер лоб, – у него могут появиться галлюцинации, но, черт побери, мы-то там были…

— Я тоже не знал, но он мне вчера объяснил. Видите ли, у римских историков есть рассказы о том, как Ганнибал победил под Каннами. Он обошел римлян с флангов и ударил им в тыл. Это было «двойным охватом». — Мамонтов засмеялся. — Я римских историков не читал… Впрочем, едва ли и он читал. Но, верно, рассказы их очень коротенькие, не во всем согласные и не слишком достоверные, так что никакой теории на них построить нельзя. Да если бы и можно было, то вся эта «Cannaegedanke», то, что ваш Шлиффен считает величайшим созданьем генерального мозга, с сотворения мира известно каждому мальчишке. Обойти, ударить сзади, отрезать, да это и до Ганнибала делалось в самых обыкновенных массовых драках или играх.

Я жестом остановил поток его словоизвержений:

— Кажется, граф Лев Толстой что-то такое говорит в «Войне и мире»?

– Кстати, мистер Батлер, соответствует ли истине, что у четырех из вас есть совместное алиби? У мисс Уэйд, мисс Кирктон, мистера Холмса и у вас?

— Граф Толстой говорит совершенно другое. По Толстому выходит так, что на войне ничего предусмотреть нельзя. Все зависит от духа. Иногда батальон слабее роты, а иногда сильнее дивизии. Побежит князь Андрей со знаменем вперед, все спасено… Хотя он под Аустерлицем ничего этим не спасает… Русские проиграли Аустерлицкое сражение потому, что сражались на чужой земле и не знали, за что сражаются. Впрочем, французы тоже сражались в этот день на чужой земле и тоже едва ли знали, за что сражаются. Толстой очень остроумно издевается над «die erste Colonne marschiert», все полководцы у него служители мнимой, несуществующей науки, сознательные или бессознательные шарлатаны. А беда как раз в обратном: в том, что они не шарлатаны и что их наука существует. Правда, по своим идеям она чрезвычайно элементарна. Поэтому гениев в этой науке нет, как, например, едва ли есть гении в науке статистики. В старину люди становились полководцами по праву рождения и сразу делались гениями, как Конде или Фридрих. Теперь этому ремеслу надо долго учиться. Толстой писал до франко-прусской войны. Она доказала, что очень многое на войне можно рассчитать и предвидеть. Мольтке не гений, а, вероятно, такой же тупой человек, как ваш Шлиффен, но его армии двигались точно по хронометру и привели к полной победе согласно плану, в общих чертах заранее выработанному. Оказалось, что если ведут войну народы, стоящие приблизительно на одинаковом уровне культуры, не отличающиеся от природы трусостью и полным отсутствием воинственности, то батальон всегда сильнее роты и всегда слабее дивизии. Роль же отдельного храброго человека в общем весьма незначительна, так как все решают снаряды, действующие на большом расстоянии. Бежать со знаменем в руке, как князь Андрей, некуда и кричать «ура!» незачем.

Вы сами убедитесь, что было бессмысленно ставить им какие-то хитрые ловушки. Говорили ли они правду или врали, они в любом случае уже приняли определенное решение. Я решил придерживаться политики прямоты и откровенности. Опустив тяжелые веки и крутя пальцы, Батлер вопросительно посмотрел на Гарриет, которая продолжала невозмутимо курить, – и решил придерживаться той же политики.

— О, Господи, и с вами говорить о военном деле! Но в чем же провинились генералы, если они не шарлатаны?

— Как же вы не понимаете? — «В самом деле, зачем я ей все это говорю?» — подумал он раздраженно. — На наших глазах произошло новое историческое явление. Создались генералы мирного образа жизни. Для прежних генералов профессией была война. Для нынешних генералов профессия — военное дело. Многие из них никогда не видели настоящего поля сражения. Для полководцев прежнего времени периоды мира бывали приятными каникулами. Для новых генералов нормальное состояние — мир. А война для них приблизительно то, чем для ученого может быть защита докторской диссертации.

– Предполагаю, что можно и так сказать, – кисло признал он. – Мы в самом деле были наверху, когда появился этот… этот парень. Кажется, без четверти одиннадцать? Да. Но, простите, почему мы упускаем из виду бедного старого Сэма?

– Мистер Бакстер был наверху с вами?

— Так в чем же тут беда? И слава Богу, что для них нормальное состояние мир.

– Без сомнения. То есть он появился без четверти одиннадцать.

— Нет, не слава Богу. Генерал, искренне не желающий войны, психологически так же невозможен, как, например, музыкант, не любящий концертов. И в самом деле жизнь генерала, отроду не видавшего никакой войны, представляет собой комический парадокс. Вдобавок, у наиболее способных из них всегда есть своя теория, и ее нужно проверить и доказать на деле, то есть на войне. Вот у вашего Шлиффена «der Cannaegedanke». И каждому из них нужна маленькая превентивная воина, как ученому нужна защита диссертации. А так как влияние у них большое, а уважение к ним огромное, то они и ведут неизменно мир к превентивным войнам, на которых погибают не они, а другие…

– Вы посмотрели на свои часы, чтобы так точно определить время?

— В том числе и их сыновья.

Он расхохотался:

— Их сыновья чаще всего состоят в штабе. Да, впрочем, им и сыновей не жалко, лишь бы защитить диссертацию и доказать правоту своей идейки. И потом слава! Вы забываете славу! Я знаю, им и в мирное время живется недурно: они имеют чины, прекрасное жалованье, ордена, казенные квартиры, правительство устраивает для них рекламные развлечения вроде маневров. Но кто знал бы и помнил бы Мольтке, если бы не Кениггретц и не Седан? Без Седана он не был бы графом, и денег и орденов было бы много меньше. Как же им не желать войны, на которой погибнет пятьсот тысяч каких-то Мамонтовых?

— Так как вы на войне еще не погибли, то, может быть, не стоит так на них сердиться.

– Нет! Но на стене «Арабской галереи» наверху есть часы; выставочный экземпляр, но они идут и точно показывают время. Естественно, я посматривал на них. Как и мы все, прикидывая, сколько времени осталось до одиннадцати. За секунду или две до без пятнадцати одиннадцать Сэм просунул к нам голову.

— Чем они даровитее, тем опаснее. Люди тройного сальто-мортале всегда даровиты. Самое же худшее в том, что они совершенно необходимые нам люди. Если бы Толстой был прав, если бы никакой военной науки не существовало, то их можно было бы просто убрать, как шарлатанов. Но военная наука существует с очень несложными идеями и с очень сложным хозяйством, — это хозяйство надо изучать годами. На всякий случай надо иметь людей, знающих свою науку, а эти люди сознательно или бессознательно толкают человечество на войны, — разумеется, оборонительные или превентивные. Это гибельная антиномия, заколдованный круг, от которого мир, в конце концов, и погибнет.

– Вы, конечно, готовы в этом поклясться?

Похоже, Батлера смутило мое спокойствие, с которым я принял его утверждение, просто отметив его как факт, не имеющий значения. Перебарывая себя, он не отводил от меня взгляда. Я же просто рассматривал свои руки, сложенные на столе. Он посмотрел на Гарриет, а потом на Джерри; пошаркав ногами по полу, Батлер, похоже, почувствовал, что попал в западню.

— Я ничего в этом не понимаю, но, по-моему, вы все очень преувеличиваете. Войны происходят, вероятно, не из-за генералов, а из-за столкновения интересов, принципов, не знаю чего еще. Если бы вы были правы, то мира вообще никогда не было бы.

– Поклясться? – повторил он. – Ага! Ну да. Конечно. Э-э-э… мне показалось, вы были готовы назвать меня лжецом.

– Почему?

— И не было бы, если не одно обстоятельство, умеряющее пыл разных коронованных и некоронованных генералов. На докторском экзамене можно и провалиться, а скандала они очень боятся, тем более, что провал иногда связан с неприятными практическими последствиями. Кроме того, им всегда кажется, что они еще к войне не совсем готовы. Всегда не хватает каких-нибудь двух дивизий. Вполне готов к войне не был с сотворения мира, вероятно, никто, и все они свое собственное военное хозяйство знают, конечно, гораздо лучше, чем чужое, и свои недочеты видят яснее. Поэтому они долгие годы не решаются. Мы пока существуем только потому, что какой-нибудь Мольтке еще не решился. Вам эти Шлиффены «очень нравятся», а из-за них гибнут сотни тысяч или миллионы людей, тогда как бедный Тропман зарезал, кажется, всего пять человек… Да ваш Шлиффен и в самом деле очень милый человек, в этом-то и несчастье! Впрочем, он вам нравиться не перестанет, и я даром трачу красноречие… Мы говорили о настоящем в человеке. Что же, по-вашему, «настоящее» у меня? То, что я внук крепостного и это, как вы убеждены, определило всю мою психологию?

– Почему? Ну, полиции вообще свойственно такое отношение, не так ли? Это, между прочим, ваша работа. Что бы вы делали, если бы никто не врал?

— О нет!.. У вас что настоящее? — Она подумала. — У вас любовь к жизни и нелюбовь к людям.

– Достаточно справедливо, – сказал я. – Теперь давайте займемся вашей ролью во всей этой истории, мистер Батлер. Поговорим о Раймонде Пендереле.

— А у вас?

— Не знаю… Вы, конечно, завтра будете на церемонии?

Вся троица заерзала. Девушка кинула сигарету в камин и откинулась затылком на спинку кресла. Джерри Уэйд извлек из кармана губную гармонику.

— Конечно, не буду. А вы?

— Я буду. Но на охоту я не поеду, слишком холодно. Сегодня некоторые гости не ложатся спать, хотя ужин кончится рано. Говорят, не стоит ложиться, если надо вставать в четыре утра.

– Доводилось ли вам, мистер Батлер, до этой пятницы слышать имя Раймонда Пендерела?

— Что же они будут делать?

— Вероятно, играть в карты и пить. Буфет будет открыт всю ночь. Я, напротив, рано лягу, а после церемонии поднимусь к себе и буду читать в ожидании кофе. Вам же я очень советую поехать в лес, это художнику должно быть очень интересно. Замок, верно, опустеет совершенно.

– Нет, – подчеркнуто твердо сказал Батлер. – Более того, я понятия о нем не имел до той минуты, когда инспектор Каррузерс, обнаружив труп, упомянул его имя.

Мамонтов внимательно на нее смотрел.

— Да… Я, впрочем, не художник.

– Но ведь вы же звонили в агентство Брайнерда и заказывали актера?

— Кто же вы? Петр Алексеевич, кажется, говорил, что вы «под Рудина»: «лишний человек».

— Может быть. А, может быть, в самом деле мы все лишние. И во всех нас сидят персонажи знаменитых романов. Разве кто-нибудь может вытравить в себе Жюльена Сореля или князя Андрея, раз пережив их?

– Да.

— Вы заметили, какая нынче в замке взволнованная атмосфера? Наш милейший секретарь совершенно сбился с ног. На нем, кажется, лежит ответственность за все: за погоду, за оленя, за собак, за иллюминацию и всего больше за завтрак после охоты. Говорят, что это будет нечто неописуемое. Сегодня все утро приходили фургоны с едой из Парижа.



– И в пятницу днем вы встретились с Пендерелом в баре на Пикадилли, чтобы объяснить, для чего его приглашают. Так?



Вечером не было ни шарад, ни музыки. Многие гости рано поднялись в свои комнаты. Другие слонялись по огромным залам или кутались в пледы в креслах у каминов. В одиннадцатом часу кто-то сказал, что оленя загоняют в фургон, который должен отвезти его к штандам. От скуки несколько человек вышли посмотреть на зверя.

— Лень подниматься за шубой, — сказала Софья Яковлевна. Мамонтов вызвался принести шубу.

– Да, – согласился Батлер и снова рассмеялся. – Вот чего вы не понимаете. Я позвонил им, изложил наши запросы, и они сказали: «Господи, да у нас есть именно такой человек: мистер Как-его-там». Имя я пропустил мимо ушей; сомневаюсь, что вообще расслышал его. Разрешите спросить вас: сколько имен из тех, с кем вы встречаетесь в обществе – не по службе, – вы можете припомнить сразу же после знакомства? Мы не помним их, разве что на то есть особая причина. Так что я не обратил на имя особого внимания, тем более мне его пробормотали по телефону, и оно было для меня такой же абстракцией, как икс в уравнении. Ну и что, пусть даже я бы его и расслышал? Это абсолютная правда, суперинтендант. Я не знал, как его зовут. «Ладно, – сказал я, – передайте ему, мы встречаемся в два часа дня в баре «Калибан». Пусть он спросит меня». Там я с ним и встретился. Уже тогда мне не понравилась его нахальная рожа. Но похоже, он вполне нам подходил. Когда я все же спросил, как его зовут, он ответил: «Ох, да не важно; сегодня вечером я буду Иллингуордом». Мне показалось, что он ведет себя несколько странно, как злодей в мелодраме…

— Вы знаете, где моя комната? Это в левой половине первого этажа, последняя дверь у бойницы. Разыщите там горничную этого коридора, у нее, верно, и ключ. Скажите ей, чтобы она дала вам шубу. Пусть даст какую ей угодно.

– Одну минуту. Если вы ничего не знали о нем, почему вы говорите, что вам сразу же «не понравилась его нахальная рожа»? Вам уже что-то было известно о нем?

Батлер осекся.

Он поднялся наверх и разыскал комнату. В тяжелом замке торчал огромный ключ. Мамонтов отворил дверь и вошел. В камине горели дрова. Он заглянул в полутемную спальную, зажег спичку, разыскал шубу. На двухпудовой двери не было изнутри ни запора, ни задвижки. Николай Сергеевич вынул ключ из замка, отнес его в другой конец коридора и положил на шкаф. «Если случится кража, то подозрение падет на меня», — подумал он, поднимаясь к себе. В его комнате дрова в камине погасли, и это его раздражило, точно и прислуга к нему относилась не так внимательно, как к другим гостям. Он надел пальто и спустился. «Elle fait sa Sophie[202], но мне это очень надоело. Пора положить этому конец!..» Внизу с Софьей Яковлевной разговаривал полковник Шлиффен.

– Я так и знал, – обратился он к Джерри, – что стоило бы взять с собой этого чертового адвоката.

– Не имеет смысла, Ринк, – с пылающими щеками возразила Гарриет. – Он уже все знает. Я имею в виду, он знает обо мне, и что у Мириам был роман с Пендерелом.

Был безветренный морозный вечер. Откуда-то доносился отчаянный лай собак. Посреди освещенного луной и фонарями двора огромный, почти безрогий олень-мерин, стоявший между протянутыми от фургона на высоких столбах веревками, не поддавался заманивавшим его пикерам и все озирался в ту сторону, откуда доносился лай. Странно одетый человек, называвшийся капитаном охоты, предупреждал гостей, чтобы они к веревкам не приближались: олень ударом задних ног может убить человека.

Она еле заметно подчеркнула слово «роман». Наконец мы нащупали след, о котором сначала не подозревали, но я давно решил, какой линии придерживаться. Роман, причем достаточно серьезный роман, мог считаться убедительной мотивировкой в этом деле. Но упоминать о ребенке без острой необходимости пока не стоило. Раздельно произнося слова, чтобы они были правильно поняты, я сказал:

– Да, был роман. В его ходе мисс Уэйд стала любовницей Пендерела. Это все, что мне официально известно, и если вы пошевелите мозгами, то поймете, что больше никому ничего знать не надо.

— Прекрасный зверь! — сказал полковник Шлиффен.

Наступило молчание. Они были верными друзьями. У Гарриет Кирктон выступили слезы на глазах. Джерри Уэйд опустил голову, с силой сжимая губами свой музыкальный инструмент.

— C’est un malin[203], — отозвался капитан и рассказал биографию оленя: он уже три раза уходил от собак.

– Это… – пробормотала Гарриет. – Это… ну ладно, – добавила она замирающим голосом. – А как же этот ваш ужасный коронер?

– Нормальный человек, который оценит каждого из вас. Не теряйте здравого смысла и не увиливайте. Выпутаетесь. Но помните: мне не врать. Я буду снова опрашивать вас. Врал ли кто-нибудь из вас? По любому поводу?

— Может быть, и сегодня уйдет? — спросил с интересом Шлиффен и вступил с капитаном в спор о ходе охоты. Капитан утверждал, что олень побежит к реке.

– Нет, – тихо ответил Джерри Уэйд. Он поднял глаза. Лицо его порозовело от притока крови, и на нем еще оставались следы дружелюбного цинизма – той маски, которую он привык носить. – И – спасибо. Теперь вам никто не будет врать.

— Откуда же он может знать, где река?

– Мистер Уэйд, вы что-нибудь знали о взаимоотношениях вашей сестры и Пендерела?