— Но ведь это четвертое купе, — объяснил Алан.

— Да, я знаю.

— Я хочу сказать, что это мое купе. Меня зовут Кемпбелл. Вот, видите, на двери…

— Меня тоже случайно зовут Кемпбелл, — возразила девушка. — И это мое купе. Будьте добры уйти отсюда. — Она показала на чемодан.

Алан тоже посмотрел на него. Вагон покачивался, поезд, громыхая на стрелках, набирал скорость, «и Алану с трудом удалось ухватить смысл написанных маленькими белыми буквами на стенке чемодана слов: «К. И. Кемпбелл, Харпенден».

2

Алан откашлялся. Растерянность постепенно уступала место чему-то совершенно иному.

— Позвольте спросить, — сказал он сурово, — что означают буквы «К. И.»?

— Кетрин Ирена, естественно. Двойное имя. Но вы будете так любезны?..

— Нет! — сказал Алан. Он показал газету. — Разрешите еще узнать, не принимали ли вы недавно участия в скандальной переписке на страницах «Санди Уотчмен»?

Мисс К. И. Кемпбелл поднесла руку ко лбу, будто стараясь защитить глаза от света. Другой рукой она оперлась о край умывальника. Поезд трясся и гремел. В ее синих глазах отразилось сначала подозрение, а потом уверенность.

— Да, — сказал Алан. — Я — А. Д. Кемпбелл из Хайгетского университета.

Его слова прозвучали зловеще и гордо, словно строка из баллады: «Страшись же, перед тобой я — сэр Родерик Дью». Он подумал, что угрюмый взгляд, жест, которым он швырнул газету на койку, и скрещенные на груди руки могут выглядеть несколько смешно, однако девушка восприняла все иначе.

— Хулиган! Мерзавец! Гнусный червяк! — выкрикивала она взахлеб.

— Учитывая, что до сих пор я не имел чести быть вам представленным, эти слова ставят нас в такие отношения, которые…

— Глупости, — отрезала К. И. Кемпбелл. — Мы четвероюродные брат и сестра. Но у вас нет бороды!

Алан непроизвольно дотронулся до подбородка.

— Конечно, нет. С чего бы ей быть?

— Мы думали, что у вас борода. Вот такая длинная, — она коснулась рукой своей талии, — вы носите очки в железной оправе, у вас угрюмый, противный, ехидный характер. Так оно, впрочем, и есть. И в довершение, вы врываетесь сюда и сбиваете меня с ног…

Она вновь начала растирать руку.

— Среди всех противных насмешливых, похлопывающих по плечу критиков, — продолжала девушка, — вы…

— Вы меня превратно поняли. Я — специалист-историк, и моим долгом было указать на некоторые ваши ошибки, грубые ошибки.

— Ошибки! — возмутилась девушка. — Да еще и грубые!

— Совершенно верно. Я не имею в виду проблему оттенка волос герцогини Кливлендской — дело в самой сути. То, как вы описываете выборы 1680 года, откровенно говоря, рассмешило бы и младенца, а то, что вы пишете о лорде Вильяме Расселе, просто бесчестно. Я не говорю, что он был такой же плут, как ваш герой Шафтсбери. Рассел был просто болван, «круглый дурак», как записано о нем в судебных протоколах. Если хотите, это достойно сожаления, но ни в коей мере не дает вам права утверждать, что он не был изменником.

— Да вы просто мерзкий тори! — с яростью воскликнула К. И. Кемпбелл.

— В ответ могу лишь процитировать такого авторитета, как доктор Джонсон: «Не гнусный ли вы виг, миледи?»

Они умолкли, глядя друг на друга.

Мы уже знаем, что подобные перепалки не были в характере Алана, но сейчас злость и сознание собственной правоты переполняли его настолько, что ему сам черт был не брат.

— Да кто вы такая, собственно говоря? — спросил он чуть погодя, уже более спокойно.

Этот вопрос вновь задел Кетрин Кемпбелл. Она сжала губы и с достоинством выпрямилась во весь свой стошестидесятисантиметровый рост.

— Хотя я и не считаю своим долгом отвечать на ваши вопросы, — произнесла она, надевая очки в роговой оправе, от которых стала еще симпатичнее, — могу сообщить вам, что работаю на кафедре истории Высшей женской школы в Харпендене…

— Ага…

— Да. И знаю свой предмет не хуже любого мужчины, если не лучше. А сейчас я очень прошу вас проявить элементарную вежливость и покинуть купе.

— Чтоб мне провалиться, если я уйду! Это не ваше купе!

— А я говорю — мое.

— Ну, а я утверждаю, что не ваше.

— Доктор Кемпбелл, если вы не уйдете, я позову проводника.

— Пожалуйста, зовите, не то я сам его позову.

Проводник, прибежавший сломя голову на звук звонка, который поочередно нажимали оба противника, выслушал сбивчивые объяснения двух солидных ученых.

— Прошу прощения, мисс, — озабоченно сказал проводник, — прошу прощения, сэр, но только, похоже, тут что-то напутали. Написано просто «Кемпбелл», а «мисс» или «мистер» неясно. Уж и не знаю как быть.

Алан выпрямился.

— Ничего не нужно. Я ни за что не стану отбирать у дамы место, даже если оно захвачено обманным путем, — добавил он высокомерно. — Проводите меня в другое купе.

— Нет, доктор Кемпбелл, об этом не может быть и речи. Благодарю вас, но я не нуждаюсь, чтобы мне уступали только потому, что я женщина. Пожалуйста, проводите меня в другое купе.

Проводник развел руками.

— Прошу прощения, господа, ничего не выйдет. Ни одного свободного купе, да и сидячих-то мест нет. В третьем классе даже стоят.

— Неважно, — сказал Алан. — Дайте мне взять чемодан из-под койки, я буду стоять в коридоре.

— Глупости, — возразила девушка. — До самого Глазго? Глупости! — Она села на край сиденья.

— Остается одно, — продолжала она. — Мы поделимся купе, придется только посидеть всю ночь.

На лице проводника отразилось явное облегчение.

— Это же просто замечательно, мисс! И этот господин, я же знаю, от всей души вам признателен. Верно? Разумеется, на конечной станции вам вернут разницу в цене билетов. Правда ведь, очень мило со стороны барышни?

— Нет! Я отказываюсь…

— В чем дело, доктор Кемпбелл? — ледяным тоном осведомилась Кетрин. — Вы меня боитесь? Или не осмеливаетесь смотреть в глаза историческим фактам?

Алан повернулся к проводнику. Было бы побольше места, он показал бы ему на дверь тем драматическим жестом, которым отец в старинных мелодрамах изгоняет из дома детей, а так он только ударился рукой о вентилятор. Проводник понял его.

— Значит, все в порядке, сэр. Спокойной ночи, — он улыбнулся. — Может, она и не будет такой уж тяжелой…

— Что вы этим хотите сказать? — резко спросила Кетрин.

— Ничего, мисс. Спокойной ночи. Приятных… в общем, спокойной ночи.

Алан и Кетрин вновь поглядели друг на друга и одновременно уселись на противоположные концы койки. Разговорчивые за минуту до этого, сейчас, когда дверь за проводником закрылась, они смущенно замолчали.

Поезд медленно катился вперед, готовый в любой момент набрать скорость, по-видимому, где-то неподалеку кружил вражеский самолет. В вентилятор шел свежий воздух, и в купе стало прохладнее. Кетрин первой нарушила натянутое смущенное молчание. На ее лице появилась улыбка, и через мгновение она неудержимо хохотала. Алан вторил ей.

— Тс-с! — прошептала она. — Не будем мешать соседям. Но до чего же мы все-таки смешны!

— Не согласен. Хотя впрочем… Кетрин сняла очки и нахмурила лоб.

— А зачем вы едете на север, доктор Кемпбелл? Или, может быть, называть вас кузен Алан?

— Возможно, по той же причине, что и вы. Я получил письмо от некоего Данкена — носителя очаровательного титула хранителя печати.

— В Шотландии, — ироническим поучающим тоном сказала Кетрин, — хранитель печати значит адвокат. Какое невежество! Вы никогда не были в Шотландии, доктор Кемпбелл?

— Нет. А вы?

— Только в детстве, но я потрудилась навести справки, особенно о своих родственниках. А что еще было в письме?

— Только то, что неделю назад умер старый Энгус Кемпбелл, о чем уведомляются все известные члены семьи, и не найду ли я возможным приехать в замок Шайра возле Инверари на семейное совещание… Из письма совершенно очевидно, что о наследстве нет речи, а вот что понимать под «семейным совещанием»? Во всяком случае, у меня оказался отличный предлог получить давно заслуженный отпуск.

Кетрин состроила гримасу:

— Фи, доктор Кемпбелл! А голос крови?

Алан почувствовал, что опять начинает злиться.

— Послушайте! Я в жизни не слыхал об Энгусе Кемпбелле. Я изучил наше ужасно запутанное родословное древо и установил, что он был двоюродным братом моего отца, но я-то никогда не был знаком ни с ним, ни с другими родственниками. А вы?

— Ну…

— Собственно, я и о замке-то Шайра не слыхал. Сейчас мне пришло в голову, что я даже толком не знаю, как туда добираться.

— Пересядете в Глазго на гурокский поезд, а из Гурока паромом переправитесь в Данун. В Дануне наймете такси и в объезд Лох Файна поедете в Инверари. Раньше туда можно было добраться и на катере, но с начала войны этот рейс отменен.

— А этот замок Шайра, — продолжал расспрашивать Алан, — действительно что-то вроде крепости?

— В Шотландии, — ответила Кетрин, — замок — понятие растяжимое. Конечно, он поменьше, чем замок герцогов Аргайльских. Он стоит у входа в Шайрское ущелье, невдалеке от Инверари, на берегу озера. Довольно запущенное каменное здание с высокой башней и богатой историей. Но это прошлое. Вы как историк о нем, разумеется, понятия не имеете. Сейчас вопрос о том, как умер Энгус Кемпбелл.

— Да? И как же он умер?

— Покончил самоубийством, — хладнокровно ответила Кетрин. — Или был убит.

Книга, которую Алан захватил в дорогу, была детективом. Такого сорта книги он читал редко, только во время отпуска, чтобы развлечься. Он посмотрел на книгу, потом снова на Кетрин.

— Простите, как вы сказали?

— Был убит. Энгус Кемпбелл то ли выпрыгнул, то ли был выброшен из окна верхнего этажа башни.

Алан оторопел.

— А каково мнение коронера?

— В Шотландии их нет. Если обстоятельства смерти внушают подозрения, прокурор назначает так называемое открытое расследование, разумеется, если нет веских оснований предполагать убийство. Я всю неделю следила за газетами, в них ничего не было о расследовании. Хотя, конечно, это еще не значит, что его не было.

Алан порылся в кармане.

— Сигарету? — он протянул ей пачку.

— Спасибо. Не знала, что вы курите сигареты, думала — трубку.

— С какой стати? — не очень дружелюбно спросил Алан.

— Пепел падает на бороду, — объяснила Кетрин. — И вообще рассыпан всюду… Даже страшно представить… И все из-за этой большегрудой шлюхи!

— Большегрудой шлюхи?! Какой?

— Герцогини Кливлендской.

Алан только удивленно заморгал.

— Но, мисс Кемпбелл, до сих пор мне казалось, что вы боретесь за честь этой дамы! Целых два с половиной месяца вы клеймили меня, утверждая, что я ее оклеветал.

— Ну да. Похоже было, что у вас зуб на нее, значит, я должна была стать на ее сторону, разве нет?

Алан посмотрел на девушку.

— И это, — сказал он, хлопнув себя по колену, — это вы называете честным интеллектуальным подходом?

— А вы, наверно, считаете честным, когда книгу чернят и поносят только потому, что ее написала женщина?

— Да откуда же я знал, что вы женщина? Я все время ссылался на вас как на «мистера Кемпбелла» и…

— Только чтобы ввести всех в заблуждение.

— Постойте-ка, — произнес Алан, чуть дрожащими руками подал огонь Кетрин, а потом закурил сам. — Давайте разберемся. Я не имею ничего против женщин-ученых, среди наиболее уважаемых мною в науке имен есть и женские.

— Какая снисходительность!

— Суть в том, мисс Кемпбелл, что для науки безразлично — написана книга мужчиной или женщиной. Ошибка остается ошибкой, кто бы ее ни сделал.

— Да?

— Да. И ради истины признайтесь по секрету, между нами, что ошиблись, утверждая, будто герцогиня Кливлендская была невысокой шатенкой!

— И речи быть не может! — упорствовала Кетрин. Она вновь надела очки и постаралась придать своему лицу самое суровое выражение.

— Да послушайте же! — в отчаянии воскликнул Алан. — Взгляните на факты! Возьмем, например, историю, о которой я не мог упомянуть в газете. Я имею в виду рассказ Пеписа…

Кетрин удивленно посмотрела на него.

— Так-так, мистер Кемпбелл! Вы считаете себя серьезным историком и верите сплетне, которую Пепис услышал от третьих лиц, от какого-то цирюльника?

— Нет, нет. Вы постоянно все путаете. Важно не то, правдива история или выдумана, хотя Пепис, часто видевший эту леди, верил в нее. Пепис пишет, что Карл Второй и герцогиня Кливлендская (тогда она еще была леди Кастлмен) мерились весом и «леди оказалась тяжелее, ибо носила в чреве дитя». Если мы вспомним, что Карл был хотя и худощавым, но высоким и мускулистым мужчиной, то леди могла быть только очень крупной женщиной.

— Чистое предположение.

— Предположение, согласен, но основанное на фактах Возьмем затем свидетельство Рерсби…

— Штейнман говорит…

— Рерсби ясно утверждает…

— Эй! — прервал их сердитый голос из соседнего купе, сопровождавшийся стуком в металлическую перегородку — Эй!

Спорщики притихли. Наступило долгое виноватое молчание, которое нарушал лишь перестук колес.

— Погасите свет, — шепнула Кетрин, — поднимите штору и гляньте, что там снаружи.

— Хорошо.

Щелчок выключателя, по-видимому, успокоил воинственного соседа.

Алан отодвинул чемодан Кетрин и поднял штору.

Поезд мчался сквозь будто вымерший мир, вокруг была тьма, лишь на пурпурном горизонте лучи прожектора, переплетаясь, двигались то вправо, то влево, согласованно, как танцоры. Стук колес заглушал жужжание летавших где-то бомбардировщиков.

— Как вы думаете, они нападут на поезд?

— Не знаю.

Стесняющее и одновременно волнующее чувство интимности овладело Аланом Кемпбеллом. Их головы тесно прижались к окну, две сигареты отразились в стекле красными точечками, дернулись вверх-вниз и снова погасли. Он успел мельком увидеть лицо Кетрин.

Внезапно они заговорили шепотом.

— Герцогиня Кливлендская…

— Лорд Вильям Рассел…

Поезд набирал скорость.

3

В три часа мягкого, как бархат, теплого дня лучшего в Шотландии времени года Кетрин и Алан Кемпбелл медленно поднимались в гору по единственной улице Дануна.

Поезд, прибывавший по расписанию в Глазго в половине седьмого утра, пришел только около часу дня. К тому времени они уже чувствовали зверский голод, но пообедать им так и не удалось.

Приветливый носильщик, говоривший на жаргоне, который Кемпбеллы понимали с трудом, сообщил им, что поезд на Гурок уходит через пять минут. Они втиснулись в вагон и, голодные, отправились дальше.

Для Алана было немалым потрясением, проснувшись после неудобного сна на вагонном сиденье, увидеть дремлющую на его плече миловидную девушку. Однако, поразмыслив, он решил, что ситуация, скорее, приятная. Приключение неожиданно взволновало его начинающую черстветь душу. Нет лучшего способа прогнать неловкость, чем провести с девушкой ночь под одной крышей. Выглянув в окно, Алан был немного разочарован тем, что пейзаж ничем не отличался от английского: не было ни гранитных утесов, ни тучных нив, а он так искал какого-нибудь предлога, чтобы вспомнить Бернса.

Молодые люди умылись и переоделись, продолжая спорить через дверь, перекрикивая шум текущей воды, о финансовой политике герцога Денби в 1679 году. По дороге в Гурок им еще удавалось скрывать свой голод, но, узнав, что на нижней палубе пароходика с закопченной трубой, переправлявшего их в Данун, можно пообедать, они жадно набросились на шотландский бараний суп и жаркое.

Данун с его белыми, серыми и коричневыми крышами лежал на берегу серо-стального озера, окаймленного лиловым холмом. Он был похож на более удачный вариант одного из тех халтурных пейзажей Шотландии, которые можно увидеть во многих квартирах, разве что там, как правило, изображен еще и олень.

— Теперь я понимаю, откуда берется вся эта мазня, — заметил Алан. — Плохой художник просто не может устоять перед Шотландией. Всего и дела — мазнуть лиловым и желтым, а потом для контраста пририсовать воду.

Кетрин заявила, что он говорит ерунду. Кроме того, когда пароход остановился, стукнувшись бортом о причал, она заметила, что сойдет с ума, если Алан не прекратит немедленно насвистывать «Лох Ломонд».

Они оставили чемоданы на причале и вошли в пустынную контору на другой стороне улицы — узнать, нельзя ли нанять машину до Шайра.

— Шайра? — переспросил клерк с унылым лицом и хорошим английским произношением. — Начинает становиться популярным. — Он бросил на них странный взгляд, но Алан понял это только много позже. — Сегодня туда отправляется еще один клиент. Если не возражаете разделить с ним машину, обойдется дешевле.

— Плевать на расходы! — это были первые слова Алана в Дануне, и упоминания они заслуживают лишь потому, что от их звука чуть не сорвались со стен плакаты. — Не будем, однако, невежами. Он что — тоже Кемпбелл?

— Нет, — ответил клерк, заглянув в блокнот, — его зовут мистер Сван. Чарльз Э. Сван. Он был здесь минут пять назад.

— Никогда о нем не слыхал. — Алан посмотрел на Кетрин. — Это, случайно, не наследник?

— Чушь! — отрезала Кетрин. — Наследник — доктор Колин Кемпбелл, брат Энгуса.

Клерк бросил на них еще более странный взгляд.

— Да. Мы вчера перевозили его — очень решительный джентльмен. Так как, сэр, поедете вместе с мистером Сваном или наймете отдельную машину?

Вмешалась Кетрин:

— Разумеется, мы поедем вместе, если он не будет возражать. Что за разговор! Так сорить деньгами! Когда он едет?

— В половине четвертого. Возвращайтесь сюда через полчаса, он уже будет ждать вас. До свидания, мадам, до свидания, сэр! Благодарю вас.

Они беззаботно прогуливались под мягким солнцем, разглядывая витрины. Магазины торговали в основном сувенирами, и в глазах рябило от национальных костюмов в крупную шотландскую клетку. Были и клетчатые галстуки, клетчатые пледы, переплетенные в клетчатую ткань книги, чайные сервизы в клетку, одетые в клетчатые платья куклы и разрисованные в клетку пепельницы, как правило, в цвета Стюартов — самые яркие.

Аланом овладел азарт покупок, перед которым не устоит ни один путешественник. Кетрин пыталась удерживать его, пока сама не увидела магазинчик, В витрине которого были выставлены щиты с гербами шотландских кланов (Кемпбеллы из Аргайла, Гордоны, Мак-Леоды, Мак-Интоши, Мак-Квины). Щиты, которые можно повесить на стене.

— Чудесно, — не выдержала она. — Давайте зайдем. Колокольчик в дверях звякнул, но его никто не

услышал из-за шума у стойки. За прилавком стояла, сложив крест-накрест руки, невысокая женщина с суровым лицом, а перед ней молодой человек лет тридцати с загорелой дубленой кожей, в сдвинутой на затылок мягкой шляпе. Перед ним кучей лежали клетчатые галстуки всевозможных расцветок.

— Очень красивы, — вежливо говорил он. — Но не то, что мне нужно. Я хочу галстук цветов клана Мак-Пуфферов. Понятно? Мак-Пуффер. М-а-к П-у-ф-ф-е-р. Можете показать мне их цвета?

— Нет Мак-Пуфферов, — отвечала продавщица.

— Послушайте, — Настаивал молодой человек, опираясь локтями о прилавок и размахивая костлявым указательным пальцем перед носом женщины. — Я канадец, но в моих жилах течет шотландская кровь, и я этим горжусь. Когда я был мальчишкой, отец всегда говорил мне: «Чарли, если когда-нибудь попадешь в Шотландию и будешь в Аргайлшире, разыщи клан Мак-Пуфферов. Я много раз слышал от своего дедушки, что мы родом из Мак-Пуфферов».

— Могу только сказать, что клана Мак-Пуфферов не существует.

— Но ведь их так много! — доказывал молодой человек. — Почему не быть и клану Мак-Пуфферов? Столько кланов, почему не может быть и клана Мак-Пуфферов?

— Может-то может, но такого нет.

На лице молодого человека появились такая растерянность и уныние, что продавщица сжалилась.

— Как ваша фамилия?

— Сван. Чарльз Э. Сван.

Женщина подняла глаза к небу и задумалась.

— Сван… Точно, это будет клан Мак-Квинов.

Мистер Сван радостно ухватился за надежду:

— Вы думаете, что я в родстве с Мак-Квинами?

— Это уж я не знаю. Может, да, а может, и нет. Но родичи Сваны у них есть.

— У вас есть цвета Мак-Квинов?

Продавщица вытащила галстук. В его броской расцветке преобладал ярко-алый цвет, и это сразу же вызвало одобрение мистера Свана.

— Вот это да! — воскликнул он восторженно и повернулся к Алану. — Что вы о нем скажете, сэр?

— Чудесно! Только, пожалуй, чуть ярковато для галстука, как вы думаете?

— Да, но мне все-таки очень нравится, — задумчиво сказал мистер Сван, держа галстук в вытянутой руке, словно картину, которую нужно рассматривать в перспективе. — Да, это мне подходит. Попрошу у вас дюжину.

Продавщица уставилась на него.

— Дюжину?

— Ну да. А что?

— Три шиллинга шесть пенсов штука! — предупредила она покупателя.

— Неважно. Заверните — я беру.

Пока продавщица рылась на полках, мистер Сван дружелюбно повернулся к Кетрин и галантно приподнял шляпу, обнажив густую, жесткую рыжую шевелюру.

— Знаете, — сказал он доверительным тоном, — я в своей жизни немало поездил, но в такой занятной стране еще не бывал.

— Да?

— Точно. Все как будто только тем и занимаются, что рассказывают шотландские анекдоты. Я заглянул в бар гостиницы, и там какой-то местный шутник срывал аплодисменты исключительно на шотландских анекдотах. И еще — я здесь всего несколько часов, приехал утром из Лондона, а ко мне уже четыре раза приставали с одной и той же шуткой.

— Нам еще этого не пришлось испытать.

— А мне пришлось. Понимаете, они слышат мой акцент и спрашивают: «Вы американец, да?» Я отвечаю: «Нет, канадец», но это их не смущает, они все равно продолжают: «Вы уже слыхали о моем дядюшке Энгусе Банке, который никогда никому не давал денег?»

Он умолк, ожидая реакции. Лица слушателей оставались непроницаемыми.

— Не поняли? — спросил Сван. — Банк, и никогда никому не давал денег.

— Соль остроты, — ответила Кетрин, — довольно тривиальна, но…

— О, так я же не говорю, что это смешно, — поспешил успокоить их Сван. — Я только сказал, что это чудно. Ведь, например, никогда не увидишь тещ, которые только и знали б, что рассказывать друг дружке последние анекдоты о тещах. Англичане обычно не рассказывают историй об английской привычке вечно перевирать суть анекдота.

— А что, по общему мнению, англичане всегда ее перевирают? — с любопытством спросил Алан.

— Ну да, в тех историях, которые ходят о них в Канаде и Штатах. Только в этом нет ничего обидного. Знаете, вроде как вместо «Возлюби отца и мать свою, и продлятся дни твои» они говорят: «Возлюби дни свои, и продлятся отец и мать твоя». Да постойте же! Я ведь и слова не сказал, что это смешно. Я только…

— Ничего, ничего, — успокоил Алан. — Я, собственно, хотел только спросить, не тот ли вы мистер Сван, который нанял машину до замка Шайра?

Странное, недоверчивое выражение промелькнуло на загорелом лице Свана в мелких морщинах вокруг глаз и рта. Он, казалось, принял оборонительную стойку.

— Да, это я. А что?

— Мы тоже туда направляемся и подумали, не согласитесь ли вы ехать вместе. Меня зовут Кемпбелл, доктор Кемпбелл. Эта девушка — моя кузина мисс Кетрин Кемпбелл.

Сван поклонился ей, выражение его лица изменилось: теперь оно светилось доброжелательностью.

— Естественно! Это будет честью для меня, — проговорил он сердечно. Светло-серые глаза его быстро бегали по сторонам. — Вы члены семьи?

— Дальние родственники. А вы?

Настороженное выражение появилось вновь.

— Ну, раз вы знаете мое имя и что я в родстве с Мак-Пуфферами или Мак-Квинами, вряд ли я могу назвать себя членом семьи, верно? Но скажите, — он понизил голос, — вы могли бы мне что-нибудь рассказать о мисс или миссис Элспет Кемпбелл?

Алан только покачал головой, но Кетрин пришла ему на помощь.

— Тетя Элспет, — объяснила она, — собственно, не настоящая тетя, и она не Кемпбелл, хотя все ее так зовут. Никто не знает толком, кто она и откуда взялась. В один прекрасный день, лет сорок назад, она появилась в доме и с тех пор стала чем-то вроде домоправительницы Шайра. Сейчас ей, наверняка, лет девяносто, и говорят, что она настоящий деспот. Я с ней никогда еще не встречалась.

— Ага, — сказал Сван, но ничего больше не добавил. Продавщица протянула ему пакет с галстуками, и Сван расплатился.

— Пожалуй, пора идти, — поспешил он, — если не хотим опоздать. Он весьма галантно распрощался с продавщицей и распахнул перед Кемпбеллами дверь.

— Дорога довольно длинная, и мне хотелось бы попасть туда до темноты: я остановлюсь не в замке, а здесь тоже, наверно, затемнение. Надо же, наконец, как следует выспаться, прошлой ночью в поезде я не сомкнул глаз.

— Не можете спать в поезде?

— Не в том дело. В соседнем купе ехала супружеская пара, и они всю ночь отчаянно бранились из-за какой-то кливлендской шлюхи.

Кетрин и Алан обменялись быстрыми виноватыми взглядами, но, к счастью, Сван был слишком поглощен своими огорчениями.

— Мне приходилось жить в Огайо[1], я хорошо знаю те места и прислушивался внимательно, но так ничего и не понял. Речь шла о каком-то типе по имени Рассел и еще о другом, которого звали Чарльз, но я так и не разобрался, крутила эта кливлендская баба шашни с Расселом, Чарльзом или, может, мужем моей соседки. Они так орали, что трудно было понять. Я постучал в стенку, но и потом, когда они погасили свет…

— Доктор Кемпбелл! — предупреждающе бросила Кетрин, но было уже поздно.

— Прошу прощения, — сказал Алан, — но это были мы.

— Вы? — изумился Сван. Он замер, не отрывая взгляда, будто фотографируя ее, от левой руки Кетрин, на которой не было кольца.

Он попытался переменить тему, но так неуклюже, что трудно было этого не заметить.

— Похоже, что нехватка продовольствия здесь не очень ощущается. Посмотрите только на эту бакалею! Тут есть, например, хаггис[2]. Хаггис…

Лицо Кетрин сделалось пурпурным.

— Мистер Сван, — сурово сказала она, — могу вас заверить, что вы ошиблись. Я работаю на кафедре истории Харпенденской женской высшей школы…

— Я увидел хаггис первый раз в жизни, но мне он понравился: очень аппетитно выглядит. А вот то чудо из рубленого мяса здесь называют жарким по-ульстерски. Жаркое по-ульстерски…

— Будьте добры, мистер Сван, выслушать меня. Это доктор Кемпбелл из Хайгетского университета, и мы оба можем заверить вас, что…

Сван снова остановился, огляделся вокруг, будто желая убедиться, что их никто не подслушивает, и торопливо заговорил тихим серьезным голосом:

— Послушайте, мисс Кемпбелл. Я человек понятливый, знаю, как оно в жизни бывает, и очень прошу прощения, что завел речь об этом.

— Но…

— Это все ерунда, что я не мог уснуть. Как только вы погасили свет, я сразу заснул и больше уж ни словечка не слышал. Забудьте об этом.

— Это, пожалуй, действительно самое разумное, — кивнул Алан.

— Алан Кемпбелл, как вы смеете…

Чтобы успокоить их, Сван показал вперед. У конторы стояла удобная пятиместная синяя машина, а к ней прислонился шофер в кепке и гетрах.

— Карета подана, — сказал Сван. — Путеводитель у меня есть. Пошли — все будет как надо.

4

Машина мчалась по длинному прямому участку дороги между покрытыми лесом горами, а потом по берегу глубокого озера.

Шофер понравился им сразу: это был коренастый краснолицый разговорчивый мужчина с удивительно синими глазами и неистощимым запасом юмора. Сван сидел рядом с ним, а Алан и Кетрин устроились на заднем сиденье. Сван с восторгом прислушивался к произношению шофера, и в конце концов стал подражать ему.

Показав на сбегавшую по горному склону узкую полоску воды, шофер сказал: «ручей». Сван ухватился за это слово, и теперь вода во всех ее формах, даже если это был горный поток, который мог бы унести и дом, была ручьем. Сван показывал всем на нее и произносил «р-ручей» с «р», напоминавшим хрип умирающего или невероятно долгое полоскание горла.

Алан чувствовал себя при этом крайне неловко, хотя шофер не обращал никакого внимания на Свана. «Тем, кто верит в суровость и немногословность шотландцев, надо послушать этого человека», — подумал Алан. Заставить шофера умолкнуть было невозможно, он подробно комментировал все места, мимо которых они проезжали, и его пояснения, как выяснил позже Сван с помощью путеводителя, были необыкновенно точны.

Шофер рассказал им, что обычно именно он водит катафалк, и начал развлекать их описанием пышных похорон, в которых на его долю выпала честь везти труп. Сван воспользовался случаем:

— А это не вы, случайно, вели катафалк на похоронах, — так, с неделю назад?

Слева от них, как старинное, ослепительно сверкающее зеркало, лежал среди холмов Лох Экк. На его поверхности не было ни рябинки. Вверху, на поросших хвойным лесом горных склонах, все было неподвижно, вплоть до голых скал на горизонте. Стояла глубокая тишина, у человека перехватывало дыхание от этого одиночества, за которым чувствовалось что-то первобытное, будто эти горы и сейчас еще скрывали обтянутые войлоком щиты.

Шофер молчал так долго, не отрывая больших красных рук от руля, что они решили, будто он не расслышал или не понял вопроса. Потом он заговорил.

— Это мог быть только старый Кемпбелл из Шайра.

— Ну да, — очень серьезно сказал Сван. Это «ну да» было таким выразительным, что Алан и сам невольно чуть не повторил его.

— Я думаю — вы и сами Кемпбеллы, верно?

— Эти двое — да, — сказал Сван, кивая на заднее сиденье. — А я из Мак-Пуфферов, тех, которых иногда называют Мак-Квинами.

Шофер смерил его колючим взглядом, но Сван был совершенно серьезен.

— Я и вчера отвез одного, — неохотно сказал шофер. — Колин Кемпбелл, настоящий шотландец, как я, хоть и говорит, как англичанин.

Он нахмурился.

— Таких нелепостей вы в жизни не слыхали! Безбожник, и самому не стыдно признаваться в этом! А на меня наговорил все, что на язык пришло, — окончательно вскипел шофер, — когда я случайно сказал, что Шайра — все-таки очень загадочное место. А ведь оно так и есть.

Шорох колес — и снова наступила тишина.

— А в чем же дело с Шайра? Привидения?

Шофер угрюмо хлопнул по рулю, будто прикладывая печать.

— Что привидения, этого я не говорю. Не знаю я в чем там дело, но только место это темное, уж точно.

Сван присвистнул сквозь зубы и взял путеводитель. Пока машина, покачиваясь на ухабах, мчалась вперед в золотистых лучах вечернего солнца, Сван нашел главу, посвященную Инверари, и начал громко читать: «Прежде чем главная дорога приведет вас к городу, вы увидите слева замок Шайра. С точки зрения архитектуры он не представляет особого интереса. Здание построено в конце шестнадцатого века, но отдельные его части пристроены позже. Замок можно узнать по возвышающейся в юго-восточном углу круглой башне с конусообразной, покрытой шифером крышей. Эта башня высотой шестьдесят футов является якобы первой частью планировавшегося огромного здания, от постройки которого, однако, отказались. Согласно устным преданиям, в 1692 году, том самом, в феврале которого произошла резня в Гленко…»

Сван прервал чтение.

— Подождите-ка! — сказал он, потирая подбородок. — Я уже слышал об этой резне в Гленко. Помню, когда ходил в школу в Детройте… Черт побери, что с ним? Эй!

Шофер, к которому вернулось хорошее настроение, раскачивался за баранкой, беззвучно смеясь, так, что слезы выступили у него на глазах.

— Что случилось, старина? — спросил Сван. — В чем дело?

— Я знал, что вы американец! — проговорил, задыхаясь от смеха, шофер. — И не спорьте! А вы уже слыхали о моем дядюшке Энгусе Банке — том, что никогда никому не давал денег?

Сван стукнул себя кулаком по лбу.

— Не поняли? Или чувства юмора нет? Он был Б-а-н-к.

— Как ни странно, — ответил Сван, — шутку я понял. И я не американец — я канадец, хотя и учился в Детройте, но если мне сегодня попадется еще один племянник дяди Энгуса, я его убью. Уж об этом я не позабуду. И, пожалуйста, перестаньте хихикать, будьте серьезнее, вы же шотландец.

— Резня в Гленко. Когда-то в школе мы ставили пьесу об этом. Кто-то кого-то вырезал. Не помню уж только: то ли Мак-Дональды Кемпбеллов, то ли Кемпбеллы Мак-Дональдов.

— Естественно, Кемпбеллы Мак-Дональдов, — сказала Кетрин. — Надеюсь, сейчас это уже никого не задевает?

Шофер вытер глаза и, улыбаясь, заверил Кетрин, что ни чуточки. Сван продолжал:

— «Согласно устным преданиям, в 1692 году, том самом, в феврале которого произошла резня в Гленко, Ян Кемпбелл, сражавшийся в рядах Кемпбеллов или Глейнлайонов, терзаемый угрызениями совести, совершил самоубийство, выбросившись из верхнего окна башни и расплескав свой мозг по каменным плитам двора».

Он поднял взгляд от книги.

— Кажется, то же произошло на днях и со старым джентльменом?

— Да.

— «Согласно другому преданию, причиной самоубийства были не угрызения совести, а призрак одной из его жертв, изрубленный труп которой преследовал его из комнаты в комнату, пока, наконец, не оставалось другого выхода, чтобы избежать его прикосновения, кроме…»

Сван с треском захлопнул книгу.

— По-моему, хватит. — Он прищурил глаза, и голос его внезапно стал ласковым. — Что там, собственно, случилось? Старик, надо полагать, не имел привычки спать в башне?

Однако шофер не дал втянуть себя в разговор. «Не спрашивайте, — говорило его лицо, — если не хотите, чтобы вам солгали».

— Еще минутку и покажется Лох Файн, а потом и Шайра, — сказал он. — Ну вот!

На перекрестке они повернули вправо. Перед ними простиралась сверкающая водная гладь. У всех троих вырвались восхищенные восклицания.

Озеро было широким и, казалось, тянулось бесконечно. Сжатая высокими берегами, залитая золотыми лучами солнца гладь воды уходила на много миль к югу, до самого Клайда. Однако с севера стальную, спокойную с незапамятных времен водную гладь запирали горы, обрамляя ее, словно оправа драгоценный камень. Плавные линии горных хребтов, сплошь черные и темно-лиловые, за исключением тех мест, где блуждающий луч солнца вырывал бледно-лиловое пятно или падал на темно-зеленый лес, были словно вырезаны человеческой рукой.

На дальнем берегу озера, у самой воды, проглядывали в дымке белые домики города. Были видны колокольня и небольшое здание на вершине господствовавшего над городом холма. Воздух был так чист, что Алан готов был поклясться, что даже на таком расстоянии различает отражения белых домиков в неподвижной воде.

Шофер провел рукой:

— Инверари.

Машина помчалась дальше. Зрелище, очевидно, настолько увлекло Свана, что он забыл даже о «р-ручье».

Ровная дорога бежала на север, параллельно берегу озера. Чтобы попасть в Инверари, лежавшее на дальнем берегу, нужно было доехать до конца озера и, обогнув его, по параллельной дороге вернуться примерно до того места, где они были сейчас.