– Я готовлю вас к следующей атаке инспектора Эллиота. Минуту назад я уже предупредил вас: инспектора интересует – не мог ли кто-то из нас выскользнуть из комнаты и убить Марка в те две минуты, когда свет был погашен. Ладно, я в состоянии присягнуть, что видел или слышал вас обоих все время, пока Немо находился на сцене. Я могу присягнуть, что вы не выходили из этой комнаты. Если вы можете сказать то же самое обо мне, тогда у нас такое тройное алиби, которое не по силам опровергнуть даже Скотленд Ярду. Слово за вами!

Эллиот внутренне напрягся. Он знал, что следующие минуты могут оказаться решающими.

* * *

Теперь на ноги вскочил Хардинг. В его больших – \"коровьих\", как окрестил их Эллиот – глазах видна была тревога. Лицо его сохраняло обычное выражение сердечности и уважения к старшим, но кулаки были крепко сжаты.

– Я же все время был занят съемкой! – воскликнул он. – Поглядите, вот камера. Вы что – не слышали, как она работала? Нет?..

Он засмеялся – по-настоящему симпатичным смехом. Похоже, он ожидал, что хоть кто-нибудь еще засмеется вместе с ним, и был разочарован, когда этого не случилось.

– Понятно, – проговорил он, глядя куда-то вдаль. – Я однажды читал рассказ.

– Да что вы, – заметил профессор Инграм.

– Да, читал, – предельно серьезно продолжал Хардинг. – У одного типа было алиби, потому что кто-то там слышал, как он все время печатал на пишущей машинке. А потом оказалось, что он придумал какое-то устройство, которое само тарахтело точь-в-точь, как пишущая машинка. Черт возьми, не думаете же вы, что можно заставить кинокамеру снимать, когда возле нее никого нет?

– Это же абсурд! – воскликнула Марджори. – Я видела тебя. Я знаю, что ты был здесь. Вы, действительно, могли подумать нечто подобное, инспектор?

Эллиот рассмеялся.

– Я, мисс Вилс, ничего подобного не говорил. Все эти предположения исходили от профессора. Впрочем, можно остановиться на этом вопросе подробнее, – он говорил сейчас тоном человека, идущего на уступку, – хотя бы ради того, чтобы окончательно с ним покончить. Между прочим, это ведь верно, что здесь была полная тьма?

Профессор ответил прежде, чем успел заговорить кто-либо еще.

– Темнота была практически полной первые двадцать секунд, пока Чесни не отворил дверь в кабинет. После этого рассеянный свет, горевший в кабинете лампы хоть и слабо, но освещал комнату. Силуэты – я надеюсь, это подтвердят и мои товарищи – вырисовывались вполне отчетливо.

– Одну минутку, сэр. Как именно вы сидели? Профессор встал и аккуратно поставил три стула в одну линию с промежутками примерно в три фута. От стульев до двери было около трех метров и, следовательно, максимальное расстояние, разделявшее зрителей и Марка Чесни, составляло не более пяти метров.

– Чесни сам расставил стулья еще до того, как мы вошли, – объяснил профессор, – и мы их не переставляли. Я сидел вот здесь, справа, поближе к окну, – он положил руку на спинку стула. – Марджори была в центре, а Хардинг с другого краю.

Поглядев на расположение стульев, Эллиот обратился к Хардингу:

– Чего ради вы расположились так далеко слева? Разве из центра вид не был бы лучше? С того места вы не могли, например, снять, как \"Немо\" появился в садовой двери.

Хардинг нахмурился.

– Хорошо, тогда я вас спрошу: каким, черт побери, образом я мог угадать, что здесь будет твориться? – довольно резко проговорил он. – Мистер Чесни заранее не объяснял нам, что он готовит. Он просто сказал: \"Сядьте вот здесь\", и могу вас уверить, – мне и в голову не пришло с ним спорить. Уж кому-кому, но только не мне. Я сел... а, если говорить точнее, стал там, где мне было сказано, и видно мне было совсем неплохо.

– О! К чему все это? – вмешалась Марджори. – Разумеется, он был здесь. Я же видела, как он топчется из стороны в сторону, чтобы все поймать в кадр. И я была здесь. Разве не так?

– Конечно, была, – мягко проговорил профессор. – Я все время ощущал ее.

– Это как же? – воскликнул Хардинг. Лицо профессора налилось кровью.

– Ощущал ее присутствие, молодой человек. Слышал ее дыхание. Она ведь была от меня на расстоянии вытянутой руки. На ней, правда, было темное платье, но, как вы сами понимаете, белая кожа рук и лица выделялись на темном фоне не хуже, чем ваша манишка. – Чуть кашлянув, профессор повернулся к Эллиоту. – Если я что-то и пытаюсь доказать, инспектор, так только то, что никто из них ни разу не выходил из салона, – в этом я могу поклясться. Хардинг все время находился в моем поле зрения, а Марджори я мог тронуть рукой! Если и они могут сказать то же самое обо мне...

Он слегка поклонился в сторону Марджори. Его манеры чем-то напоминали Эллиоту врача, щупающего пульс у больного, да и на лице было то же выражение сосредоточенного спокойствия.

– Разумеется, вы были здесь, – сказала Марджори.

– Вы абсолютно уверены? – настойчиво спросил Эллиот.

– Абсолютно. Я видела его рубашку и лысину, – с нажимом продолжала Марджори, – и... о, конечно, я видела его! И дыхание тоже слышала. Вы когда-нибудь были на спиритическом сеансе? Разве вы не обратили бы внимание, если бы кто-то вдруг вышел?

– А что скажете вы, мистер Хардинг? Хардинг слегка замялся.

– Ну, правду говоря, большую часть времени я не отрывал глаза от видоискателя камеры, так что оглядываться вокруг было просто некогда. Хотя погодите-ка! – Он стукнул кулаком по раскрытой ладони левой руки, и на лице его появилось выражение огромного облегчения. – Сейчас, сейчас! Не надо только спешить. Сразу после того, как это чучело в шляпе вышло из кабинета, я поднял глаза, сделал шаг назад и закрыл объектив. При этом я наткнулся на стул, оглянулся, – он подчеркнул свои слова жестом, – и, конечно, видел Марджори. Если хотите знать, видел, как блестят ее глаза. С научной точки зрения это, может, и неверно, но вы понимаете, что я хочу сказать. Само собою, я и так знал, что она здесь, потому что слышал, как она вскрикнула: \"Нет!\", но я и видел ее. В любом случае, – он широко улыбнулся, – ее рост никак не метр семьдесят и, тем более, не метр восемьдесят.

– А меня вы видели? – спросил профессор Инграм.

– Что? – переспросил Хардинг, не отрывавший глаз от Марджори.

– Я спросил: меня вы видели?

– Ясно, что видел! По-моему, вы, наклонившись, пытались посмотреть на свои часы. В комнате вы были вне всяких сомнений.

Хардингом овладело сейчас такое оживление, что казалось – еще немного и он, сияя от удовольствия, пустится в пляс по комнате.

Тем не менее, у Эллиота было ощущение, что он движется наощупь во все более и более густом тумане. Не дело, а какая-то психологическая трясина. В любом случае, сейчас он хотел убедиться, что эти люди говорят правду или хотя бы верят, что говорят ее.

– Перед вами, – заговорил профессор Инграм, – коллективное алиби, примечательное своей надежностью. Просто невозможно, чтобы кто-то из нас совершил это преступление. На этом твердом, как скала, фундаменте вы и должны строить свою теорию, в чем бы она не состояла. Ясно, что вы вправе усомниться в наших словах, но проще простого проверить их. Сделайте пробу! Посадите нас так, как мы сидели тогда, погасите свет, включите ту лампу в кабинете – и сами убедитесь, что никто из нас не мог выйти из комнаты незамеченным.

– Боюсь, что этого мы сделать не сможем, разве что у вас есть еще одна такая фотолампа, – сказал Эллиот. – Та, что была здесь, перегорела. Кроме того...

– Но ведь... – воскликнула было Марджори и умолкла, пристально глядя полными любопытства глазами на закрытую дверь.

– ...кроме того, – продолжал Эллиот, – быть может, вы не единственные, кто рассчитывает на алиби. Мисс Вилс, я хочу задать вам один вопрос. Недавно вы уверенно заявили, что часы в кабинете шли правильно. Откуда у вас такая уверенность?

– Простите?

Эллиот повторил свой вопрос.

– Потому что они поломаны, – выходя из задумчивости, ответила Марджори. – То есть, я хочу сказать, что совсем сломан тот винтик, которым переводят стрелки, так что часы нельзя переставить даже на минуту. А идут они прекрасно: никогда не спешили и не отставали.

Профессор Инграм негромко засмеялся.

– Ясно. Когда был сломан этот винтик, мисс Вилс?

– Вчера утром. Памела, одна из наших служанок, сломала его, когда убирала в кабинете дяди Марка. Она заводила часы, задела нечаянно этот винтик и сломала его. Я думала, что дядя Марк будет просто вне себя от ярости. Он ведь даже убирать в своем кабинете разрешал только раз в неделю, потому что там хранились все его деловые бумаги и, главное, рукопись, над которой он работал и трогать которую нам было строго запрещено. Однако, этого не произошло.

– Чего не произошло?

– Ну, он не пришел в ярость. Скорее даже напротив. Дядя вошел как раз в тот самый момент, когда все это случилось. Я начала говорить, что часы можно отправить в мастерскую и там их мгновенно починят.

Он несколько секунд глядел на часы, а потом вдруг расхохотался и сказал, что часы сейчас идут точно и ему даже нравится, что положение стрелок нельзя теперь изменить никакими силами, так что пока завод не кончится (а у этих часов он недельный) в мастерскую отправлять их нет смысла. Потом он добавил еще, что Памела – отличная девушка и ее родители могут только радоваться, что у них такая дочка. Потому я так хорошо все и запомнила.

Любопытно, – подумал Эллиот, – чего ради человек может остановиться перед часами и внезапно расхохотаться? Однако, долго размышлять над этим ему не пришлось. В двери, ведущей из холла, появился майор Кроу.

– Можно вас на минутку, инспектор? – спросил он с какой-то странной интонацией в голосе.

Эллиот вышел к нему, притворил за собой дверь. Просторный холл с широкой пологой лестницей был отделан светлым дубом, а пол был натерт до ослепительного блеска. Небольшая лампа бросала круг света на телефон, стоящий на столике возле лестницы.

Вид у майора был обманчиво безобидным, но глаза поблескивали с явным ехидством. Он кивнул головой в сторону телефона.

– Я только что поговорил с Билли Эмсвортом.

– Билли Эмсвортом? Кто это?

– Мужчина, жена которого родила сегодня ночью сына. Те самые роды, которые – помните? – принимал Джо Чесни. Я знаю, что время для телефонных разговоров не совсем обычное, но решил, что Эмсворт, скорее всего, все равно не спит по случаю такого события в семье. Так оно и оказалось, и я побеседовал с ним. Разумеется, я не стал рассказывать ему о том, что здесь стряслось, – просто поздравил и, надеюсь, ему не пришло в голову раздумывать над тем, с чего ради я решил поздравлять его в два часа ночи. – Майор глубоко вздохнул. – Так вот, если часы в кабинете шли правильно, у Джо Чесни совершенно неопровержимое алиби.

Эллиот промолчал, ожидая, что будет дальше.

– Мальчишка родился около четверти двенадцатого. Потом Чесни посидел еще, беседуя с Эмсвортом и его друзьями. Все хорошо запомнили, когда ушел доктор. Дело в том, что, когда Эмсворт провожал доктора до лестницы, часы на церкви как раз пробили двенадцать и Эмсворт, остановившись, произнес небольшую речь насчет наступления нового, радостного дня. Таким образом, время ухода Чесни твердо установлено. Ну, а Эмсворт живет на другом конце Содбери Кросс. Добраться сюда к моменту, когда было совершено преступление, Чесни никак не мог. Что вы на это скажете?

– Только одно, сэр, мне кажется, что тут все до одного имеют алиби, – ответил Эллиот и рассказал о том, что только что услышал.

– Гм-м! – протянул майор.

– Именно так, сэр.

– Трудный случай.

– Да, сэр.

– Чертовски трудный, – прорычал майор. – Вы уверены, что в салоне было действительно достаточно светло, чтобы они могли видеть друг друга?

– Разумеется, это надо будет проверить, – сказал Эллиот и, чуть поколебавшись, добавил: – Однако, я и сам думаю, что там не было настолько темно, чтобы не заметить, как кто-то выходит из комнаты. Честно говоря, сэр... я верю им.

– Вы не подозреваете, что они все трое могли сговориться?

– Все возможно. Тем не менее...

– Вы в это не верите?

Эллиот ответил с предельной осторожностью:

– Во всяком случае, мне кажется, что нам не следует концентрировать внимание только на обтателях этого дома. Надо смотреть и дальше. В конце концов, этот фантастический пришелец в смокинге мог быть и впрямь пришельцем. Черт возьми, почему бы и нет?

– Поживем – увидим, – спокойно ответил майор. – Дело в том, что нам с Боствиком удалось найти доводы – точнее говоря, один довод, – того, что убийца живет в этом доме или, по крайней мере, тесно связан с ним.

Майор подвел Эллиота, испытывавшего сейчас иррациональное ощущение того, что весь мир виден ему в кривом зеркале, что где-то он совершает грубую ошибку, к лестнице. Вид у майора был слегка виноватый.[1]

– Это было, конечно, не по правилам. Абсолютно не по правилам, – сказал он, прищелкнув языком, – но дело сделано, и нам повезло. Когда Боствик поднялся наверх, чтобы взглянуть – можно ли уже поговорить с этим самым Эмметом, ему пришло в голову заглянуть в ванную. В аптечке он обнаружил коробку капсул для приема касторки...

Майор бросил на Эллиота многозначительный взгляд.

– Это может и не иметь особого значения, сэр. Насколько я понимаю, это довольна обычная штука.

– Согласен! Согласен! Погодите, однако. В глубине полки, за коробкой с зубным порошком, он обнаружил бутылочку, наполненную до четверти чистой синильной кислотой... Ну, могу себе представить, как он был ошарашен, – не без удовлетворения проговорил майор. – Впрочем, ошарашен был и я сам, и не могу сказать, что сейчас, когда выяснилось, что все в этом доме имеют алиби, мое удивление уменьшилось. Заметьте, что во флаконе был все-таки не более слабый раствор цианистого калия, а чистая синильная кислота – самый быстродействующий яд в мире. Во всяком случае, мы почти уверены в том, что это именно она. Вест проведет, разумеется, анализ, но сомнений у него нет никаких. На флаконе была этикетка с четкой надписью: \"Синильная кислота\".

Боствик не мог поверить своим глазам. Он откупорил флакон, но, едва почувствовав запах, поспешил вновь ее закупорить. Он слыхал, что глубокий вдох паров синильной кислоты может убить, и доктор Вест сказал потом, что это чистая правда. Взгляните на эту красавицу.

Майор осторожно вытащил из кармана флакончик с глубоко заткнутой пробкой и наклонил его, чтобы показать находившуюся внутри бесцветную жидкость. На флаконе была наклеена этикетка с аккуратно выведенными словами \"Синильная кислота\".

Майор поставил флакон на столик и отступил с видом человека, собирающегося зажечь фитиль адской машины.

– Отпечатков пальцев не было, – сказал он и обеспокоенно добавил: – Не стоит слишком приближаться к ней. Чувствуете запах?

Эллиот кивнул.

– Но откуда она могла взяться? – удивленно спросил он. – Вы же сами слышали доктора Веста. Чистая синильная кислота – вещь практически недоступная для обычного смертного. Получить ее мог бы лишь...

– Именно так. Специалист. Скажем, химик. Кстати, что из себя представляет этот самый Хардинг?

В этот самый момент Хардинг вышел из салона.

Он был все в том же оживленном настроении, что и несколько минут назад, однако это настроение испарилось, как только молодой человек обратил внимание на флакон и, очевидно, прочел надпись на этикетке. Он ухватился рукой за косяк двери, словно собираясь отступить назад, но уже через мгновенье с почтительной улыбкой подошел к майору.

– HCN? – спросил он, показывая на флакон.

– Если верить этикетке, молодой человек.

– Можно спросить, где вы ее нашли?

– В ванной комнате. Это вы ее там поставили?

– Нет, сэр.

– Но вы пользуетесь ею в своей работе, не так ли?

– Нет, – не колеблясь, ответил Хардинг. – Честное слово, не пользуюсь. Вот цианистый калий, KCN, мне нужен – и даже в больших количествах. Я пытаюсь усовершенствовать электрогальванический процесс. Если бы мне удалось получить достаточную финансовую поддержку, чтобы не быть проглоченным конкурентами, я бы революционизировал эту отрасль промышленности. – Он говорил без тени хвастовства, просто излагая факты, – Но HCN я не пользуюсь. Она мне ни к чему.

– Хорошо, я буду с вами откровенен, – мягче сказал майор. – Вы могли бы, тем не менее, изготовить HCN, не так ли?

Хардинг ответил, произнося слова так напряженно и с таким трудом, что Эллиоту пришло в голову – уж не родился ли он с каким-то дефектом речи, от которого ему впоследствии удалось избавиться.

– Естественно, мог бы. Так же, как это мог бы сделать любой.

– Я вас не понял, молодой человек.

– Послушайте же! Что нужно для того, чтобы изготовить HCN? Сейчас я вам скажу. Какая-либо из солей этой кислоты – среди них есть безобидные соединения, которые можно купить в любом магазине химических реактивов. Нужна серная кислота, которую можно отлить из аккумулятора любого автомобиля – кто на это обратит внимание? Еще нужна самая обычная вода. Возьмите и соедините эти три вещества, проведите дистилляцию – это может сделать каждый ребенок, воспользовавшись посудой, взятой с кухни своей бабушки – и вы получите... то, что находится в этом флаконе. Любой человек, обладающий элементарными знаниями по химии, может это сделать.

Майор нервно взглянул на Эллиота.

– И это все, что нужно, чтобы получить синильную кислоту?

– Все. Да вы сами можете легко проверить мои слова по любому учебнику. Меня смущает другое... Может быть, вы объясните мне? Вы говорите, что этот флакон был в ванной комнате. Ладно, я уже готов к любому сюрпризу. Но не хотите же вы сказать, что он стоял в ванной так, словно это тюбик с зубной пастой или крем для бритья?

Майор только развел руками. Его самого мучил тот же вопрос.

– Что-то неладно в этом доме, – проговорил Хардинг, обводя взглядом холл. – Все тут так красиво и в то же время что то не так. Я здесь человек посторонний и чувствую это. А теперь... если не возражаете, я пойду, попрошу слугу принести мне глоток виски и буду молить всех святых, чтобы в нем не оказалось какой-нибудь неожиданной добавки.

Его шаги отдались в холле гулким эхом. Вздрогнуло пятно света, падавшее на столик, вздрогнул и яд, налитый во флакон. Наверху лежал в горячке человек с сотрясением мозга, а здесь, внизу, стояли, переглядываясь, два следователя.

– Нелегкое дело, – сказал майор Кроу.

– Нелегкое, – кивнул Эллиот.

– Существуют две возможности, инспектор. Два надежных, солидных следа. Возможно, утром Эммет придет в себя и расскажет нам, что же произошло. Кроме того, существует кинопленка (завтра к вечеру она будет проявлена, у нас в Содбери Кросс есть человек, знающий толк в этом деле), которая точно покажет, что происходило во время спектакля. Не знаю, что еще у нас остается кроме этого – заметьте, что я сказал: у вас. Я должен буду заняться другими делами. С завтрашнего дня, даю вам честное слово, в эту историю я вмешиваться не буду. Это дело остается за вами и, надеюсь, доставит вам немало удовольствия.

Дело не могло доставить Эллиоту удовольствия по ряду причин. Однако, долг требовал, чтобы он им занимался, а пока что все сводилось к одному выводу, столь же ясному и очевидному, как отпечатки пальцев:

Марк Чесни был убит, судя по всему, одним из людей, живущих в этом доме.

Тем не менее, все они имели как будто неопровержимое алиби.

Кто же в таком случае совершил преступление? И как оно было совершено?

– Во всем этом я отдаю себе отчет, – сказал майор. – Продолжайте, однако, продвигаться вперед и разберитесь во всем. В любом случае, у меня есть четыре вопроса моего собственного изобретения, и я готов тут же выложить двадцать фунтов любому, кто смог бы мне на них ответить.

– Что же это за вопросы, сэр?

Майор Кроу на мгновенье забыл о своем официальном положении, о своем достоинстве. Его голос перешел почти на крик.

– Зачем зеленая коробка конфет была подменена на синюю? Что означает история с этими проклятыми часами? Какого же на самом деле роста был незнакомец в цилиндре? И чего ради, черт побери, чего ради Чесни резвился с этой южноамериканской стрелой, которую никто в глаза не видел ни до этого ни после?

Третий взгляд сквозь очки

На следующий день в одиннадцать часов утра инспектор Эллиот остановил машину перед отелем \"Бо Неш\", расположенным напротив входа в римские бани.

Тот, кто сказал, что в Бате всегда моросит дождь, нагло оклеветал этот живописный город, где высокие старинные дома кажутся степенными матронами, глядящими слепыми глазами окон на поезда и автомобили. Правда, если уж быть совершенно точным, именно в это утро дождь и впрямь лил, как из ведра. Входя в холл отеля, Эллиот был настолько угнетен, что чувствовал: если он сейчас же не поделится с кем-нибудь своими заботами, то тут же отправится к старшему инспектору Хедли, чтобы отказаться вести это дело.

Этой ночью он почти не спал. Он встал в восемь утра и занялся рутинной процедурой расследования. Однако и это не помогло ему прогнать воспоминание о Вилбуре Эммете с перевязанною бинтами головой, катающегося в бреду по постели и бормочущего сквозь зубы какие-то невнятные слова. Эта кошмарная картина была последним впечатлением прошлой ночи.

Эллиот подошел к дежурному и спросил, как ему найти доктора Гидеона Фелла.

Доктор Фелл был наверху, в своем номере. Учитывая довольно позднее время дня, приходится с чувством некоторого стыда сообщить, что доктор Фелл только что проснулся. Эллиот застал его сидящим за столом в широченном французском халате, с сигарой в зубах, чашкой кофе в одной руке и детективным романом – в другой. Очки держались на носу с помощью широкой черной ленты.

Усы его были взъерошены, челюсти тяжело двигались, фланелевый халат, расшитый голубыми цветами, вздрагивал от глубоких вздохов; доктор пытался догадаться, кто окажется убийцей...Однако при виде Эллиота он резко поднялся, едва не перевернув стол, словно Левиафан, выныривающий из-под подводной лодки. На его лице засияла такая радостная и гостеприимная улыбка, что у Эллиота на душе стало легче.

– Привет! – воскликнул доктор Фелл, протягивая руку. – Что за приятный сюрприз! Рад вас видеть! Да садитесь же, садитесь! И выпейте, обязательно выпейте! Как у вас дела?

– Инспектор Хедли сказал мне, где я смогу найти вас, доктор...

– Отлично, – произнес доктор с коротким смешком и откинулся на спинку стула, разглядывая гостя так, словно это какое-то невиданное любопытное явление природы. – Я тут принимаю воды. Звучит здорово: гладко, красиво, наводит на мысль о самых разнообразных возможностях. \"По широкому морю вперед мы плывем, рассекая соленую воду\". Однако, честно говоря, после десятой или двенадцатой кружки желание петь у меня возникает крайне редко.

– Неужели так уж обязательно пить ее в таких количествах?

– Любые напитки следует употреблять в таких количествах, – энергично кивнул доктор. – Если не можете делать с размахом, лучше вообще не делайте. А вы как себя чувстваете, инспектор?

Эллиот, собравшись с духом, признался:

– Бывало и хуже.

– О, вот как! – воскликнул доктор. Радостное оживление исчезло с его лица, он обеспокоился. – Наверное, приехали по делу Чесни?

– А вы уже слыхали о нем?

– Гм! Да, – вздохнув, проговорил доктор. – Официант в здешней столовой, отличный парень – кстати, глухой, как пень, но научившийся все разбирать по движениям губ – рассказал мне сегодня утром обо всем. Он узнал от молочника, а тот не знаю уж от кого. Кроме того, я... ладно, вам-то я могу сказать, что был знаком с Чесни. – Доктор выглядел несколько озабоченным. Он потер ладонью короткий блестящий нос и продолжал: – Познакомился с ним и с его семьей на одном приеме месяцев шесть назад. А недавно получил от него письмо.

Доктор снова замялся.

– Если вы знакомы с его семьей, – медленно проговорил Эллиот, – тем лучше. Я приехал не просто попросить консультацию по делу – речь идет и о личной моей проблеме. Не знаю, какая муха меня укусила и что делать дальше, но поделать ничего не могу. Вы знакомы с Марджори Вилс, племянницей Чесни?

– Да, – ответил Фелл, вглядываясь в инспектора маленькими проницательными глазками.

Эллиот вскочил на ноги.

– Я влюбился в нее! – выкрикнул он.

Он сам понимал, что должен выглядеть смешным, выкрикивая в лицо доктору эту новость, и покраснел до корней волос.

Если бы в этот момент доктор Фелл засмеялся или счел нужным понизить голос до интимного шепота, шотландское щепетильное чувство достоинства Эллиота, вероятно, взяло бы верх и он ушел. Ничего не смог бы с собой поделать – такой уж у него характер. Однако доктор Фелл лишь утвердительно кивнул.

– Понять можно, – заметил он с оттенком чуть удивленного сочувствия в голосе. – И что же?

– Я ее всего два раза и видел, – снова выкрикнул Эллиот, глядя прямо перед собой и решившись выложить все до конца. – Однажды в Помпее и еще раз в... пока неважно где. Как я уже сказал, сам не знаю, какая муха меня укусила. Я ее не идеализирую. Когда я вчера приехал сюда, я же почти уже не помнил ни ее, ни тех двух встреч. И, вообще, есть доводы предполагать, что она отравительница и насквозь лживое существо. Но тогда я встретил ее в одном из уголков Помпеи (я очутился там в связи с одним делом), и она стояла с непокрытой головой, залитая солнцем, а я глядел на нее, а потом повернулся и убежал. Может быть, на меня так подействовало то, как она двигалась или говорила или поворачивала голову, – не знаю. У меня не хватило смелости подойти и познакомиться с ними – то, что наверняка сделал бы.этот самый Хардинг. Не знаю почему, но он мне не понравился. Клянусь вам, не потому, что я услышал, как они обсуждали вопрос о его женитьбе на Марджори. Об этом я если и думал, то только для того, чтобы сказать себе, что мне еще раз не повезло, и оставить все, как есть. Единственное, в чем я отдавал себе отчет, было то, что, во-первых, я влюблен в нее, а, во-вторых, что мне надо выбить из головы даже мысль об этом. Вы, наверное, не поймете меня.

В комнате на мгновенье наступило молчание. Слышен был только шум дождя да тяжелое, с одышкой, дыхание доктора Фелла.

– Неважного вы обо мне мнения, – строго проговорил доктор, – если считаете, что я не способен вас понять. Продолжайте.

– Что ж, доктор, это все. Я не могу выбросить из головы мысль о ней.

– Но это не все, правда ведь?

– Правда. Вы хотите знать, где я встретился с нею во второй раз. В этом было что-то фатальное. Я нутром чувствовал, что это не может не случиться. Вы однажды встречаете человека, стараетесь забыть о нем, бежите от него, а судьба вновь вас с ним сталкивает. Второй раз я ее увидел ровно пять дней назад в небольшой аптеке возле набережной принца Альберта. В Помпее я услыхал, как мистер Чесни упомянул название парохода, на котором они собирались возвращаться на родину, и дату отплытия. Сам я уехал из Италии на следующий день и вернулся в Англию на неделю раньше, чем они. В прошлый четверг я случайно оказался вблизи набережной принца Альберта, расследуя одно дело. – Эллиот на секунду умолк. – Я и правду-то говорить разучился, не так ли? – спросил он с горечью. – Правильно, именно этот день я выбрал, чтобы побывать в районе порта, сознательно, но все остальное было случайностью... можете судить сами. Книга регистрации продажи ядов в этой аптеке выглядела подозрительно. Судя по всему, владелец аптеки продавал их больше обычного, поэтому я и оказался там. Войдя в аптеку, я потребовал регистрационную книгу для проверки. Мне немедленно принесли ее, а, чтобы я мог спокойно заниматься предоставили небольшую каморку, отделенную от остальной аптеки заставленной рядами бутылок полкой. Пока я сидел, погрузившись в чтение, в аптеку вошла покупательница. Я не видел ее, так же как и она не могла видеть меня, однако, я сразу же узнал ее голос. Это была Марджори Вилс, и она просила продать ей цианистого калия для \"занятий фотографией\".

Эллиот снова умолк.

Сейчас он не видел номера в отеле \"Бо Неш\". Перед его глазами была полутемная в вечерних сумерках аптека, он ощущал удушливый запах лекарств. По другую сторону стойки висело засиженное мухами зеркало, и он видел в нем отражение Марджори Вилс, подходящей к прилавку, чтобы попросить цианистого калия \"для занятий фотографией\".

– Вероятно, учитывая мое присутствие, аптекарь начал настоятельно расспрашивать ее, для чего ей нужен цианистый калий и как она собирается его использовать. Судя по ответам, она разбиралась в фотографии примерно так, как я в санскрите. Совсем уже запутавшись, она случайно взглянула в зеркало. Вероятно, она увидела меня, хотя взгляд ее был беглым и уверенности в этом у меня нет и сейчас. Внезапно она сказала аптекарю, что он... впрочем, это уже неважно – и выбежала из аптеки. Хорошенькое дельце, а? – с яростью закончил Эллиот.

Доктор Фелл промолчал.

– Почти уверен, что у этого аптекаря руки не слишком чисты, – размеренно продолжал Эллиот, – хотя доказать ничего не удалось. И в довершение всего Хедли поручил мне, именно мне, дело об отравлении в Содбери Кросс, обо всех деталях которого я, слава богу, еще раньше читал в газетах.

– Вы не отказались вести дело?

– Нет, доктор. Как бы я мог это сделать? Как бы я мог отказаться, не рассказав, во всяком случае, Хедли всего, что мне было известно?

– Гм!

– Да, я понимаю. Вы думаете, что меня следовало бы выгнать из полиции, и вы совершенно правы.

– Господи помилуй, что вы! – широко раскрыв глаза, сказал Фелл. – Ваша щепетильность не доведет вас до добра. Перестаньте говорить ерунду и рассказывайте дальше.

– Этой ночью, по дороге в Содбери Кросс, я размышлял о том, как же мне выбраться из этой ситуации. Приходили в голову и такие мысли, о которых утром я не мог вспомнить без содрогания. Думал, например, о том, чтобы систематически скрывать все улики, которые будут против нее собраны. Думал даже о том, чтобы бежать вместе с нею куда-нибудь на тихоокеанские острова.

Эллиот сделал паузу, но Фелл только сочувственно кивнул, и Эллиот, испытывая огромное облегчение, заговорил снова.

– Я надеялся, что начальник полиции (это майор Кроу) ничего не заметит. Однако мое поведение с самого начала показалось ему странным, и он уже несколько раз вмешался в мои действия. Хуже всего было, когда она чуть не узнала меня. До конца ей это не удалось – я хочу сказать, что она не узнала во мне человека из зеркала в аптеке. Однако она знает, что где-то уже видела меня, и пытается вспомнить где. А в общем-то я намерен вести дело непредубежденно (скользкий я для этого выбрал путь, верно?), так, как вел бы его в любом другом случае. Не знаю, удастся ли мне это. Но, как видите, к вам я уже пришел.

Доктор Фелл задумчиво проговорил:

– Скажите, оставляя в стороне дело отравленных конфет, есть у вас какие-то основания подозревать ее в убийстве Марка Чесни?

– Нет! Как раз наоборот. У нее совершенно неопровержимое алиби.

– Тогда о чем, черт побери, речь? Что вам еще надо для счастья?

– Не знаю, доктор, честное слово, не знаю. Может быть, все из-за того, что в этом деле есть что-то странное, скользкое и дурно пахнущее, в нем не за что ухватиться. С самого начала это не следствие, а шкатулка с сюрпризами.

Доктор Фелл, откинувшись назад, несколько раз затянулся дымом сигары с выражением глубочайшей сосредоточенности на лице. Затем он опустил плечи, встряхнулся и, словно для того, чтобы придать больший вес своим словам, сделал еще одну глубокую затяжку.

– Давайте проанализируем вашу эмоциональную проблему, – сказал он. – Увиливать от нее я не собираюсь. Это может быть мимолетное чувство, а может быть и истинная любовь – в любом случае я хочу задать вам один вопрос. Предположим, что эта девушка – убийца. Спокойно! Я сказал только: предположим, что она – убийца. Что ж, это такое преступление, которое трудно простить – даже если всеми силами стараться это сделать. Такое преступление неестественно, оно предполагает отклонение от нормы, и иметь в доме совершившего его человека примерно так же безопасно, как держать в нем кобру. Хорошо. Предполагая, что девушка виновна... Вы предпочли бы знать об этом?

– Не знаю.

– И все же – согласны вы, что лучше знать правду?

– Мне кажется, что да.

– Хорошо, – кивнул Фелл, снова пуская клубы густого дыма. – Тогда взглянем на вопрос с другой стороны. Предположим, что эта девушка совершенно невиновна. Нет, не надо облегченных вздохов, даже романтики должны оставаться практичными. Предположим, что эта девушка совершенно невиновна. Как вы поступите?

– Не понимаю вас, доктор?

– Разве вы не сказали, что влюблены в нее? Теперь смысл вопроса дошел до Эллиота.

– О, тогда можете исключить меня из этой истории. Я не строю иллюзий насчет того, что у меня могли бы быть какие-то шансы. Если бы вы видели выражение ее лица, когда она смотрит на Хардинга! Я видел его. Признаюсь, доктор, что самым трудным для меня этой ночью было быть справедливым к Хардингу. Я против него, строго говоря, ничего не имею – похоже, что он неплохой парень. Знаю только, что в его манерах есть что-то, от чего у меня зубы начинают скрипеть каждый раз, когда я с ним разговариваю. – Эллиот снова почувствовал, как у него начинают гореть уши. – К слову сказать, какие только сцены ни разыгрывались этой ночью в моем воображении. Видел, например, как я драматически предъявляю Хардингу обвинение в преступлении (да-да, с наручниками и всем прочим), а она глядит на меня полными восторга и благодарности глазами. Только все это – чушь собачья. Хардинг – счастливчик, каких я в жизни не видывал. Невозможно обвинить человека в преступлении, если он сидел вместе с двумя другими людьми в одной комнате, а убийца действовал у них на виду в другой. Может быть, Хардинг и попытался втереться в дом богатой наследницы (мне лично кажется, что да), но так нередко делается на этом свете. До встречи с Чесни в Италии Хардинг и не слыхивал о Содбери Кросс, так что можете забыть о нем, а заодно отправить ко всем чертям и меня.

– Помимо щепетильности, – с критическим видом заметил доктор Фелл, – вам следовало бы еще избавиться от вашей проклятой скромности. Это великолепное свойство души, но ни одна женщина его не терпит. Ладно, не будем об этом. Ну, и как?

– Что – как?

– Как вы теперь чувствуете себя?

И тут Эллиот внезапно обнаружил, что чувствует себя лучше: настолько лучше, что ему хочется выпить чашку кофе и закурить. У него словно бы стало легче на душе. Непонятно почему, но даже номер гостиницы вдруг приобрел другие краски.

– Вот-вот! – воскликнул доктор, потирая переносицу. – Так что мы будем делать? Вы забываете, кажется, что очень бегло представили мне дело и что от волнения – впрочем, вполне понятного – большая часть ваших стрел пролетела мимо. Итак, что же вы собираетесь предпринять? Выставить себя на посмешище, вернуться в Лондон и попросить у Хедли разрешения отказаться от дела? Или хотите, чтобы мы разобрались в фактах и выяснили, что же произошло? Я к вашим услугам.

– Да! – выкрикнул Эллиот. – Да, бога ради!..

– Хорошо. В таком случае садитесь-ка, – серьезно проговорил доктор, – и будьте добры рассказать мне обо всем поподробнее.

Рассказ занял около получаса, и Эллиот, на сей раз полностью владея собой, сумел изложить все до малейших подробностей. Закончил он на флаконе с синильной кислотой, найденном в ванной.

– ...и это, в общих чертах, все, если не считать того, что мы проторчали там до трех часов утра. Все говорят, что к синильной кислоте не имеют никакого отношения, клянутся, что не знают, откуда она могла появиться в ванной, и уверяют, что еще перед обедом ее там не было. Кроме того, я зашел повидать Вилбура Эммета, но он, естественно, еще не в том состоянии, чтобы чем-то помочь нам.

Эллиот вновь ясно увидел комнату – такую же аккуратную, но лишенную привлекательности, как и сам Эммет. Вспомнил его вытянувшееся на постели длинное сухощавое тело, резкий электрический свет, бутылочки и галстуки, в идеальном порядке разложенные на туалетном столике. На письменном столе куча конвертов и счетов, а рядом с ними корзинка, в которой Эммет хранил целый набор каких-то шприцев, ножниц и прочих инструментов, напомнивших Эллиоту операционную. Зато оранжево-красный цвет обоев невольно наводил на мысль о персиках.

– Эммет говорил много, но я не мог разобрать ни единого слова, изредка только ясно выговаривал: \"Марджори!\", начинал метаться и тогда приходилось его успокаивать. Вот и все, доктор. Я до последней мелочи рассказал вам все, что знаю, и теперь задаю себе вопрос: сможете ли вы что-то отсюда извлечь? Сможете ли вы объяснить, что же творится во всем этом проклятом деле?

Доктор Фелл медленно и выразительно кивнул.

– Думаю, что да.

– Однако прежде всего, – продолжал доктор, угрожающе тыкая в сторону Эллиота своей сигарой, – мне хотелось бы выяснить одну деталь, которую либо я не понял, либо вы изложили ее намеренно неясно. Речь идет о финале спектакля, устроенного Чесни. Чесни открывает дверь, чтобы сообщить, что представление окончено. Помните эту сцену?

– Да, доктор.

– Профессор Инграм говорит: \"Между прочим, кем был ваш коллега столь жуткого вида?\" На это Чесни отвечает: \"О, просто Вилбур, он помог мне все устроить\". Правильно?

– Да, совершенно правильно.

– Помимо мисс Вилс, есть у вас свидетели того, что все было именно так? – настойчиво спросил доктор. – Другие подтверждают эту деталь?

– Да, доктор, – ответил заинтригованный Эллиот. – Беседуя с каждым, я расспрашивал и об этом.

Цвет лица доктора несколько изменился. Он сидел с сигарой в руке и приоткрытым ртом, беспокойно поглядывая на собеседника. Каким-то свистящим шепотом, похожим на звук ветра, проносящегося перед поездом в туннеле метро, он произнес:

– Черт возьми! Это очень плохо.

– Что, собственно, плохо?

– Возьмите список десяти вопросов Чесни и еще раз внимательно прочтите его, – взволнованно продолжал Фелл. – Неужели вы сами не видите, что именно здесь так неладно?

С чувством растущего беспокойства Эллиот снова и снова перечитывал список вопросов.

– Нет, доктор, я и впрямь ничего здесь не нахожу. Может быть, у меня сейчас мозги не работают...

– Не \"может быть\", а точно, – серьезно уверил его доктор. – Да посмотрите же! Сосредоточьтесь! Разве вы не видите, что Чесни задает один совершенно ненужный и абсурдный вопрос?

– Который?

Вопрос номер четыре: \"Какого роста был человек, вошедший в кабинет из сада?\" Подумайте! Он представляет часть короткого списка заранее приготовленных и обдуманных вопросов – вопросов хитрых, рассчитанных на то, чтобы обмануть отвечающих. Тем не менее, еще даже не попытавшись услышать ответ на него, Чесни сообщает, кто именно был тот человек. Вы уловили мою мысль? По словам мисс Вилс, если вы правильно мне их передали, рост Вилбура Эммета был известен вам. Да это и понятно: они жили рядом с ним, ежедневно видели его. Следовательно, с того момента, как зрителям стало известно, кто был таинственный незнакомец, они никак не могли ошибиться в ответе на вопрос номер четыре. Чего же ради Чесни портит всю игру, заранее подсказывая правильный ответ на поставленный им же самим вопрос?

Эллиот, чуть поразмыслив, заметил:

– Не будем все-таки слишком спешить. А что если и тут кроется какая-то ловушка? Предположим, что Чесни велел Эммету (профессор Инграм высказывал такое предположение) скорчиться под широким плащом так, чтобы выглядеть сантиметров на десять ниже своего роста. Зрители могли попасться в западню. Зная, что речь идет об Эммете, они на вопрос о его росте ответили бы недолго думая, – метр восемьдесят, в то время как, скорчившись под плащом, он имел бы всего метр семьдесят.

– Это возможно, – нахмурившись, ответил Фелл. – Положа руку на сердце, должен признать, что в этом дельце ловушек даже больше, чем вы это себе представляете. Однако в скорчившегося под плащом Эммета... я, инспектор, честно говоря, не верю. Единственный способ, которым человек может убавить себе десять сантиметров роста, это согнуть ноги в коленях и передвигаться коротенькими шажками. Я не верю, чтобы кому-то удалось это сделать так, чтобы зрители не обратили внимание на его необычный вид и странную походку. А ведь все, наоборот, говорят о том, что вид у незнакомца был подтянутый и надменный. Все, конечно, возможно, однако же...

– Вы хотите сказать, что, несмотря ни на что, рост того человека был действительно метр семьдесят?

– Существует и другая возможность, – суховато проговорил доктор, – его рост мог быть и впрямь метр восемьдесят. Не забывайте, что это подтверждают два свидетеля. Каждый раз, когда профессор Инграм не соглашается с ними, вы автоматически верите ему. Может быть, вы и правы, но не будем... гм!.. не будем впадать в ошибку, считая, что профессор Инграм – что-то вроде пифии, оракула или библейского пророка.

Эллиот снова задумался.

– Возможно, – заметил он, – что мистер Чесни был взволнован или растерян, и имя Эммета вырвалось у него непроизвольно.

– Вряд ли, учитывая, что тут же он позвал Эммета, крикнув, что уже можно войти, и явно растерялся, когда тот не появился. Гм, нет! Не верится мне в это, инспектор. Иллюзионист не раскрывает так легко своих карт, не теряется и не показывает публике потайную дверцу, через которую исчезал его ассистент. Чесни, на мой взгляд, не принадлежал к числу людей, от которых этого можно ожидать.

– На мой взгляд тоже, – согласился Эллиот. – Но что же тогда нам остается? Новая загадка вдобавок к тем, что уже были? Вы хоть что-нибудь можете разобрать в этом деле?

– Многое. Вы уже поняли, как, по мнению Чесни, были отправлены конфеты миссис Терри?

– Нет, доктор. Чтоб мне провалиться, нет! Как?

Доктор Фелл заворочался в кресле. Он с огорченным выражением лица махнул рукой, что-то пробормотал себе под нос и лишь потом начал протестующим тоном:

– Слушайте, я решительно не желаю играть роль напыщенного оракула, стремящегося любой ценой выказать свое превосходство. Терпеть не могу подобный род снобизма и всегда буду бороться с ним. Однако, должен сказать, что ваши переживания вредно влияют на умственные способности. Давайте-ка проанализируем проблему конфет, отравленных у миссис Терри. Какие данные у нас есть? Какие факты мы должны принять за установленные? Во-первых, конфеты были отравлены в какой-то момент 17 июня. Во-вторых, они были отравлены кем-то, заходившим в этот день в магазин, либо мисс Вилс, воспользовавшейся для этого Френки Дейлом. Установлено ведь, что вечером 16-го числа яда в конфетах еще не было, поскольку миссис Терри как раз в это время взяла пригоршню конфет для ребят. Верны эти утверждения?

– Да.

– Абсолютно ложны, – сказал доктор Фелл. – Чушь! Я отрицаю, – продолжал он с жаром, – что конфеты были отравлены обязательно 17 июня. Отрицаю также, что они были отравлены кем-то, заходившим в этот день в магазин. Если не ошибаюсь, майор Кроу набросал в общих чертах метод, с помощью которого убийца легко мог подбросить отравленные конфеты в стоявшую на прилавке открытую коробку. Согласно этой гипотезе, убийца вошел в магазин, спрятав несколько отравленных конфет в руке или в кармане, отвлек внимание миссис Терри и бросил их в коробку. Разумеется, это достаточно просто и так могло быть. Но, может быть, это уж слишком просто для такого ловкого убийцы, как наш? Ведь тут список подозреваемых сразу ограничивается теми, кто заходил в магазин в определенный день. Разрешите предложить в тысячу раз лучший способ. Приготовьте точный дубликат открытой коробки, стоящей на прилавке. Вместо того, чтобы, как болван, отравлять верхний слой, положите десяток отравленных конфет на дно коробки. Пойдите в магазинчик миссис Терри и замените одну раскрытую коробку другой. В этот день никто и не прикоснется к отравленным конфетам. Напротив! Дети, как правило, не очень покупают конфеты с начинкой. Они предпочитают карамель или жевательную резинку – ведь их за те же деньги дают гораздо больше. Следовательно, конфеты пролежат несколько дней, а то и целую неделю, прежде чем кто-то дойдет до отравленного слоя. Соответственно, отравителю вовсе нет нужды появляться в день, когда о преступлении станет известно. В какой бы день ни были отравлены конфеты, держу пари, что это случилось еще до рокового 17 июня.

Эллиот подошел к окну, поглядел на дождь и обернулся к собеседнику.

– Да, но... Прежде всего: нельзя же ходить по улицам с раскрытой коробкой конфет, верно? И заменить ее, как ни в чем не бывало, на другую...

– Это вполне возможно, – ответил Фелл, – если у вас есть чемоданчик иллюзиониста. Прошу прощения, друг мой, но мне кажется, что этот чемоданчик объясняет все. Они работают (поправьте меня, если я ошибусь) с помощью кнопки, встроенной в кожаную ручку. Если нажать на кнопку, чемодан захватывает все, что под ним находится. Но, разумеется, им можно воспользоваться и с обратной целью. Положите что-то внутрь чемодана, нажмите на кнопку, открывающую дно, и оставьте то, что было внутри, в нужном вам месте. Доктор Фелл сделал несколько пассов фокусника, с безутешным видом вздохнул и уже серьезно продолжал:

– Да, мальчик мой. Боюсь, что так оно и было, иначе этот чемоданчик не оказался бы замешанным в нашу историю. Убийца, как вы и сказали, не стал бы разгуливать с раскрытой коробкой конфет и рисковать попасться при ее подмене. Вот тут-то на сцене и появляется наш чемоданчик. Преступник входит в магазин миссис Терри с коробкой отравленных конфет на дне чемодана. Пока внимание миссис Терри чем-то отвлечено, он нажимает кнопку и эта коробка оказывается на прилавке. После этого он ставит чемодан на прежнюю, безобидную коробку, и она исчезает внутри чемодана. И все это происходит за время, которое нужно, чтобы снять блок \"Плейерс\" или \"Голд Флейк\" с полки. Похоже, что Марк Чесни разгадал этот трюк. Чтобы продемонстрировать, как были подменены коробки, он заказал в Лондоне аналогичный чемодан. А вчера ночью Чесни применил тот же прием... и никто ничего не заметил.

Наступило молчание, а потом Эллиот, глубоко вздохнув, сказал:

– Спасибо.

– Что?

– Я говорю: спасибо, – улыбнувшись, повторил Эллиот. – Вам удалось вправить мне мозги – пусть даже не без помощи, если можно так выразиться, подзатыльника.

– Благодарю, инспектор, – не без легкого удовлетворения ответил доктор.

– Но вы отдаете себе отчет, что, как бы там ни было, это объяснение оставляет нас в еще худшем положении, чем мы были. Согласен, что оно более разумно и лучше объясняет известные нам факты, но оно лишает нас единственных конкретных следов, которые у нас были. Мы теперь не имеем ни малейшего понятия о том, когда были отравлены конфеты – разве что можем сказать, что это, по всей вероятности, случилось когда угодно, кроме того единственного дня, которым в течение четырех месяцев интересовалась полиция.

– Сожалею, что испортил вам всю кухню, – встряхнув головой и словно извиняясь, сказал доктор. – Однако... какого черта! Будь у вас такой же зловредный склад ума, как у меня, вы бы чувствовали себя как кошка, почуявшая запах мыши. И я не согласен, что наше положение ухудшилось. Напротив, этот след должен привести нас прямо к правде.

– Каким образом?

– Скажите, инспектор, вы родились в деревне или, по крайней мере, небольшом городке?

– Нет, доктор. Строго говоря, как раз наоборот. В Глазго.

– Ну вот, а я как раз в таком городишке, как этот, – с явным удовлетворением сказал доктор. – Давайте-ка еще раз оценим ситуацию. Убийца, неся безобидный с виду чемоданчик, входит в магазин. Предположим, что это кто-то, кого миссис Терри знает – в нашем случае это практически гарантировано. Вам приходилось сталкиваться со здоровым, инстинктивным любопытством деревенских лавочников – особенно таких любителей поболтать, как миссис Терри? Представьте, что вы зашли к ней с чемоданом. Она немедленно осведомилась бы: \"Уезжаете, мистер Эллиот?\" или \"Решили съездить в Лондон, мистер Эллиот?\" А если бы и не спросила, то подумала бы, потому что ваше появление с чемоданом выходило бы за рамки привычного – ведь, как правило, вы с чемоданом не ходите. Она бы обратила на это внимание. Если бы кто-то в течение недели перед преступлением заходил к ней с чемоданчиком, она, по всей вероятности, запомнила бы его.

Эллиот кивнул. У него, однако, было ощущение, что доктор Фелл, сосредоточенно глядевший на него, ждет чего-то еще.

– Разве что... – подсказал доктор.

– Ясно, – пробормотал Эллиот, глядя в залитое дождем окно. – Разве что убийца – человек, который обычно ходит с таким чемоданчиком, так что это не могло привлечь внимания миссис Терри.

– Приемлемая гипотеза, – проговорил доктор.

– Вы имеете в виду Джозефа Чесни?

– Все может быть. А есть еще кто-нибудь, кто часто ходит с чем-то вроде этого чемодана?

– Насколько мне известно, только Вилбур Эммет. У него есть чемоданчик примерно таких же размеров и вида, я его сам видел у него в комнате.

Фелл покачал головой.

– Только Вилбур Эммет. Только Вилбур Эммет, говорит этот молодой человек. Клянусь всеми богами Олимпа! Да ведь ясно же, что как только Кроу и Боствик отделаются от своей навязчивой идеи, они немедленно ухватятся за Эммета. Подозреваю, судя по вашему рассказу, что профессору Инграму эта мысль уже пришла в голову, и он нас встретит ею, как только мы появимся в \"Бельгард\". Если основываться на тех уликах, которые у нас есть, единственный человек, который мог совершить преступление, это Вилбур Эммет. Хотите знать – почему?

Эллиоту не раз приходило в голову, что доктор Фелл – человек, с которым совершенно невозможно разговаривать, скажем, с утра – до того, как вы вполне оправитесь от вчерашней выпивки. Мозг доктора работал, приходя к столь неожиданным выводам и делая такие стремительные повороты, что за ним трудно было угнаться. Оставалось смутное впечатление потока звучных слов и словно бы шума крыльев, а потом, неизвестно как, перед вами возникало стройное здание, возведенное по этапам, каждый из которых казался вам в данный момент абсолютно логичным, хотя впоследствии вы никак не могли вспомнить, в чем они состояли.

– Давайте, доктор! – сказал Эллиот. – Мне уже приходилось видеть, как вы это делаете, и...

– Послушайте, – с силой произнес Фелл. – Не забывайте, что в молодости я был учителем. Дня не проходило без того, чтобы мальчишки не пытались рассказать мне всякие сказочки с таким правдоподобием, уверенностью и ловкостью, равных которым мне не приходилось встречать и в кабинете следователя. Это дает мне огромное преимущество перед полицией. Просто мне гораздо чаще приходилось иметь дело с преднамеренной ложью. И мне кажется, что вы слишком уж безмятежно верите в невиновность Эммета. Естественно, мисс Вилс убедила вас в ней прежде, чем вы успели как следует подумать. Ради бога, не выходите из себя – она сделала это, надо полагать, без всякого умысла. Однако, как выглядит ситуация в действительности? Вы говорите: \"Все в этом доме имеют алиби...\", а это не так. Объясните, пожалуйста, в чем состоит алиби Эммета?

– Гм! – протянул Эллиот.

– По сути дела, Эммета никто не видел. Его нашли лежащим без сознания под деревом, и все немедленно решили: очевидно, он давно уже тут лежит. Однако, чем это доказано? Это же не то, что в случае вскрытия, когда можно установить время смерти. С таким же успехом все могло произойти как две-три минуты, так и десять секунд назад. Об алиби тут нет и речи. Эллиот задумался.

– Что ж, доктор, не буду отрицать, что эта мысль приходила и мне в голову. Если принять ее, то человеком в цилиндре был все-таки Эммет. Он точно сыграл порученную ему роль с единственной добавкой – отравленной капсулой, которую он заставил проглотить Чесни. После этого он нашел способ разбить себе голову (попытка, нанеся самому себе увечье, создать алиби – трюк не новый), демонстрируя, что он доктором Немо быть не мог.

– Совершенно верно. Следовательно?

– Для него это было легче, чем для кого бы то ни было, – крикнул Эллиот. – Не нужно было никаких хитроумных уловок, не нужно никого устранять или прибегать к чьей-то помощи. Только сыграть свою роль, заменив безобидную капсулу отравленной. Он был единственным, кто знал все подробности готовившегося спектакля. Был... – чем больше Эллиот думал, тем больше склонялся к неизбежному выводу. – Плохо, доктор, что я почти ничего не знаю об Эммете. Я даже ни разу не разговаривал с ним? Кто он? Что он из себя представляет? До сих пор мы и не думали подозревать его. Какой ему было смысл убивать Чесни?

– Какой ему было смысл, – как эхо повторил Фелл, – потчевать стрихнином тех ребятишек?

– Значит, чистое безумие?

– Не знаю. Вероятно, какой-либо другой мотив звучал бы более убедительно. Что же касается Эммета... – доктор, нахмурившись, ткнул сигару в пепельницу. – Я познакомился с ним на том же приеме, что и с Чесни. Смуглый молодой человек с темными волосами, багровым носом и голосом, заставляющим человека вспомнить тень отца Гамлета. Расхаживал там, что-то мурлыкая себе под нос и капал мороженым на брюки. Общее впечатление: \"Бедняга Вилбур!\" Что касается его физических данных... Цилиндр, плащ и все прочее подходят по размеру только Эммету или кому-нибудь еще.

Эллиот вытащил свой блокнот.

– Цилиндр седьмого размера – реликвия, принадлежавшая когда-то самому Чесни. Плащ принадлежал Эммету, обычный мужской размер – дождевики не подбирают по фигуре так, как костюмы. Резиновые перчатки из тех, что продаются у Вулворта за шесть пенсов, были аккуратно сложены в правом кармане плаща...

– И что же?

– Вот все данные, я получил их от Боствика. Эммет: рост метр восемьдесят, вес 78 килограммов, размер шляпы седьмой. Доктор Джозеф Чесни: рост метр семьдесят семь, вес 91 килограмм, размер шляпы седьмой. Джордж Хардинг: рост метр семьдесят два, вес 77 килограммов, размер шляпы 6 7/8. Профессор Инграм: рост метр семьдесят, вес 84 килограмма, размер шляпы 7 1/4. Марджори Вилс: рост метр пятьдесят пять, вес 50... впрочем, это уже не существенно. О ней речи быть не может, – спокойно и твердо произнес Эллиот. – Любой, кроме нее, мог воспользоваться этим нарядом, не выглядя при этом слишком уж странно – однако все, кроме Эммета, имеют железное алиби. Пока трудно, конечно, делать окончательные выводы, но похоже, что преступником может быть только Эммет. Непонятно лишь, что могло его на это толкнуть.

Доктор Фелл как-то странно взглянул на Эллиота. Впоследствии инспектор долго помнил этот взгляд.

– Психологи, – сказал доктор, – несомненно заявили бы, что Эммет страдает комплексом неполноценности. Стремление компенсировать этот комплекс выливается в болезненную жажду власти над жизнью людей. Должен признать, что эта черта была присуща многим отравителям. Джегадо, Цванцигер, Крим, Ван-де-Лейден – списку этому нет конца. Кроме того, я слыхал, что Эммет питает Безнадежную Страсть (с большой буквы) к мисс Вилс. В работе серых клеток мозга человека возможны любые вывихи – с этим я спорить не буду. Но возможно также, – тут доктор пристально взглянул на собеседника, – что Эммет играет совсем другую роль: роль марионетки.

– Марионетки?

– Да. Разве вы не видите, что чемоданчик иллюзиониста и преступление в кондитерской могут иметь совсем другое объяснение, – заметил Фелл. – Любопытно, инспектор, что в этом деле много сходства со случаем Кристины Эдмундс 1871 года. Мне всегда казалось, что из той истории следовало бы сделать кое-какие выводы.

Сомнение укололо Эллиота мгновенно и остро, как стрела, пронзающая мишень.

– Вы хотите сказать, доктор?..

– Что? – спросил Фелл с растерянным видом человека, вырванного из глубокого раздумья. – Нет, нет, нет! Господи! Я наверное неясно выразился. – Он отчаянно жестикулировал и явно хотел переменить тему разговора. – Хорошо, применим вашу теорию и возьмемся за работу. С чего начнем? Каким будет наш следующий шаг?

– Пойдем и посмотрим на кинопленку, – предложил Эллиот. – Разумеется, если вы хотите. Майор Кроу сказал мне, что местный фармацевт опытный кинолюбитель, который сам проявляет свои пленки. Он его разбудил на рассвете и заставил пообещать, что к полудню пленка будет готова. У него есть проектор, а сам он, по словам майора, человек вполне заслуживающий доверия. Мы с ним договорились встретиться в час дня. Черт возьми! – добавил он, взмахнув сжатым кулаком. – Это может решить вопрос. Правдивая картина того, что там происходило! Все, что мы хотим знать! Это кажется слишком прекрасным для того, чтобы быть правдой. А если с пленкой что-то случилось? Если на ней ничего не получилось? Если...

Он не мог знать, что ближайший час готовит ему один из величайших сюрпризов в его жизни. Пока доктор Фелл одевался, пока они ехали в Содбери Кросс, пока останавливались перед аптекой мистера Хобарта Стивенсона, Эллиот предчувствовал какую-то неожиданность, совершенно не догадываясь, откуда она придет на самом деле. С заднего сидения доктор Фелл, в измятом плаще и широкополой шляпе похожий на бандита, что-то успокаивающе толковал ему. Больше всего Эллиот боялся, что фармацевт испортил пленку, он уже почти убедил себя, что так и случилось.

Аптека Хобарта Стивенсона, расположенная на довольно угрюмой главной улице городка, сильно напоминала фотоателье. В витринах были выставлены пирамидки оранжевых коробочек с фотопленкой; из-за бутылочек с сиропом от кашля выглядывал фотоаппарат, а за ним виднелась доска с увеличенными стереотипными образцами снимков. Стоя у входа в аптеку, можно было видеть опущенные шторы на окнах магазина миссис Терри, гараж и станцию обслуживания автомобилей, несколько уставленных бутылками витрин, в центре улицы – фонтан. Улица казалась пустынной, несмотря на проносившиеся с шумом машины и силуэты, застывавшие по временам у витрин магазинов.

Когда они вошли, над дверью аптеки резко зазвонил колокольчик. Заведение Хобарта Стивенсона было несколько мрачноватым, насыщенным тяжелым запахом лекарств, который пробудил в памяти Эллиота воспоминание о другой аптеке. Тем не менее, тут было очень чисто, нигде, начиная от новенького диплома, висевшего на стене, и кончая набором разновесок возле весов на прилавке, не было ни пылинки. Хобарт Стивенсон, молодой упитанный мужчина в безупречно белом халате, вышел к ним из-за стойки.

– Инспектор Эллиот? – спросил он.

Он был настолько проникнут сознанием важности своей миссии, что его глаза невольно обратились к двери, как бы спрашивая: не надо ли запереть ее, чтобы сюда не мог проникнуть никто посторонний. Казалось, что каждый волосок у него дрожит от волнения. Внимательно всмотревшись в его лицо, Эллиот решил, что ему можно доверять.

– Познакомьтесь: доктор Гидеон Фелл, – сказал Эллиот. – Извините, что сегодня утром пришлось ни свет ни заря вытащить вас из постели.

– Не беда. Рад помочь вам – ответил Стивенсон.

– Отлично. Что с пленкой?