– Как вы умны, сэр Генри! Мы знаем, что вас так просто не проведешь.

– Это я и имею в виду, – признал Г. М. – Я даю вам в руки стопудовую улику, а вы уже выкрутились. Забыл, о чем это я говорил? О да. Итак, если 28 июня вас не интересует или даже последующее развитие темы 15 июля…

– Вы хотите, чтобы я признала, – проворковала миссис Дервент, – что 28 июня – это день, когда бедняжка Вэнс оставил мне все свое имущество? Будьте уверены, что мне не нужны его деньги. И теперь вы пытаетесь предположить, не говоря об этом прямо, что 15 июля Вэнс составил другое завещание. Я нахожусь в положении, при котором ничего не знаю о том, чтобы он сделал что-то в этом роде. Я могу только предположить то, о чем я уже говорила Хамфри: не дразните меня, пожалуйста. Вы пытаетесь напугать меня этим, не так ли?

– Хо-хо, – отреагировал Г. М. – А кто теперь начал метаться? Нет, это не то, что я пытаюсь предположить. Я никогда об этом даже не думал. Вы совершенно правы: Вэнс Китинг не менял завещания, которое он составил 28 июня, оставив вам все свои деньги; и это действительно превосходное завещание.

– Тогда, в самом деле? Я не понимаю, к чему вы клоните.

– Я только хочу узнать насчет 15 июля, – повторил Г. М. с исключительным терпением.

Мастерс решил вмешаться.

– Ну, что с этим 15 июля? – потребовал он объяснения. – Или с 28 июня? Откуда вы взяли все эти даты?

Дженет повернулась к нему так быстро, словно политик, почувствовавший перемену ветра, превращающего в возможного союзника бывшего врага. За прошедшие несколько минут в ней произошла легкая перемена. Она все еще была женщиной в полном цвету; но в эту минуту, глядя на нее, вы уже думали не столько о женщинах Рубенса или о мадемуазель Мапин, сколько о Боадиции. Было очевидно, что она испытала громадное облегчение, когда Г. М. признал юридическую действенность завещания Китинга.

– Даты? – прогромыхал Г. М., почесывая подбородок. – Я получил их, следуя моему нюху, сегодня после полудня, пока, как вы утверждаете, я спал. И знаете, мне всегда казалось чрезвычайно интересным в этом деле, Мастерс, поведение нашей подружки Франсис Гейл.

– Дорогая маленькая Франсис, – жеманно произнесла миссис Дервент и посмотрела на Соара, сидевшего без движения. – Мистер Соар виделся с ней во вторник вечером, и, я думаю, она нанесла ему ужасный удар…

– Да, – подтвердил Соар. – Так оно и было.

– Частично ее поведение можно объяснить, – продолжил Г. М., – учитывая то, что она, в конце концов, потеряла своего жениха довольно ужасным способом. Но это не объясняет всех ее прыжков и скачков, и всяких нервических штучек. Когда сегодня утром Гейл явилась с визитом в мой кабинет, она сказала кое-что, что открыло мне глаза. Посмотрим, сумеете ли вы вспомнить первые слова, которые она произнесла, когда вертелась на пороге. Она заявила, что убежала из дома, сбежала, чтобы избежать ругани своего отца с целой толпой адвокатов. Целая толпа адвокатов, Мастерс! Эта молодая леди выражается всегда очень буквально. Это можно понять так, что ее отец, узнав, что его дочка замешана в деле об убийстве, мог проконсультироваться с адвокатом, чтобы понять, на что она может рассчитывать. Но что такое делает старина Броки Гейл, который не богат, посреди целой толпы орущих адвокатов? И из-за чего ему с ними ругаться? И почему она предпочла сбежать, вместо того чтобы увидеться с ними? Во всяком случае, это дает пищу для предположений. Я довольно хорошо знаю старину Броки Гейла; так что я решил, что мне лучше будет прямо позвонить ему и спросить… Мастерс, знаешь ли ты, что делал Вэнс Китинг во второй половине дня 15 июля?

– Ну?

– Он женился, – сообщил Г. М. – Он женился на Франсис Гейл.

На лице мистера Джереми Дервента, которое до этого дрожало, возникла совершенно очаровательная улыбка. Это не была сардоническая усмешка, которая являлась на его лице раньше. Это было облегчение, словно он выбрался из раковины, и улыбка ширилась, покуда Дервент не расхохотался сухим смехом. Его жена вспыхнула, обернувшись к нему через плечо, и потом подала голос.

– Но как это чрезвычайно, чрезвычайно очаровательно с их стороны! – тихо вскричала миссис Дервент. – Тайное бегство влюбленных в самом поэтическом стиле Вэнса. Как Гретна Грин, не так ли? Я только надеюсь, что это законно, потому что дорогой крошке еще нет двадцати одного. И в любом случае, сэр Генри, вы и сами знаете, что это нисколько не повлияет на мое положение, поскольку Вэнс не менял завещания.

– Нет, – отрезал Г. М. – Ему в этом не было нужды.

– Не было нужды?

– Что ж, почему бы вам не спросить вашего мужа, отчего он смеется? – сказал Г. М. – Миссис Джереми, я вынужден сообщить вам новость. Китинг не менял своего завещания: в противном случае ваш прирученный адвокат, который его писал, обязательно сообщил бы вам об этом. Это превосходный документ, не считая того, что теперь от него нет никакого толку. Согласно закону, когда какой-либо из завещателей женится, любые предыдущие завещания автоматически становятся недействительными. И это очень плохо. Если вы вовлечены в это дело, если ваше имя запачкано или вы помогали совершить одно из самых грязных преступлений, которое только мне встречалось, вы причинили себе мучения совершенно напрасно. Вы не получите ни пенни.

– Джереми, – после небольшой паузы спокойно произнесла миссис Дервент. – Это правда, то, что он говорит о законе?

– Совершеннейшая правда, моя дорогая.

– Вам также может быть интересно узнать, – продолжал Г. М., все еще не двигаясь и не отводя глаз от лица миссис Дервент, – как именно Китинг сыграл над вами эту искусную маленькую шутку. Потому что это и была шутка. Все это тяжеловесное завещание было шуткой. Вот почему гениальный мистер Китинг женился на Франсис Гейл втайне. Она не очень-то его любила. Она вышла за него в порыве злости, потому что показала Рональду Гарднеру свои чувства, и тут выяснилось, что Гарднер ее не любит. Надо отдать ему должное, Гарднер никогда бы не положил на нее глаз, будь она даже богата, как Екатерина Великая. Понимаете ли, ей едва исполнилось двадцать. Она не заботилась о деньгах, может быть, только потому, что еще недостаточно взрослая, чтобы испытывать в них нужду.

Теперь послушайте меня, миссис Дервент: это завещание и эта тайная женитьба должны были быть использованы против вас. У Китинга была в жизни одна честолюбивая страсть. Вы знаете, в чем она заключалась. Он намеревался сделать вас своей любовницей – только один раз, – даже если бы это стало последним, что он сделал бы в своей жизни. Вы завлекали его и кокетничали с ним, миссис Джереми; и черт меня побери, если Китинг этого не чувствовал. Он знал, что вы хотите его на себе женить. Но, поскольку Вэнс сделал то, что должен был сделать, он не собирался сообщать вам, что уже женат. Он хотел, чтобы долгие месяцы вы жили в опиумном раю обещаний, думая о завещании, которое все равно что сгорело, а потом – прощайте, моя дорогая, и черт бы вас побрал…

Тебе лучше зажать ей рот рукой, Мастерс, – добавил Г. М. безразличным тоном. – Я думаю, она собирается закричать.

Дженет Дервент не закричала, хотя уже открыла было рот. Она сидела на стуле очень прямо, и Полларда поразило, что никогда прежде она не выглядела такой красивой, потому что сейчас в ней появилось определенное достоинство. Его можно было назвать достоинством унижения. Меньше чем за пять минут Дженет пережила такое падение, каких, может быть, раньше не знала, и неожиданно даже вызвала этим к себе симпатию.

– Хочу сказать, Мерривейл, – вмешался Дервент. – Это зашло уже слишком далеко.

– О, я знаю, – печально откликнулся Г. М. – Я все сидел и думал и надумал вам большие неприятности, не так ли? Неожиданно все уголовные дела становятся слишком человеческими, разве не так? В самом деле, вокруг тебя собираются настоящие живые люди, ты не анализируешь мистера Икс и миссис Игрек, ты просто чувствуешь их, как чувствуешь на вечеринке, когда брызгаешь супом или даешь пощечину хозяйке. Не думаешь же ты, что мне это доставляет удовольствие?

– Могу ли я сделать вам комплимент за такое примерное соблюдение элементарных приличий? – произнесла миссис Дервент. Теперь в ее голосе не было никаких эмоций. Она поднялась. – Если вы позволите мне уйти…

– Нет, – отрезал Г. М. тяжелым, но спокойным голосом.

По лицу Дженет Дервент пробежало быстрое, лукавое и неприятное выражение, и все его заметили. Она обернулась к мужу:

– Джереми, Джереми, дорогой, уведи меня отсюда. О, ради бога, уведи меня отсюда! Я сделаю все, что ты скажешь, все; только защити меня, поддержи меня против того, что они обо мне говорят, и уведи меня отсюда, пока…

– Одну минутку, Джем, – перебил ее Г. М. – Тут есть и другая сторона дела. Ты ведь теперь знаешь, не так ли, когда Китинг планировал разоблачить свою маленькую ложь о завещании и тайной женитьбе? Он собирался сообщить об этом вчера после полудня, когда думал, что отправляется в храм Десяти чайных чашек. Он думал, что встретит там твою жену. Вот почему ей пришлось объяснять, какое она к этому имеет отношение, независимо от того, невиновна она или нет. Что за языческий ритуал, или любовное свидание, или обещание любовного свидания Китинг полагал найти на Бервик-Террас – сие неизвестно. Это не имеет теперь никакого значения, потому что нам известно, что Десяти чайных чашек не существует. Мы знаем, что вся эта сцена была злой шуткой и ловушкой, построенной по аналогии с обстоятельствами убийства Дартли, для того чтобы соблазнить Китинга и запорошить глаза полиции. И мы знаем, что там нашел Китинг сломанный позвоночник и черную дыру в голове. Но это еще не все, сынок. Потому что, ты понимаешь, враг снова здесь сегодня вечером. По крайней мере, он был здесь.

– Враг? – повторил Дервент.

Дверь в коридор открылась, и вошел сержант Бэнкс, сопровождаемый Садженом и Райтом. Коридор у них за спиной теперь был ярко освещен.

– Сэр, – доложил сержант Мастерсу, – мы только что закончили с доказательствами того, что все обстоит, как я вам и говорил. Каждая комната в доме освещена, мы послали в отель и получили коробку электрических шаров. Мы простучали стены, осмотрели в доме все и тем не менее никого не нашли. Полагаю, в этой комнате вы сами все хорошо посмотрели, не так ли?

– Да, в этой комнате я хорошо посмотрел, – мрачно подтвердил Мастерс. – Но давай! Все, что угодно. Обыщи ее!

– Всем вести себя спокойно, – приказал Г. М. – А теперь обыщите ее.

В тишине, не сопровождаемые даже любопытными взглядами находившихся в комнате, полицейские начали обыскивать комнату, хотя здесь, казалось, негде было искать. В комнате не было шкафа, а простукивание стен не обнаружило потайного хода. Они подняли ковер, передвинули столы, даже заглянули под диван (три сантиметра над полом), сдернули чехлы с больших кожаных кресел, которые не были заняты. Пока происходил обыск, все молчали.

– Удовлетворены, сэр? – поинтересовался Бэнкс.

Г. М. неуклюже поднялся с дивана, прошел через комнату и встал перед Соаром, который сидел не шевелясь. Двигались только его глаза.

– Сынок, – мягко произнес Г. М., – тебе лучше признаться. То, что ты сделал сегодня вечером, – одно из самых тяжелых испытаний для самой несомненной смелости, какую я только могу себе представить; и мне интересно, хватило ли бы у кого-нибудь из нас сил пройти через это. Я не знаю, почему ты это делаешь. Но тебе лучше признаться сейчас.

– Признаться? – хрипло спросил Соар. – А что такое? Почему я должен признаться?

– Потому что под тобой мертвец, – сказал Г. М. – И у тебя хватает нервов скрывать его с того самого момента, как начали обыскивать дом, так что полицейские и не подумали бы здесь искать.

Одной рукой он рывком поднял Соара на ноги. Другой сдернул белый чехол с кресла. Это не было большое кожаное кресло, как другие, – это был деревянный плетеный стул, с высокой спинкой и сиденьем с навесом. Мужчина, которого они не смогли опознать, потому что его грудь и голову поддерживал кусок доски, сидел прямо под стулом. Еще один кусок доски лежал у него на коленях; так, чтобы прикрытый чехлом стул по виду ничем не отличался от остальных. Руки мужчины были привязаны к ручкам кресла бечевкой, еще один кусок бечевки удерживал его грудь у его плетеной спинки. Были видны только его белые руки и запястья, а ноги заканчивались двумя начищенными ботинками, которые были поставлены на пол в пародии на жизнь.

Мастерс отшвырнул доски и карманным ножом разрезал бечевку. Тело свалилось на сторону, седые волосы мужчины взъерошились, и все они смогли увидеть, что это Альфред Эдвард Бартлетт, лакей. А по запекшейся крови и ране могли разглядеть, что Бартлетт был убит ударом ножа в спину.

Глава 19

ПУТЬ Г. М

– Никому не покидать комнаты, – тяжело приказал Мастерс.

Крик Дженет Дервент теперь был настоящим криком, она кричала не во всю силу легких, но с тонкой и пронзительной силой. Этот крик потряс нервы всех присутствовавших и закончился только у двери, к которой она понеслась и где Бэнкс ее поймал. После этого наступила не менее пронзительная тишина.

Мертвец, с его кривым носом и седеющими волосами, лежал на левом боку рядом со стулом. На его коричневом макинтоше не было ни следа грязи или влаги, не считая пятна крови, которая пропитала спину его плаща. Они переводили взгляд с него на двойное лезвие ножа, лежащего на столе между пистолетом и запачканными перчатками.

Неуверенными шагами Бенджамин Соар отошел так далеко, как только мог, от своего бывшего места и уселся снова. Он дышал как человек, который долго пробыл под водой, но, через мгновение отдышавшись, уже смотрел вперед в испарине и с какой-то непредсказуемой улыбкой.

– Что ж, я рад, что с этим покончено, – заявил он Мастерсу поразительно обыденным тоном. – Вы заставили меня попотеть сегодня вечером. Сначала я думал, что вы пришли, чтобы схватить меня за убийство Китинга. Потом вы едва не задержали меня за убийство Дартли. И все это время – этот безжизненный набитый опилками манекен лежал под чехлом моего кресла. Не вижу, что еще я мог сделать, если не считать, что у меня что-то не так с подоходным налогом.

И только когда этот человек начал отпускать невнятные шуточки, стало понятно, какова его реакция на все произошедшее. Мастерс осмотрел его с мрачным удовлетворением.

– Вы сделали достаточно для одного вечера, – сообщил он ему. – Достаточно было простой дырки, мой мальчик. – На мгновение он стал формален. – Должен вам признаться, что у меня нет ордера на арест, но я пойду на риск, Бенджамин Соар, я арестовываю вас за убийство Бартлетта. В мои обязанности входит сообщить вам, что все, что вы скажете, будет записано и может быть использовано как свидетельство.

– Это та самая формула, не так ли? – спросил Соар, с любопытством глядя на него. Его разум, похоже, был поражен тяжелой тупостью, его интересовал только один маленький вопрос, и он играл с ним, словно кот с мотком шерсти. – Будет записано, и… Я слышал, что обычно слова записывают неправильно и что свидетельства против вас потом так и не используются. Это правда?

– Вы понимаете, что я вам говорю? – резко спросил Мастерс, который, похоже, потерял терпение. – Мистер Соар! Вы меня слышите?

– Что? О да. Прекрасно.

Дженет Дервент, стоящая у двери, где Бэнкс удержал ее за руку, легонько вздохнула, весь ее вид выражал каменное спокойствие и безмятежность, пока она затягивала на шее бархатную накидку.

– Значит, вы его поймали, – заметила она с затаенной злобой. Ее слова прозвучали отдаленной мелодией, словно она была героиней пьесы. – Есть только одна вещь, которую я не могу простить. Я не могу простить того, что вы послали мне эту золотую скатерть, Бенджи, послали мне ее сами, чтобы возбудить отвратительные подозрения…

Соар поднял голову и снова стал рационален.

– Послушайте, миссис Дервент. Я – единственный человек, который сегодня вечером не обмазал вас смолой. Не советую вам начинать мазать смолой меня. – Он обратился к Мастерсу: – Инспектор, я этого не делал.

– Вы не обязаны, – напомнил Мастерс, – делать какие-либо заяв…

– Вы мне не поверите, я и не могу рассчитывать на это, но просто для будущих поколений: я… его… не… убивал. Чего бы мне его убивать, Бартлетта, могу я вас спросить, ради всего святого?

– Значит, так. С чего бы это кому бы то ни было его убивать? И если это не вы его убили, то кто?

– Я не знаю. Я спрятал тело – да. Да, это я признаю, можете сделать с этим что хотите. Что, как видите, означает, что я – наследник двух уголовных дел, один раз – дела Дартли, а второй – дела этого бедного дьявола, который тут лежит. Однако, поскольку я арестован за убийство…

– Ты не арестован за убийство, сынок, – вмешался Г. М.

Мастерс стремительно обернулся:

– Эй, подождите секундочку. Что это такое? Почему это он не арестован? Если…

– Потому что я так сказал! – проревел Г. М. с такой неожиданной силой, что Бэнкс выпустил руку миссис Дервент. – Еще одна маленькая причина заключается в том, что он невиновен. Черт бы побрал мою задницу, Мастерс, но ты целый день жаловался, что я действую как выживший из ума старикан и что я все время спал, невзирая на все твои жалобные мольбы. Ну хорошо. Теперь я проснулся и беру на себя всю ответственность. Садитесь. Вы, миссис Джереми, очень меня обяжете, если вернетесь туда, где вы сидели раньше. – Он смотрел на них от камина. – Нет, Мастерс, не двигай тело. Оно служит своим целям там, где лежит.

– В таком случае, – сказал Мастерс, – я должен иметь причину или две. Саджен!

– Сэр?

– Вы все еще подтверждаете в своем рапорте, что до того, как мы вошли в этот дом сегодня вечером, в него вошли трое?

Саджену столько раз уже задавали этот вопрос, что он был готов испепелить спрашивающего.

– Да, сэр. И не только я один их видел; спросите любого другого. Они…

– Не дерзи мне, мой мальчик. Мы идентифицировали их как мистера Соара, мистера Дервента и неизвестного, который вошел через боковую дверь в пятнадцать минут девятого. Этот неизвестный оказался Бартлеттом, который был здесь убит ударом ножа… Вы это отрицаете, сэр Генри?

– Нет. О нет. Это Бартлетт, на самом деле.

– Значит, так. И судя по тому, что вы называете процессом исключения, – провозгласил Мастерс, – убийцей может быть только один из двоих. Мистер Соар – или мистер Дервент. Э? Если вы не выбираете мистера Соара, значит, вы выбираете другого.

– Джереми, дорогой, – жалостно прокричала миссис Дервент, – ты этого не делал!

Дервент, который стоял глядя на них с таинственной приятностью, сжав руки за спиной, наклонил голову.

– Если быть совершенно откровенным, моя дорогая, я этого не делал, – подтвердил он. – И тем не менее я вижу силу предположения инспектора, и я против него не возражаю. Это была твоя идея, Мерривейл?

– Необязательно. Нет, Джем, совсем необязательно.

– Вы же не имеете в виду невидимого убийцу? – потребовал ответа Мастерс.

– Да, – ответил Г. М., серьезно кивнув. – Я имею в виду невидимого убийцу. – Он посмотрел на Соара. – Давай послушаем, что произошло здесь сегодня вечером, сынок. Мы так понимаем, что ты сам пришел сюда приблизительно в четверть девятого, а Бартлетт вошел минуту-другую спустя. Я сильно подозреваю, что ты был в панике, потому что целый день имел дело с трупами – разве не так? – после того, как тебе позвонила миссис Дервент и сказала, что она слышала – она слышала – что общество «Десять чайных чашек» встречается сегодня вечером у тебя дома. Что ты об этом думаешь?

Соар размышлял. Он все еще был настолько взволнован, что не мог отвести глаз от тела на полу, но Г. М. не сделал никакого движения, чтобы его закрыть.

– Я думал, что Дервент в конце концов спятил.

– Похоже, это было общее впечатление, – заметил адвокат, вытаскивая свой портсигар с величайшей неторопливостью. – Но почему?

– Потому что вы были вечным призраком. Потому что долгое время вы неотступно меня преследовали. Потому что вы два года пытались обвинить моего отца или меня в убийстве Дартли. Когда вы не смогли этого сделать, я подумал, что навязчивая мысль довела вас до того, что вы по-настоящему совершили убийство – в моем доме, – так чтобы меня за него повесили.

– Это все ваше кельтское воображение, – усмехнулся Дервент, зажигая сигару.

Поллард подумал: «Что-то здесь сейчас произойдет. Смотри во все глаза! Опасность! Или это мое далекое от кельтского воображения?»

– Вы правы, – продолжал Соар, обращаясь к Г. М., – насчет того, что я был в том состоянии, которое вы называете паникой, и с меня достаточно было трупов. Я не должен был вообще возвращаться в этот дом. Я должен был побежать в полицию, я должен был пойти к друзьям и организовать себе алиби, я мог сделать дюжину вещей, чтобы отступить в тень, если бы я только не помнил об этом кувшине-головоломке, запертом в моем сейфе. Так что я вынужден был вернуться. Могу вам сказать, что это не самый приятный дом, чтобы возвращаться в него во время дождя, в особенности если вы, как и я, думаете, что видите шлем полицейского недалеко от уличного фонаря.

Я вошел через парадную дверь, повесил в коридоре плащ и шляпу. Почти сразу, прошло не больше нескольких секунд, я услышал звук вроде тяжелого удара в этой комнате. Я вошел сюда, но, похоже, все было в порядке. Тогда я открыл дверь в коридор, ведущий к боковой двери. И я увидел его. – Соар кивнул в сторону Бартлетта. – Он лежал лицом вниз, повернув ко мне голову. На нем был макинтош, котелок его свалился, а ручка этого ножа торчала у него между плеч.

– Он был мертв? – спросил Мастерс.

– Не совсем. Понимаете, он… полз. Он полз ко мне.

– Вот так. Как Дартли.

– Очень проницательное сравнение, инспектор. Благодарю: как мои ночные кошмары о Дартли, да. В коридоре не было света, кроме того, который падал из этой комнаты, так что я перетащил его сюда. Я полагаю, он только что вышел из такси; его лицо и ботинки были совершенно мокрыми, и крови было совсем немного. Но в этом не было ничего хорошего. Он умер прежде, чем я смог что-нибудь сделать.

Мастерс отошел и открыл дверь в коридор с желто-коричневым половиком и с синими вазами в нишах вдоль стен. Другой двери не было.

– Предположим, что это правда – обратите внимание, я не говорю, что это так и есть! – внезапно атаковал его Мастерс. – Как вы думаете, что случилось с убийцей?

– Вы мне льстите, – сухо отозвался Соар. – Я об этом не думал. В конце концов, я предполагаю, что он, должно быть, последовал за этим бедным дьяволом через боковую дверь, ударил его в спину и снова выскользнул через боковую дверь.

– Была ли в таком случае боковая дверь заперта?

– Нет. Я помню это, потому что потом ее проверил. Должно быть, именно так Бартлетт и вошел. У него, разумеется, не было ключа.

Мастерс обратился к своим подчиненным:

– Так, теперь послушаем наших сыщиков. Что вы на все это скажете? Мог кто-нибудь последовать за Бартлеттом через боковую дверь, заколоть его и выйти снова? Вы следили за дверью. – Он выслушал с определенным удовлетворением свидетельство о том, что никакая другая персона не появлялась возле боковой двери, не могла ни выйти, ни войти. – Это кажется довольно-таки ясным, а, мистер Соар? Вот так. Следовательно, если мы поверим вашей истории, убийца должен был войти в дом, причем используя этот коридор и эту комнату? Таким образом, как бы он ни приблизился к Бартлетту, он должен был оставить тело и вернуться через эту комнату, поскольку он не мог выйти через боковую дверь.

– О боже, предполагаю, что так.

– В таком случае вы должны были его видеть. Однако вы говорите, что никого не видели.

Соар открыл один глаз.

– Что до этого, инспектор, все ваши проклятые силы обыскали этот дом и тоже его не нашли. И тем не менее они клянутся, что он все еще внутри. Я сделал кое-какие исключительно глупые вещи, это я признаю; но это все еще не дает вам права на двойное отношение. Если вы можете поверить им, вы можете поверить и мне.

– Могу ли я, ради короля Георга? Что ж, посмотрим на это дело так. Мистер Соар, я вас ар…

– Ты делаешь это уже во второй раз, – напомнил Г. М. – Черт тебя побери, Мастерс, не можешь ли ты помолчать секундочку? Итак, Бартлетт умер у тебя на руках, это так, сынок? А что произошло потом?

– Кто-то постучал в парадную дверь, – ответил Соар.

Наступила пауза.

– Представьте себе мое положение, – предложил Соар. – У меня были причины думать, что кто-кто намеренно манипулирует мной и пытается поймать меня в ловушку, что окончится хорошо намыленной веревкой и виселицей высотой в десять футов. И вот вам доказательство этого. Перед вами мертвец, который лежит на полу, под ним расстелена газета, чтобы впитать брызги крови; лежит здесь, словно развернутая посылка; а в дверь без перерыва колотят. Я побежал наверх, выглянул в окно над парадной дверью. Это был Дервент; я узнал его по складкам на накидке. В ту минуту я готов был поверить, что он – сам дьявол. Я также понимал, что не будет ничего хорошего, если я просто не открою дверь. Потому что я думал, что, если я этого не сделаю, он просто возьмет и приведет полицию…

Ну что ж, теперь вы знаете, что я сделал: старый трюк с украденным письмом – тело у вас на глазах, но никто его не замечает, во всяком случае пока я сижу на кресле. И я сделал это не больше чем за две минуты с помощью бечевки и коротких перегородок от книжных полок в качестве досок. Одно из преимуществ, когда переезжаешь в новый дом, – это то, что веревка и пустые книжные полки разбросаны повсюду. Однако я вытащил из него нож, потому что он мешал прислонить его спиной к плетеному креслу. Затем я накрыл все это дело белым чехлом, опустив углы настолько низко, чтобы вы не могли разглядеть его ноги, завернул нож в газету, повесил его котелок в коридоре и открыл дверь. Но я забыл вечерние перчатки, которые надел, чтобы проделать все это, чтобы у меня на руках не осталось крови; и когда я вас впустил, мне пришлось спрятать руки в карманы. Однако я едва ли был в настроении пожимать вам руки.

– Вы полагали, – хрипло произнес Дервент, – что это я… – Он указал на тело.

Соар был вежлив.

– А что, по-вашему, я должен был подумать, – возразил он, – когда сразу после вашего прибытия раздался громовой стук в парадную дверь? Я вынужден был снова пойти наверх и выглянуть в окно, даже рискуя оставить вас здесь одного.

Мастерс кивнул:

– Так-то лучше! Значит, это вы стояли у окна в перчатках и с пушкой в руках?

– Но не для того, чтобы заставить вас подумать, что я намерен пустить вам пулю в лоб, – пояснил Соар. Его тяжелая грудь вздымалась. – Признаю, что я был готов пустить пулю в себя. К чему морализировать? Так оно и есть. Говорю вам, я стоял там в темноте, и одновременно меня одолевала сотня разных чувств. Но вы ушли – или, во всяком случае, мне так показалось. Тогда я стащил перчатки и надел халат. Потом спустился вниз и обнаружил здесь вас. Почему я сразу же во всем не признался, я и сам не знаю. А тут еще Дервент начал у меня перед глазами этот разговор про моего отца. Я видел целую кучу намыленных веревок и целые ряды палачей, я был словно пьяный. Если бы только все шло, как началось, никто не обнаружил бы тело. Я было уже думал, что вы никогда его не найдете, и я бросал вам вызов, бросал вам его прямо в лицо. Если бы я мог совладать с собой и сидеть достаточно тихо, а не колотить по этим чертовым коленям, я думаю, вы удовлетворились бы и убрались бы отсюда. Я такой. О боже, мне нужно бренди! – заявил Соар. – Но я не думаю, чтобы в доме оно было.

Мастерс повернулся к Г. М.:

– Вы верите всему этому, сэр?

Г. М. кивнул. Затем тяжело поднялся с дивана и встал перед Дженет Дервент, которую усадили снова.

– Я собираюсь спросить, верите ли вы в это? – произнес Г. М. – Но вы не ожидали такого, не так ли? – Он серьезно указал пальцем на Бартлетта. – Миссис Джем, я не могу больше вести эту игру. Я даю вам последний шанс. Будете ли вы говорить и расскажете ли нам все, что вам известно об этом деле, или мне придется прибегать к угрозам? Честное слово, я не испытываю к вам неприязни, но я желал бы, чтобы вы были немного менее добродетельны, чтобы мы могли избежать этой ужасной неразберихи. Теперь я хочу вас предостеречь, во вторник вечером, на вечере убийств, нашему другу Соару было видение, он видел вас с веревкой на шее. Если все останется так, как сейчас, это видение может оказаться пророческим.

– Вы же не имеете этого в виду. Вы просто блефуете. Вы… вы даже не знаете, почему был убит Бартлетт…

– О нет, я знаю, – возразил Г. М. почти любезно. – Он был убит, потому что слишком много знал. Он знал, почему Вэнс Китинг надел шляпу.

Это был совершенно бессмысленный ответ, но Дженет Дервент вдруг вышла из себя. Ее нервы сдали резко, словно вышел из-под контроля какой-то химический процесс, величественно-белая мраморная красота неожиданно разрушилась и обрюзгла на глазах. Она опустила глаза, а когда снова подняла их, выражение лица Г. М. стало более жестким.

– Мне жаль видеть, что вы тоже об этом знаете! – прорычал он. – В глубине души я все-таки надеялся, что это не так. Ну теперь выкладывайте ваши козыри, скажите: «Я не знаю, как невидимый убийца совершал свои невидимые трюки, и поэтому вы не можете меня арестовать».

– Вы не можете этого сделать и не сделаете.

– Первый выстрел, – сказал Г. М., – был куда глуше второго. Означает ли это для вас что-то?

Она поднесла руки к вискам.

– Я этого не делала! Я не убивала его! Я ничего об этом не знаю. Я…

– Но вы же разумная женщина, миссис Джем, – настаивал Г. М., – и вы понимаете, что теперь вам пришел конец. Однажды, пару лет тому назад (я думаю, это было дело Белого монастыря), я сделал вывод, что существует только три мотива, чтобы убийца создал ситуацию запертой комнаты. Первое – это может быть поддельное самоубийство, второе – поддельная история с привидениями, и третье – серия случайностей, которые могли помочь убийце. Что ж, я был не прав. Когда я стал постепенно выяснять, как сработала эта маленькая ловкость рук, я увидел четвертый мотив, самый точный и самый умный из всех. Суперковарный преступник в конце концов осознал законное значение невозможного; этот человек понял то, что, если он создаст по-настоящему невозможную ситуацию, его не смогут обвинить в убийстве, даже если все остальные свидетельства будут достаточно сильны, чтобы повесить целую скамью епископов. Он не пытался ускользнуть от разоблачительной силы закона, он больше старался избежать его наказующей силы. Он осознал, что, кроме невозможности, все остальные способы замести следы чересчур грубы и ненадежны.

Послушайте! Обычно преступник, совершив убийство, старается замести за собой следы. Как? Чаще всего это достигается с помощью алиби. Он подделывает показания, уезжает на велосипеде или на поезде, лжет насчет расписаний или фигур высшего пилотажа, подкручивает стрелки часов, делает массу других опасных вещей, а все потому, что во всех отношениях он должен полагаться на кого-то другого, каждый пункт приносит осложнение за осложнением, каждый пункт снова и снова подвергает его опасности быть пойманным на лжи.

Но предположим, с другой стороны, он может убить свою жертву таким способом, что полиция не может сказать, как это было сделано. Запертая комната, единственное тело в спектакле, что угодно… Полиция может быть уверена, что он это сделал. Его руки могут быть в крови, а в его кармане могут лежать кровавые деньги. Если они осмелятся привести его в суд, судья и жюри присяжных будут тоже убеждены, что это сделал он. Однако если государственное обвинение не сможет показать, как преступник это сделал, его придется оправдать. Суд закона – это не суд возможностей; это суд уверенности.

А этот человек, насколько нам известно, не является суперпреступником. Убийство Вэнса Китинга совершила чрезвычайно умная личность, наделенная богатым воображением, которая осознала, что есть новый путь совершить преступление, рискнув ужасной случайностью. И убийца добился своего. Конечно, он проделывал этот трюк, поскольку знал, что его защищает алиби и что он утаил свое оружие; но с ним все кончено, он повязан по рукам и ногам и трижды проклят. Невероятная ситуация оказалась не такой уж невероятной. Миссис Джем, я даю вам последний шанс дать свидетельство перед лицом короля. Кто убил Китинга и Бартлетта? Вы скажете это мне или мне вам сказать?

– Я…

– Ну хорошо, – произнес Г. М. совершенно другим голосом. – Если вы не хотите говорить, значит, не хотите. Теперь, Мастерс, я изложу тебе все факты, и ты можешь реша…

– Прошу меня простить, – перебила его женщина спокойным, холодным тоном. – Я, как вы сказали, не дура. Вы не можете запугать или поймать меня в ловушку, чтобы заставить меня сказать что-то, чего я говорить не хочу; и вы не можете заставить меня впасть в истерику; но я знаю свой долг, и ложный альтруизм, который заставлял меня покрывать убийцу, теперь прошел. Вы, так же как и я, знаете, что Китинга убил…

Дверь в коридор открылась, и в комнату быстро и тихо вошла фигура в длинном дождевике. Этот человек оказался посредине комнаты еще до того, как они осознали его присутствие. Поллард видел, как вода капает с его промокшей кепки и с черного дождевика, от вновь прибывшего летели брызги, словно от отряхивающейся собаки, когда он подошел к столу и потянулся за ножом.

Собирался ли он ударить им женщину или себя, это неизвестно. Вполне возможно, что он и сам этого не знал. Но когда его рука оказалась над столом, Поллард поднял стальной кувшин-головоломку и опустил его на правое запястье мужчины. Затем Мастерс схватил его с одной стороны, а Поллард – с другой, однако применять силу им не понадобилось.

Убийца Вэнса Китинга, тяжело дыша, жалко посмотрел на женщину, которая смерила его холодным взглядом, а потом горько кивнул Г. М.

– Ну хорошо. Вы выиграли, – произнес Рональд Гарднер.

Глава 20

В КОТОРОЙ ВЫЯСНЯЕТСЯ, ЧТО МЫ НЕ ВСЕГДА ДУМАЕМ ОБО ВСЕМ

Воскресным вечером, который принес чуточку прохлады, четыре человека – Г. М. собственной персоной, Мастерс, Поллард и Бенджамин Соар – подъехали в «лэндчестере» к дому номер 4 на Бервик-Террас. У всех у них был вид людей, собравшихся на важную конференцию. Они поднялись на верхний этаж дома, в маленькую комнату мансарды, где все еще оставалась мебель. Скатерть и чайные чашки снова заняли свои места на столе.

Мастерс сел за стол и разложил свои бумаги. Поллард с записной книжкой устроился у стены, а пока Соар неугомонно шнырял по комнате, Г. М. прислонился к стене напротив дивана и облегченно запыхтел своей отвратительной сигарой.

– Если бы вы только все перестали носиться туда-сюда! – раздраженно проревел Г. М., однако, выдержав паузу, заговорил по существу: – Джентльмены, в этом деле значение имеет только один предмет меблировки, и пришло время, когда мы его получили. Сам он не имеет голоса, так что рассказать ничего не сможет. А нам с вами остается ответить только на один вопрос – как Гарднер проделал свои трюки с исчезновением, и тогда мы сможем закрыть все это дело.

Правда, предстоит еще установить верные пропорции вины. Вам известны все факты. Рональд Гарднер убил Китинга и Бартлетта, убил их один, без посторонней помощи, как покажет вам сам механизм убийства; но его вдохновила на это миссис Дженет Дервент. Гарднер сделал это не ради денег, он сделал это для миссис Дервент. В этом-то и состоит проблема: как много знала эта умная леди? Как глубоко была во все это вовлечена? Как сильно его подстрекала? И как много обвинений, когда эта гениальная парочка попадет на суд, вы будете в состоянии выдвинуть против нее?

– Забудьте о мотиве, сэр, – вмешался Мастерс, качая головой. – Давайте послушаем о механизме преступления.

– Забудьте о механизме, – предложил Соар. – Давайте послушаем о мотивах.

– А поскольку вся эта чепуха прояснилась, нам остается выяснить только две вещи, – продолжил Г. М., недовольный тем, что его перебили. – Я собираюсь провести вас шаг за шагом через всю картину, которая складывается из ваших собственных наблюдений, записанных в книжке Боба, и показать вам, как все это выглядит для меня.

Хочу начать с признания, что с того времени, как я услышал определенное заявление из уст Бартлетта, меня, старика, провели как младенца. Черт бы меня побрал, я даже не осознавал, сколько правдивых улик я имею, когда меня вдруг осенило, и я просто застонал. Итак, какую ситуацию мы имели в самом начале?

У нас имелась Бервик-Террас, мрачная улочка всего в двадцать ярдов, или в шестнадцать футов шириной. На ней по четыре дома на каждой стороне, очень похожих друг на друга. Выглядят словно близнецы. Окна и двери дома через улицу, где сидел в засаде Холлис из дивизиона Л., смотрят прямо на окна и двери этого дома. Ох-ох. Если бы можно было доказать, что два выстрела, которыми был убит Китинг, были сделаны с определенного расстояния (скажем, хотя бы с шести футов, из окна мансарды в доме напротив), у нас вообще не было бы никаких проблем.

– Вы же не собираетесь сказать нам, что так все и было? – не выдержал Мастерс.

– Нет, конечно, просто подожди минутку. Я предлагаю поразмышлять об уликах. Как я сказал, в таком случае все было бы совершенно ясно и легко, в особенности учитывая размер окна в этой комнате. – Он кивнул в его сторону окна. – Вам сообщили, что размеры этого окна – четыре фута на пять с половиной, это огромное окно, особенно по ширине.

Но мы имеем медицинское заключение, что этого произойти не могло. Кроме того, нам известно, что рана в спине Китинга дымилась, а на его одежде были искры, когда Боб Поллард ворвался сюда. Правда, первый выстрел прозвучал приглушенно и как бы отдаленно, но второй – так громко и близко, что не было сомнений: выстрел сделали в комнате. И пороховые ожоги на затылке у Китинга показывают, что обе пули были выпущены с близкого расстояния.

Так что я продвигался вслепую, даже на следующий день, когда всплыл весьма подозрительный факт. Ты сам меня навел на эту мысль, сынок, с твоими зловещими рассуждениями о пушках в газовой трубе. Ты упомянул про пороховое пятно на ковре недалеко от того места, где лежал Китинг. Пороховое пятно на ковре! Как оно могло тут очутиться? Как могло туда попасть, если в обоих случаях пушка была приставлена прямо к телу Китинга? Я этого не знал. Но продолжал об этом думать.

Благослови бог те свидетельства, которые мы получили от самого Гарднера (он, конечно, говорил правду о тех вещах, которые можно доказать), – кое-какие правдивые показания насчет старого «ремингтона» 45-го калибра, принадлежавшего Тому Шэннону. У этой пушки слабый спусковой крючок. По словам Гарднера, это старомодная модель, появившаяся до изобретений, нацеленных на безопасность. Револьвер «выстреливает, стоит вам на него косо посмотреть». До меня дошло, что пороховое пятно на ковре могло получиться, если кто-то уронил взведенную пушку и она выстрелила, едва коснувшись пола; но от этого было мало толку, потому что прозвучало всего два выстрела, и потому что пушка была взведена намеренно, и потому что ковер такой толстый, что он не дал бы необходимой вибрации.

Шоры слетели с моих глаз только тогда, когда я понял, что Бартлетт по совершенно неизвестной причине нам лгал, когда рассказывал, как Китинг и Гарднер готовились в понедельник вечером к игре в убийство.

Вспомните, мы услышали сказочку о том, как Китинг пришел в возбуждение и выпалил из пистолета, заряженного холостыми патронами. Скорее чтобы прояснить детали, нежели из каких-либо подозрений, Бартлетту был задан вопрос о том, как выстрелил этот холостой патрон. Теперь, Боб, просто прочти нам, что он ответил.

Под сардоническим взглядом Г. М. Поллард открыл свою записную книжку и прочел вслух:



«В (Мастерс): И наконец, вы говорите нам, что, когда рука мистера Китинга направилась на уличный фонарь, пушка выпала и пыж из обоймы с холостыми патронами разбил стакан на подносе, который вы несли?

О: Да. Он разбил стакан в сантиметре от моей руки. Вот почему я уронил поднос на стол.

В: Как далеко от вас в тот момент находился мистер Китинг?

О: Примерно на таком же расстоянии, как вы сейчас. (Шесть футов? Семь футов?)



Мастерс нахмурился.

– Да, но… что с этим не так? – спросил он. – В холостых зарядах имеются пыжи. И они стреляют с достаточной силой, чтобы разбить стакан на подносе.

Лицо Г. М. светилось злой радостью.

– О, точно, сынок точно. Но это еще не все. В этом-то вся и беда. Мастерс, ты когда-нибудь смотрел любительские спектакли? Так вот что я тебе скажу: самая опасная вещь на свете для группы актеров-любителей на маленькой сцене (а иногда и на большой сцене для профессионалов) – это пушка, заряженная холостыми. Если они увлекаются, они с нею заигрываются. Профессиональный актер, который должен выстрелить в кого-то на сцене, знает непременное правило: пистолет следует направлять обязательно в пол или туда, где никого нет. Почему? Да потому, что в зарядном устройстве не одни только пыжи, там еще тяжелый заряд крупнозернистого пороха. Одна из ужаснейших вещей, которую я когда-либо видел в миролюбивом английском обществе, случилась, когда мой племянник (тот, который в пехоте) собрал на Рождество труппу для любительского спектакля про гангстеров. Вау! Злодей увлекся и направил пушку на героиню. Она перепугалась, повернулась к нему спиной, а этот болван спустил курок. На героине было вечернее платье с низким вырезом. Обратите внимание, она находилась от него более чем в десяти футах, и тем не менее пороховые зерна так порезали и повредили ей спину, что бедной девочке пришлось провести неделю в постели.

Итак, Бартлетт, по его собственному признанию, стоял всего лишь в шести или семи футах от Китинга, когда тот выстрелил. Более того, он заявил, что пыж разбил стакан на подносе. Мастерс, Бартлетт солгал. Если бы этот пыж прошел бы где-то поблизости от его руки, достаточно близко, чтобы разбить стакан, его рука теперь была бы вся в бинтах. Но вы сами заметили гладкую, нетронутую белую поверхность этих совершенно неповрежденных рук…

Это был мудрый человек. Разрази меня гром, с чего бы ему было лгать? Какой в этом смысл? И вот тут мой рассудок начал поворачиваться к той странной путанице, которая началась с этой невинной репетиции убийства в понедельник вечером. Итак, что мы вообще об этом знаем? Определенные факты можно не обсуждать, потому что они были подтверждены большим количеством свидетелей. Мы знаем, что в действительности проходила репетиция трюка для игры в убийство во вторник (знаем это от Бартлетта, что подтвердил Хаукинс, официант; от Гарднера, что подтвердило ошибочное свидетельство Филиппа Китинга). Мы знаем, что на самом деле не было никой ссоры между Вэнсом Китингом и Гарднером (благодаря независимому свидетельству официанта, подтвержденному самим Вэнсом Китингом, который говорил на следующий день с Дервентом и Франсис Гейл). А еще нам известно, что был произведен выстрел. Это подтверждают все.

Но это и все. А сколько людей на самом деле видели, как был сделан этот выстрел? Филипп Китинг, по его признанию, этого не видел. (Между прочим, это был первый вопрос, на мой взгляд подозрительный, который задал Гарднер Филиппу: «Ты что-нибудь видел?») Официант тоже ничего не видел, потому что он появился в дверях столовой только после выстрела. Они все могли только слышать. Единственными людьми, которые действительно могли видеть, были Вэнс Китинг (ныне умерший), Бартлетт (который солгал о том, что в него попал пыж) и Гарднер (который подготовил и организовал эту ложь). Итак, кто-то выстрелил, и прямо перед собой мы видим… ну, мы видим, что с этого момента и началось таинственное поведение Вэнса Китинга.

Что же он делает? На следующий день почему-то даже не высовывает носа на улицу. Однако общался с Дервентом. Любопытная вещь, мои мальчики, когда Дервент навестил Китинга, на его голове лежало мокрое полотенце. Потом Китинг вдруг решает не ходить на вечер убийств, к которому готовился с таким нетерпением. А когда на следующий день, в конце концов, вышел из дома, чтобы попасть на собрание Десяти чайных чашек, на голове у него была странная шляпа, которая была так ему велика, что сползала на уши и прикрывала весь затылок.

Г. М. помолчал, поглядывая на окружающих с тем же самым злорадным весельем.

– Вы хотите сказать… – начал было Мастерс.

– Шляпа, сынок, – провозгласил Г. М., яростно кивая. – Шляпа – начальный и конечный пункт этого дела. Она должна была дать мне первый след. Это должен был быть тот обычный бытовой повод, который подхлестнул бы наш разум: почему Вэнс Китинг, утонченный парень, весьма тщеславный и заносчивый, вдруг решил выйти на улицу в шляпе, которая до смешного ему велика? На первый взгляд в этом ничего особенного. Известно, что у него была привычка прихватывать чужие вещи. Но несомненно, Китинг не взял бы единственную вещь в мире, да и никто иной не стал бы ее заимствовать – это шляпа, которая ему не шла. Теперь предположим, что два молодых парня вместе снимают квартиру, берут друг у друга вещи. Если они друзья, то используют бритвы друг друга, зубную пасту, рубашки и галстуки. Но вы можете себе представить, чтобы кто-нибудь из них взял чужую шляпу, которая наезжает ему на уши?

И это даже не была шляпа Филиппа, это была ничья шляпа, которую где-то раздобыли специально, а внутри написали имя Филиппа, чтобы объяснить неподходящий размер, если кто-нибудь спросит об этом у Вэнса. Для чего ему понадобилась эта шляпа? Чтобы скрыть затылок. Но почему бы не взять шляпу Филиппа? Потому что Филипп носит только котелки, а это должна быть мягкая шляпа…

Итак, джентльмены, за всей этой грудой улик я увидел перед собой видение рождественского вечера у меня в доме, когда спина девушки была ужасно порезана и обожжена холостым зарядом. Я также увидел, что могло произойти в квартире Вэнса Китинга в понедельник вечером. Просто предположим (пока у нас нет других свидетельств), предположим, что Гарднер выстрелил холостым, а потом и Гарднер и Бартлетт об этом солгали. Они оба держали пушку. Гарднер поднял револьвер со взведенным курком… может быть, случайно, или в шутку, или с нехорошим намерением – Китинг этого не понял… и пожалуйста. И Китинг отступил, просто отступил, учтите это. Мы слышали, что он втайне боялся фейерверков, хотя и был сумасбродным искателем приключений и скорее бы умер, чем признался бы в этом. Но он отступил. Словно школьница, на глазах своего друга и своего лакея. Он повернулся с чем-то вроде крика, и палец Гарднера случайно или намеренно спустил курок. Лакей закричал: «Вон отсюда!», что слышали все. Затем: «Ради бога, сэр, обернитесь!» – и лакей уронил поднос со стаканами, когда револьвер выстрелил… не в десяти, или семи, или шести футах от Китинга, а с более короткой дистанции – прямо ему в затылок. Пороховые ожоги? Да, выстрел должен был обжечь его, словно адское пламя.

Вы знаете, Гарднер предстал перед нами как веселый, умный человек, наделенный воображением. Да. Но хотел бы я знать, каким было его лицо, когда он спускал курок.

Что же произошло потом? Итак, я сидел, думал и говорил себе: вот! Была одна идея, которая опалила разум Китинга, как порох опалил его затылок: тот факт, что он отступил при виде оружия, поднесенного к его голове, и все это видели. Так что когда Гарднер торопливо произнес – помните, он сказал что-то так тихо, что Филипп в холле не смог расслышать: «Господи боже, прости меня, это случайность. Вот, возьми эту пушку, иначе мне не избежать неприятностей». И тогда Вэнс взял пушку.

Именно это и увидел Филипп, когда на секунду заглянул в дверь. Это было все, что он видел; потому что, как он сказал, Вэнс стоял к нему лицом, и комната была очень тускло освещена. Но заметьте, Вэнс выглядел напуганным. Это все, что видел официант, потому что его тут же прогнали.

Так что теперь Вэнс Китинг, когда он это обдумал, был в таком положении, которое приводило его в дикую ярость: комическое положение, нелепое положение, такое положение, которое он ненавидел. На следующий вечер был назначен вечер убийств, на котором он собирался играть роль детектива. Вэнс просто должен был предстать перед ними с опаленными порохом волосами, со смешной шишкой, набитой пыжом. Но показаться в таком виде перед своей невестой и своей потенциальной любовницей – это было невозможно для парня с его тщеславием. А если бы он явился на вечер убийств и рассказал историю, как был ранен холостым патроном, то оказался бы вдвойне дураком.

Он надеялся, что, может быть, сумеет как-то скрыть ожоги, чтобы все-таки появиться на приеме во вторник вечером. Когда Вэнс увиделся во вторник с Дервентом с мокрым полотенцем вокруг головы, он все еще на это надеялся. Но ожоги оказались серьезнее, чем он думал. Вэнс был в ярости, но поделать ничего не мог. И это, джентльмены, и была та причина, по которой Вэнс Китинг не присутствовал на вечере убийств во вторник вечером.

Была только одна вещь, которая вытащила бы его из этого, один призыв, которому он мог бы повиноваться: призыв от Десяти чайных чашек. Он мог бы отправиться туда, отомстить миссис Дервент, если он найдет там опору. А убийца тем временем был готов собрать общество «Десять чайных чашек»… потому что теперь у него был Вэнс с черными ожогами на затылке. И в мансардной комнате противоположного дома стоял убийца с пушкой Тома Шэннона и вставлял в пушку пули с мягкими кончиками, которые точно разнесут Вэнсу череп на куски. Нужно только, чтобы Вэнс стоял спиной к окну в половине шестого. Дайте убийце возможность прострелить ему затылок одной из этих разрывных пуль. И никакой доктор потом не будет иметь причин заподозрить что-либо, потому что и ожоги и пуля принадлежат одному оружию, единственное, что ожоги появились не одновременно с тем, как пуля вошла Вэнсу в голову.

Г. М. сделал паузу, с кислой иронией осматривая группу. Мастерс мягко выругался и двинулся к окну.

– Вот почему, сэр, – предположил Поллард, – я слышал за дверью… слышал, что первый выстрел был приглушенным и отдаленным, а второй раздался прямо за дверью?

– Подожди минутку, – настойчиво попросил Мастерс. – Если это правда, как насчет второго выстрела, того, который пробил ему спину? Совершенно точно, что второй выстрел был сделан здесь, спинка пальто все еще дымилась, когда Боб вошел. И пистолет был найден здесь!

Г. М. кивнул:

– Точно. Но разве ты еще не понял, сынок? Да, первый выстрел был сделан через улицу: самое веселое заключается в том, что он был сделан из мансарды дома, где Холлис и ты, Мастерс, стояли и следили за этим самым окном. Конечно, для вас он прозвучал негромко, потому что тут такие толстые полы, и между вами было несколько этажей, и пуля была выпущена на открытом воздухе. Вы следили за окном этой комнаты. Ваши сердца, глаза, души и уши были сконцентрированы и прикованы к этому окну. Если что-либо должно было случиться, вы ожидали, что это случится здесь. Когда вы услышали выстрел в этом направлении, вы все, натурально, предположили, что он раздался отсюда. Потом наступило короткое затишье, а потом раздался второй выстрел, который в действительности и без всяких сомнений был сделан отсюда…[4]

Я довольно ясно представляю себе первый выстрел, сынок. Почти вижу, как Китинг стоит спиной к окну. Вижу, как убийца поднимает пистолет. И потом – что? Вспомни, что Китинг закричал за долю секунды до второго выстрела. Как он мог увидеть, что с ним произойдет? Ну хорошо, ты можешь вспомнить, что он вертел в руках портсигар, гадая, может ли он позволить себе закурить во время собрания Чайных чашек. Ты можешь также припомнить, что полированная серебряная поверхность портсигара была такой же гладкой, как зеркало. Один раз, сам знаешь, Китинг дал его Франсис Гейл вместо зеркала. Так вот, он поднял портсигар и увидел на его поверхности то, что происходило у него за спиной, – окно через улицу. Он увидел пушку убийцы – последнее, что увидел в своей жизни. Китинг упал на стол, разбил две чашки, потянул на себя немного скатерть…

Тут-то и произошел второй взрыв. Заметь, Мастерс, я не сказал «выстрел»: я говорю – взрыв. Я сказал так, чтобы привлечь твое внимание к четырем весьма очевидным фактам.

1. Когда Боб Поллард ворвался в комнату, он обнаружил, что Китинг лежит во весь рост на левом боку, спиной к окну.

2. Револьвер 45-го калибра валялся на полу рядом с Китингом с левой стороны.

3. Рана в спину, согласно медицинскому свидетельству, была немного странной. Вместо того чтобы войти прямо, пуля прошла между третьим и четвертым поясничными позвонками, ушла вниз и прошла через тело по наклонной.

4. Слева рядом с телом оказалось это подозрительное пороховое пятно на ковре, о котором мы говорили некоторое время тому назад.

Откуда было взяться пороховому пятну? Я задавал себе этот вопрос. Итак, если кто-то бросил пистолет на ковер рядом с Китингом, с дулом, направленным в сторону тела, и если в этом положении пистолет выстрелил – ну хорошо, вы получите рану, положение пушки, пороховой след на ковре, все совершенно точно соответствует. Но ковер слишком мягкий, чтобы спустился курок. Такой взрыв мог произойти, только если вы понимаете, револьвер был… эй?

– Брошен, – подсказал Соар. Он сделал шаг вперед, и на его лице появилось циничное выражение. – Да, теперь я понимаю, – согласился Соар. – Убийца не старался попасть в Китинга вторым выстрелом. Он хотел сделать две вещи, сэр Генри. Первое: подбросить оружие в комнату, чтобы его нашли здесь и чтобы оно показало, что Китинга и в самом деле застрелили в этой комнате. Во-вторых, тело Китинга распростерлось на полу спиной к окну. Убийца знал, что, если он подбросит в окно взведенный револьвер, тот приземлится где-то поблизости от Китинга. В случае удачи может всадить в его тело еще одну пулю. Но в любом случае револьвер взорвется, совершит еще один выстрел, любого рода выстрел, что покажет, что обе пули были выпущены в этой комнате.

– Погодите, я говорю! – запротестовал Мастерс. – Как такое может быть? Разве мы с Холлисом не увидели бы пушку, когда ее бросали?

– Нет, мой мальчик, не увидели бы, – заявил Г. М. с отвратительным удовольствием. – Вы, конечно, увидели бы, если бы кто-то вылезал из окна мансарды. Но вы не увидели в сумерках пушку из темного металла, брошенную в сорока футах у вас над головами первоклассным игроком в крикет. Вы бы этого не увидели, потому что не потрудились вымыть окно.

– Сделать что?

Г. М. глянул на Полларда:

– Послушай, сынок. Когда ты приехал на Бервик-Террас в среду после полудня, тебя приветствовал сержант Холлис, который следил за домом номер 4 из дома напротив. Так? Верно. Ну хорошо, когда Холлис говорил с тобой оттуда, откуда он следил за домом, мог ты его видеть? Нет? А почему? Потому что окно было покрыто толстым слоем пыли. Мастерс, какие шансы были у тебя увидеть темный предмет, который летит в сорока футах у тебя над головой, когда парень, стоявший за окном, не мог разглядеть парня внутри? Мне очень жаль. Это до боли, до разбитого сердца просто, когда ты понял, в чем секрет. Ты даже можешь увидеть, что пушка достаточно легкая, чтобы бросить ее без труда. И все это был аккуратный маленький план, разработанный убийцей…

Наступила странная тишина, потом Соар задумчиво сказал:

– Убийца – Рональд Гарднер.

– Это не слишком удивительно, не так ли? – спросил Г. М. тем же тоном, так тихо, что Соар окинул его быстрым взглядом.

– Вы – колдун в отношении чужих секретов, – сухо заявил Соар. – Нет, это меня не удивляет. Я так понимаю, что ваше сидение и думание касалось очень чувствительных вещей. Что же до меня, мне жаль так говорить, но это снимает мои сомнения насчет Дервента. Некоторое время я полагал, что Гарднер был любовником миссис Дервент. Между ними было что-то вроде… вроде близости. Или это просто мое кельтское воображение? Но я видел, как они обменивались взглядами. Оба любили все эксцентричное и эффектное. Вы же знаете миссис Дервент, и вы могли прочитать экзотическую книгу путешествий Гарднера. Я пытаюсь дать вам кое-какие намеки на это.

– О-хо-хо? Это ведь не причина, разве не так, для вашего резкого столкновения в отношении Франсис Гейл? Я думаю, твоя вспышка была немного странной, сынок.

– Нет, однако это было непреднамеренно. – Соар все еще говорил задумчиво. – Моей настоящей целью было хорошенько его разозлить. Нет, я имею в виду намеки, которые я пытаюсь донести до вас о его опасной близости к ней. В частности, я находил полезным водить вас за нос насчет Десяти чайных чашек. Вы могли воскресить то тщательно придуманное тайное общество, которое я вызвал из небытия; и то, что я рассказал о практике чаепития, когда чай смешивали с опиумом и пили из старомодных чашек, и делали это втайне. Кстати, все это упоминается Гарднером в его книге. Вот так – упоминается как факт. Но я, у которого были весьма веские причины полагать, что все это дело – вонючее жульничество, знал, что Гарднер лжет.

Мастерс присвистнул:

– Послушайте, сэр! Вы же не хотите сказать, что он намеренно написал ложь в книге, которая, как предполагается, была правдивой, чтобы потом, когда это станет казаться правдой и в Лондоне, у него было бы подтверждение?

– Почему бы и нет? Южная Америка – единственный оставшийся неизвестным континент. Если, как говорит Гарднер, он обнаружил в верхней Бразилии маленькую группу португальцев, приверженную жутким ритуалам и практикующую их, кто может его опровергнуть? И это еще не все. Вы понимаете, сэр Генри?

Г. М. кивнул с безутешным видом:

– О да. Это подхлестнуло бы интерес Китинга. И когда Гарднер, со своим авторитетом, шепотом спросил его, не хочет ли он стать членом общества «Десять чайных чашек», в котором уже состоит миссис Дервент… это было жестоко, ловко и элегантно, джентльмены.

– Это показывает, что он очень давно замыслил убийство, – подхватил Мастерс. – Вы полагаете, что они одинаково глубоко замешаны в этом убийстве, Гарднер и миссис Дервент? Я полагаю, что она знала обо всем, даже если Гарднер единолично привел механизм в действие.

– Я совершенно уверен в этом, сынок, – подтвердил Г. М., жуя сигару, – и если ты перестанешь меня перебивать, я объясню тебе почему. Зачем, для начала, ты думаешь, она обзавелась этим круговым сильным алиби из всех этих тетушек и наемного лимузина? Она за две недели к этому готовилась, как сказал нам Дервент. За то, что это было предумышленно, ставлю пять фунтов. Потом, было совершенно ясно, что никакую ложь, касающуюся чайных чашек, невозможно было бы подсунуть Китингу так, чтобы она об этом не знала. Подумай минутку! Если бы действительно существовало общество этих чашек и миссис Дервент в самом деле была бы его членом, было бы возможно, чтобы Китинг попал в расставленную ловушку так, чтобы она об этом не знала? Но поскольку общество было мифом, она должна была знать, почему Китинг был так уверен, что они встретятся с ним в доме номер 4 на Бервик-Террас? Почему он был так уверен, что она – член общества? Предположим, все это было сделано так, что она об этом не знала и Китинг намекнул бы ей словечком? Неужели Китинг не обнаружил бы подделку – разве что она поддерживала его убежденность. Я склоняюсь думать так. И наконец, миссис Дервент стащила пистолет с каминной доски в своем собственном доме, когда, как предполагалось, она лежала в постели с головной болью.

Хочешь знать, с чего это у нее разболелась голова? Этому намеренно или ненамеренно способствовал ты, Соар. Ты подошел к ней в темноте, как раз после того, как ей прислали золотую скатерть, и прошептал: «У вас есть друг, который сегодня днем прислал вам прекрасный подарок. Как давно вы принимаете от него подарки?» Я почти вижу, какой опасности ты себя подвергал в ту минуту, сынок. Миссис Дервент думала, что ты говоришь о ее отношениях с Гарднером. А поскольку ни ее муж, ни Китинг об этом не догадывались, она боялась, что ты в одно мгновение разрушишь всю игру.

– О, золотая скатерть, – хмурясь, протянул Мастерс. – Значит, это Гарднер позвонил и попросил прислать ее? И что за проблема с этой скатертью?

– Я могу объяснить это самым превосходным образом, – сообщил Г. М., – показав вам, как эта гениальная парочка принялась работать над своим планом. И тут мы возвращаемся к вечной проблеме, к вечной упорной проблеме, как измерить вину на весах, подкладывая чуть-чуть на эту чашу, потом чуть-чуть на другую, и попытаться определить, кто из двоих более виновен. Вы сталкиваетесь с той же головоломкой, когда мужчина и женщина убивают другого мужчину ради общих интересов или общих аппетитов. С одной стороны, у вас есть Дженет Дервент: холодная, порочная, жаждущая внимания, роскоши и мягких подушек. С другой стороны – Рональд Гарднер: умный, импульсивный, даже щедрый – и все это без всякого корсета морали. Дженет Дервент хладнокровно убивает ради денег, Гарднеру дела нет до денег, он убивает со всем пылом ради Дженет Дервент. И тем не менее в этом случае именно Гарднер в дюжину раз более беспощаден, нежели его осторожная любовница. Я приведу вам два примера, которые покажут вам это на деле.

Теперь заметьте, как в каждом конкретном случае эти двое поддерживали свидетельства друг друга. Женщине было позволено обзавестись железным алиби на время убийства Китинга; но в то же время было ясно показано, что мужчина не мог и не имел возможности унести этот револьвер из дома Дервента во вторник вечером. Что так же хорошо, как и алиби. Но в одном пункте благоразумие, кажется, их подвело. Я имею в виду, тупоголовые мои, это очевидное мероприятие с посылкой золотой скатерти миссис Дервент. Гарднер хотел обставить сцену, словно в театре, для того, чтобы произвести впечатление на Китинга. Он наскреб по мелочам сотню фунтов, чтобы обставить собрание Чайных чашек кое-какой мебелью. (Между прочим, вы должны были заметить, что все это – легкая мебель, которую один мужчина может перенести, и, похоже, это свидетельствует о том, что всю сцену обставил один человек.) Но он хотел чего-то законченного. Все это очень хорошо. Вы мне возразите: «Даже если он хотел роскошный предмет в качестве скатерти на стол, для чего было посылать его к миссис Дервент?» Чтобы сильнее втянуть ее в заговор, джентльмены. Чтобы показать, что она влезла в это дело так же глубоко, как и он: осторожный, довольно отвратительный намек на это. Чтобы она не пыталась сыграть в какую бы то ни было игру: потому что Гарднер был в достаточной степени реалистом, чтобы предположить, что она это может сделать.

И последнее – это убийство Бартлетта, спокойное, хладнокровное и беспощадное проявление жестокости, как и все в этом деле.

Соар зябко поежился.

– Поскольку у меня есть основательные причины знать, – заметил он, – то это – именно то, о чем я хотел вас просить. Я вижу, поскольку вы проследили путь, как убийца провернул здесь трюк с невозможным убийством, что это указывает прямо на Гарднера и больше ни на кого другого. Но разве он не втянул в заговор и Бартлетта? В конце концов, Бартлетт солгал и своим свидетельством выгородил Гарднера…

– Да. И он был убит прежде, чем сумел взять свое свидетельство назад, – пояснил Г. М. – Это был целый план, вот почему он и был убит. Натурально, первое, что может подумать старик, – что Бартлетт и Гарднер были заодно. Но в этом-то и была беда; это была та часть, которая не имела смысла. Бартлетт солгал о выстреле холостым, да. Он солгал о шляпе, которую лично купил по приказу Вэнса Китинга. Но, если говорить о самом скверном, он не лгал об одном важном пункте, в котором мог бы сказать самую отъявленную ложь. Я имею в виду, что они с Гарднером не создали друг другу алиби.

– Э? – потребовал Мастерс.

– Они не подтвердили алиби друг друга, ты знаешь. Бартлетт сказал, что Гарднер покинул Линкольн-Мэншнз в среду после полудня, в день убийства, в двадцать минут пятого: достаточно времени, если повезет, чтобы Гарднер вовремя попал на Бервик-Террас. Это не алиби. И у Бартлетта алиби не было. Если бы они задумали это вместе, то могли бы оставить тебя в убеждении, что они весь день провели в обществе друг друга. Почему бы и нет? Гарднер мог ускользнуть вниз на грузовом лифте или по задней лестнице; и кто бы мог знать, что он не сидит в квартире с Бартлеттом? В то же самое время Бартлетт сам мог бы позаботиться о том, чтобы получить какое-нибудь алиби, в случае если бы они захотели втянуть его потом в это дело, если бы он только поболтал с горничной или лифтером. Но он этого не сделал, он оставался в квартире один.

Нет, сынок, Бартлетт лгал потому, что он уже соврал согласно приказу Китинга, когда Китинг еще был жив, об этой обожженной голове. В первую очередь он придерживался той истории, которую уже рассказывал всем и повсюду и которая могла бы прозвучать очень подозрительно для будущих нанимателей (ничего не сказать о полиции), если бы теперь он изменил свои показания. Во-вторых, он не видел причины, по которой он не должен был рассказывать эту историю, потому что не связывал ее с убийством. Что он знал об убийстве в тот первый раз, когда мы его видели? Только то, что мог прочитать в официальном рапорте, который позволили напечатать в пресс-бюллетене. А в нем говорилось лишь о том, что в Китинга дважды выстрелил кто-то, кто, должно быть, находился с ним в комнате. Теперь мы можем быть совершенно уверены, что за очень короткое время – максимум двадцать четыре часа, а может быть, и меньше – он узнал, в чем было дело, и был готов рассказать правду. Но в то же самое время, что ему было подозревать? Вы же сами видите, у него не было причин подозревать Гарднера. Отношения между Китингом и Гарднером всегда были веселыми, в ту самую ночь, когда револьвер выстрелил холостыми, они устроили дружескую попойку, во время которой Китинг простил Гарднера за «несчастный случай». И как раз в то время вы с ним и встретились. Но через некоторое время, узнав, что полиция старается объяснить обожженную голову Китинга, Бартлетт вынужден был набрать в рот воды.

Для Гарднера и миссис Дервент это было достаточно щекотливое положение. Но Гарднера, должно быть, охватило воодушевление, когда Джем Дервент сыграл ему на руку, написав в полицию, что в доме Соара в четверг вечером состоится собрание Десяти чайных чашек. Какая возможность протащить еще одну жертву Чайных чашек у всех перед носом! И кто еще может быть этой жертвой, если не Бартлетт? Гарднер действовал с той же быстротой, с той же отвагой и сноровкой, как и в случае убийства Китинга. Как он убедил Бартлетта пойти в четверг вечером в дом Соара, думаю, мы не узнаем до самого суда. Но у меня есть мысль, что он сделал из Бартлетта детектива-любителя, попросил, чтобы он выследил виновного, потому что Бартлетт любил Китинга и любил Гарднера…

– Итак, мы приходим к финальному трюку с исчезающим убийцей? – поинтересовался Соар.

– Хо-хо-хо, – отозвался Г. М. – Ты имеешь в виду, как Гарднеру удалось убить Бартлетта и исчезнуть? Да, это можно назвать трюком с исчезновением. За Гарднером весь день следили, более того, он знал, что за ним следят. Он прекрасно провел время, устроив дьявольский танец, чтобы разозлить сыщика, утомить его и сделать неосторожным. В конце концов, он отправился на Ланкастер-Мьюз, сильно обогнав того, кто за ним следил. К тому же было темно. В кармане у него лежал нож. Там он затаился у боковой двери дома, а как только Бартлетт открыл ее, воткнул в него нож. Полицейские сыщики не видели этого, потому что – ты ведь помнишь, Мастерс? – было очень темно. Они не могли даже разглядеть, были ли у Бартлетта ключи. Бартлетт вошел внутрь. Закрыл за собой дверь и упал. А Гарднер просто снова припал к стене и спокойно встретил того, кто ходил за ним хвостом. О, этот Гарднер – хладнокровный парень. Дружелюбный, хладнокровный, практичный. Он так сообразителен, что мне пришлось надавить на миссис Дервент, чтобы она предала его и у нас появилось достаточно улик, чтобы представить их в суде.

Сигара Г. М. догорела. Он затушил ее, потом еще раз осмотрел заброшенную комнату со следами пороха на ковре.

– Вот и все, джентльмены, – заключил он скучным голосом. – Теперь вы видите, что все кирпичики встали на место и концы сошлись с концами. Остаются одни только человеческие проблемы: что случится с Джемом Дервентом, который не так уж крепок на голову, как это было раньше, а эта женщина поступила с ним немилосердно?.. Что произойдет с Франсис Гейл?..

– Надеюсь, через год или около того я смогу вам об этом сказать, – произнес Соар.

– …И что случится на суде? Каков будет его результат? Я лично предполагаю, что Гарднер возьмет всю вину на себя и его повесят, а женщина, вероятно, отделается лекцией на скамье подсудимых. И снова золотоволосая дева проплывет перед нами и расчешет свои длинные волосы. Верно это или неверно? Где ответ?

– В этом доме есть одна вещь, – добавил мрачным голосом старший инспектор. – Мы столько танцевали вокруг этого отъявленного тайного общества, что я готов признать: мне даже жаль, что его не существует. Черт побери, оно должно было существовать! Ладно, пусть его нет, и все равно, все эти ловушки – шестипенсовые чашки, дорогую скатерть, павлиньи перья – связывает какая-то нить…

Г. М. хрюкнул.

– Разве ты не видишь, сынок? Так оно и есть. Китинг был шестипенсовой чашкой, которую следовало разбить, как она и была разбита на скатерти роскошной, изнеженной женщины. Тут можно привести и другую аналогию, но я слишком большой материалист, чтобы это делать. Более уместно ее было бы услышать от нашего друга Соара. Дело в том, что глаз павлиньего пера был символом военной формы одной определенной армии в определенной битве, которая произошла давным-давно, когда Люцифер со своим павлиньим телом упал с неба. Но у меня материалистический ум, как я уже сказал, чтобы это утверждать. И еще я подозреваю, что ранние теологи смешали латынь с древнееврейским. Потому что, понимаешь ли, люцифер на латыни означает «носитель света». А это еще одно имя Венеры.