Билл метался то вправо, то влево, потом ударил сильным левым хуком в скулу Колльера. Почувствовав знакомый звон в голове, взбешенный Колльер ответил своим смертоносным правым кроссом. Но кулак прошел так далеко от цели, что Биллу даже не пришлось уворачиваться от него. В глазах Колльера мелькнуло озадаченное выражение.

Неужели, думал Альварес, самомнение не дает ему осознать, что его время уже позади? Нет! Это невероятно!

Билл снова ударил Колльера левой рукой в живот. Однако Колльер уже решил, что хватит дурачиться. Пора разделаться с этим парнем, у которого даже волос на груди нет! Он нанес Биллу два удара одновременно: левый хук в голову и прямой правый в ребра. Оба достигли цели.

— А-а! — радостно выдохнул Колльер, продолжая так быстро наносить удары, что Г. М. еле успевал следить за ними.

Билл, забыв все советы, устремился в ближний бой. «Нет! — мысленно крикнул Альварес, бросив взгляд на часы. — По крайней мере, используй правую руку!»

Пола, едва сознавая, что делает, поспешила вокруг штабеля ковров к Альваресу.

Один из ударов левой пришелся Биллу под ребра в опасной близости от солнечного сплетения. Правый кулак Колльера сильно ударил в область сердца. Хотя многие удары попадали поверх плеч Билла, а некоторые он парировал локтями или перчатками, Колльер продолжал молотить кулаками.

Свинг правой угодил Биллу в бровь над левым глазом. Следующий удар правой пришелся под тот же глаз, который через несколько минут почти полностью закрыла опухоль.

Пола, будучи не в силах видеть кровь Билла, прижалась лицом к ковру.

«Правая рука, Билл!» — беззвучно молила она.

Шаг за шагом Колльер теснил Билла, очевидно намереваясь сбросить его со штабеля правым кроссом. Билл яростно отбивался — от его левых хуков лицо Колльера распухло и покраснело. Но очевидно, не слишком полагаясь на свою выносливость, он берег правую руку.

Запах пота Колльера, близость его глаз и рук вызывали у Билла большее отвращение, чем кровь, стекающая с собственной левой брови. Он чуть не задохнулся, получив еще один удар под сердце. Движение левого плеча Колльера подсказало Биллу, что противник нанесет неудачный удар поверх плеча и может попасть в клинч.

Уперев обе перчатки в плечи Колльера, Билл изо всех сил толкнул его. Колльер отшатнулся и едва не упал. Отскочив вправо, Билл попытался отодвинуться назад фута на четыре к своему углу.

Но Колльер снова начал наступать, держа обе перчатки под подбородком и кривя губы в торжествующей усмешке. Его правая щека, красная и опухшая, выглядела так, словно вот-вот лопнет. Но Билл не мог этого видеть из-за слепящего пота на лице и крови, сочащейся из левой брови.

Правая рука Колльера нанесла Биллу прямой удар в голову, а левая — неподалеку от солнечного сплетения.

Билл пошатнулся и упал на одно колено.

Альварес, снова посмотрев на часы, простонал вслух.

Пола, открывшая один глаз, снова опустила лицо к ковру.

«По крайней мере, — думала она, — скоро все кончится. Билла больше не будут избивать — это самое главное. И все же… если только…»

Она вздрогнула, услышав противное хихиканье Колльера.

— Любители могут вынести только удар в голову, но не в тело. Они…

— Вот ваш нейтральный угол! — рявкнул сэр Генри Мерривейл, указывая на дальний угол штабеля по другую сторону от угла Колльера. — Отправитесь туда или будете ждать до Рождества, пока я начну считать?

Колльер собирался ухмыльнуться, но передумал и двинулся в свой угол, при этом оставаясь лицом к той стороне ринга, где Г. М., наклонившись над Биллом, стал считать. Проходя мимо Альвареса, Колльер поднимал и опускал руки.

«Господи! — подумал Альварес. — У этой свиньи руки устали к концу первой минуты первого раунда. Он выдыхается! Может быть, Биллу удастся…»

Пола, оторвав от ковра голову, смотрела на внушительный зад Г. М. и Билла, все еще стоящего на одном колене. Г. М. выкрикивал цифры и бормотал между ними слова. Пола слышала все.

— Один!.. Не валяйте дурака, сынок… Два!.. Во что это вы играете?.. Три!

Билл переводил дыхание. Когда он поднял голову, Г. М. увидел, что его глаза по-прежнему ясные, хотя один из них наполовину закрылся. Он испытывал сильную боль, но не утратил стойкости. Одной перчаткой он стер кровь с левого глаза, потом вытер ее о брюки.

— Я встану на счет «шесть», маэстро, — шепнул Билл. — Я выдержал его лучшие удары. Теперь посмотрим…

— Четыре!.. Этот хорек еще не использовал запрещенные удары… Пять!.. Хотите, чтобы я всадил в него полножа?.. Шесть!.. Но вам незачем…

Билл вскочил на ноги.

Колльер из дальнего угла сразу же двинулся вперед.

Когда Билл проходил мимо Полы, он выглядел скверно. Его ноги казались не вполне устойчивыми. Мавританская лампа демонстрировала еще одну струйку крови — над правой бровью, а багровый синяк слева увеличивался и распухал. Торс покрывали красные пятна. Левая рука безвольно повисла, правая с трудом поднималась…

— Сукин сын! — усмехнулся Колльер и молниеносно выбросил вперед правую перчатку, метя в синяк под левым глазом Билла.

Все произошло молниеносно, как будто Билл внезапно ожил.

Увернувшись от удара, он обрушил правый кулак на незащищенную сторону челюсти Колльера.

Это был самый сильный удар за всю схватку. Ноги Колльера подогнулись, голова дернулась, глаза заволокло пленкой, а перчатки молотили воздух. Билл тут же ударил его обеими руками — и допустил величайшую ошибку.

Впоследствии Альварес клялся, что Билл мог ударом двумя кулаками по голове сразу отправить противника в нокаут. Г. М. возражал — вероятно, не без оснований, — что атаку следовало начать с головы, а потом переместить вниз.

Но Билл не сделал ни того ни другого. Опустив голову, он нанес удар обоими кулаками в живот — самое слабое место Колльера. Перчатки двигались взад-вперед, как поршни. В отчаянии Колльер пытался заставить Билла выпрямиться, нанося рубящие апперкоты снизу.

Это ему не удалось, и он потерял голову. Его правая рука взметнулась кверху для запрещенного удара по затылку Билла.

Правая рука Альвареса, держащая тяжелый «уэбли» с взведенным курком, вытянулась вперед, целясь в плечо Колльеру. Раздался выстрел, скорее походящий на взрыв.

Из-за помутившегося зрения коменданта пуля не попала в Колльера, но наверняка угодила бы в лоб сэру Генри Мерривейлу, если бы тот не упал лицом вниз, как только увидел, что Альварес собирается стрелять. Испуганный и сильно избитый Колльер наконец запер Билла в клинче. Пуля попала в зеркало, рассыпав во все стороны осколки.

— Брек, вы оба! — заорал Г. М. и поднял руку, лежа на ковре. — Брек!

Но в команде не было нужды. Колльер нуждался в секундной передышке. Билл отскочил назад, но бой возобновился, едва Г. М. поднялся на ноги.

Колльер нанес свинг левой, а Билл — прямой удар правой, опередив противника на долю секунды, расплющив ему нос и блокировав свинг. Далее последовал левый хук в челюсть, заставивший Колльера пошатнуться.

Хуан Альварес наконец обрел дар речи.

— Давай! — крикнул он.

Пола Бентли выглядела наиболее странно. Когда она думала, что ее муж избит и искалечен, то не плакала и не произносила ни слова. Теперь же по ее лицу текли слезы, а с губ срывались бессвязные возгласы.

Четырьмя ударами Билл отбросил Колльера к другой стороне ринга. Видя, что правая щека противника разбита, Билл не стал ее трогать, а нанес три быстрых удара в живот, после чего отскочил в сторону.

Колльер упал лицом вниз, выпучив глаза, полные ненависти и изумления. Ненависть еще клокотала в нем, когда его тяжелое тело корчилось на ковре, пытаясь подняться.

Утратив возможность ориентироваться в пространстве, он откатился к краю штабеля. Кровь из носа заливала ему рот, оставив пятно на ковре. Ухмылка исчезла с лица, когда он рухнул вниз между сервантом и штабелем ковров, оставшись лежать неподвижно.

Пауза казалась бесконечной.

— Время! — крикнул Альварес, осторожно опустив левую руку. С такой же осторожностью он натянул предохранитель «уэбли» и бросил его на покрытый ковром пол.

Все происшедшее, включая промежуток после нокаута, заняло три минуты.

Билл, машинально вытирая перчаткой левый глаз, стоял на краю ринга и тупо смотрел вниз. Альварес украдкой отсалютовал ему, коснувшись рукой полей шляпы. Если бы Морин Холмс присутствовала там, она бы поняла значение слова, которое Г. М. применил к Альваресу в магазине портного. Альварес принадлежал к давно исчезнувшей породе испанских конкистадоров, презирающих раны, отказывающихся сдаться, возможно, неблагоразумных, но в то же время самых отчаянных бойцов на земле.

Альварес без всякой суеты начал слезать со стола.

Билл Бентли медленно повернулся от края ковра, как будто размышляя о сложной проблеме, и вернулся к середине штабеля, но его ноги подкосились, и он упал лицом вниз.

Вскрикнув, Пола сбросила шерстяное пальто; ее хрупкая фигурка в желтом свитере и черных слаксах метнулась к импровизированному рингу. Она попыталась перевернуть Билла на спину. Ее муж был не в обмороке, а просто усталым и избитым. Перевернувшись собственными силами, Билл закрыл глаза от света. Пола бросилась ему на грудь, что-то быстро шепча и одновременно всхлипывая, так что разобрать можно было в лучшем случае одно слово из десяти.

— Я же говорил тебе, что все будет в порядке, — пробормотал Билл, хлопая ее по спине окровавленной перчаткой.

Сэр Генри Мерривейл, стоя сзади и мрачно думая о личном оскорблении, случившемся, когда ему пришлось упасть на знаменитое брюхо, при обычных обстоятельствах охарактеризовал бы эту сцену как тошнотворное тисканье.

В просторной комнате все еще было тихо и пахло порохом после выстрелов. Однако спустя секунду обладающий острым слухом Г. М. резко повернулся к мавританской арке, ведущей в кривой, вымощенный плитками коридор, откуда появился Альварес.

Теперь по нему бесшумно шла арабская девушка в сером бурнусе с плоским квадратным верхом, похожим на шапку университетского профессора. Лицо под темными влажными глазами прикрывала чадра, украшенная черным кружевом. В руке она держала серебряный поднос с медным кувшином горячей воды, коробкой с хирургической марлей, пластырем, аптечными пузырьками, ножницами и другими предметами.

Поняв, что девушка исполняет миссию сестры милосердия, Г. М. посмотрел в другую сторону от ринга. Альварес, соскользнув на пол, сел, прислонившись спиной к стене и мечтательно покуривая сигарету.

— Послушайте! — обратился к нему великий человек тоном пристыженного утенка Доналда. — Я не, мог вам сказать, так как судил этот чертов боксерский матч, но кивал вам, хотя для вас это вряд ли что-то значило. Сынок, пуля не задела ваше легкое, иначе вы не могли бы говорить так громко. — Облегчив душу, Г. М. продолжал более строго: — Тем не менее у вас скверное внутреннее кровотечение. Вас отправят в больницу, как только я найду теле… Эй! Вы не слушаете меня? О чем вы думаете?

Альварес, глубоко затянувшись сигаретой, закашлялся, выпуская дым.

— Я думаю о рыцаре из Ла-Манчи, — с горечью ответил он. — О том, как он мечтал о великих подвигах, но все над ним смеялись.

— Вот как? Тогда позвольте задать вам вопрос, — сказал Г. М. — На чьей стороне были бы вы — тех ослов, которые смеялись над ним, или отважного старого Дон Кихота?

— Дело не совсем в этом. Даже его Дульсинея…

— Ну, вашу вы скоро увидите. Ради бога, перестаньте ныть! Могу я что-нибудь для вас сделать?

Правая рука Альвареса, подносившая сигарету ко рту, застыла в воздухе.

— Да, — кивнул он, выпрямившись. — Благодаря Биллу мы поймали Колльера без стрельбы. Колльер, будучи самодовольным болваном, полагал, что это место полно его людьми, а не моими. Я должен найти Переса, а сил у меня осталось не так много, как вам кажется. Пожалуйста, поднимитесь на штабель и несколько раз крикните «Перес!» так громко, как только можете. Я через минуту к вам присоединюсь — хочу поздравить его.

— Вы останетесь на прежнем месте, сынок. Понятно?

Несмотря на мешающее брюхо, Г. М. снова полез на штабель.

Билл лежал на спине в центре ковра, прикрыв рукой глаза. Его лицо распухло, однако более серьезными оказались ушибы на теле.

Пола яростно спорила по-французски с арабской девушкой, из-за чисто истерической ревности не позволяя ей притрагиваться к Биллу.

— Пожалуйста, мадам, — тихим приятным голосом умоляла девушка. — Я прошу вас потому, что у вас дрожат руки. Посмотрите на них. А теперь посмотрите сюда! Рана над бровью не широкая и не глубокая. — Плеснула вода. — Мы промоем ее и добавим антисептик, чтобы не было заражения…

— Ой! Полегче!

— Илия не сделает вам больно, сэр. — Арабская девушка говорила на почти безупречном французском; ее чадра шевелилась при каждом слове. — Теперь приклеим пластырь… — Щелкнули ножницы. — И смажем целебным лосьоном, чтобы уменьшить боль…

— Ладно. — Пола нехотя поднялась с колен.

Г. М. так громко завопил «Перес! Перес!», что его, вероятно, слышно было на улице. Пола, повернувшись и увидев его, зарыдала у него на плече.

Этого следовало ожидать. С Г. М. постоянно проделывали такое даже абсолютно незнакомые женщины. Но он снова был застигнут врасплох.

— Боже всемогущий! — простонал Г. М., подняв глаза к потолку и разводя руками, дабы все видели, что он не имеет к этому отношения. — Пожалейте старика, куколка! У меня кошмарное давление! Альварес нарочно пытался снести мне башку пулей 45-го калибра, и мне пришлось хлопнуться на живот, который…

Слова Полы звучали более-менее членораздельно, хотя могли озадачить постороннего. Она каялась в собственной злобе и несправедливости. Хотя Билл надевает этот нелепый плащ и коническую шляпу, возясь с автомобилем, и шокирует бедного старого мистера Сент-Джона, ругая на чем свет стоит Мильтона,[105] Троллопа[106] и Шоу, она очень любит его. Но пару раз ей в голову приходили нелояльные мысли, будто Билл недостаточно агрессивен. А он тем временем нокаутировал чемпионов мира, обводил вокруг пальца поджигателей войны и стучал кулаком по столу…

Альварес поднялся на штабель и подошел к Биллу, который сидел опустив голову. Арабская девушка смазывала лосьоном его грудь и плечи.

— Спасибо, старина.

Девушка, взяв у Альвареса сигарету и зажигалку, вставила сигарету в рот Билла, зажгла ее и вернула зажигалку. Ее темные глаза смотрели на Билла с нескрываемым восхищением, и можно было лишь радоваться, что Пола этого не видит.

— Это был великолепный бой, Билл.

— Нет. — Билл выпустил облачко дыма и покачал головой. — Ты знаешь, что это не так. Ты уложил бы его за полминуты.

— Тем не менее, — заметил Альварес, — я сегодня говорил Морин, что ты сможешь сделать это за один раунд.

— Этот тип настолько самоуверен, — сказал Билл, — что думал, будто может справиться с каждым. Конечно, в рубашке и пиджаке он казался натренированным. К тому же нас загипнотизировал отчет Марка Хэммонда.

Каждый раз, когда Билл собирался заговорить, арабская девушка вынимала сигарету у него изо рта. Билл сначала хмурился, потом улыбнулся.

— Впрочем, Марк вполне честен, — продолжал он. — Ему кажется, что любой американский боксер опасен до семидесяти лет. Но Колльера хватило только на сорок пять секунд — потом он выдохся. Хотя его удары по телу оказались тяжелее, чем я думал. — Билл поднял и обследовал свою правую руку. — Это мой единственный козырь. Колльер постоянно прикрывал подбородок левой рукой. Я с трудом выбрал момент.

В коридоре послышались тяжелые шаги, и в комнату вошел невысокий коренастый мужчина в белых шлеме и поясе. Это был исполняющий обязанности коменданта Перес. Вскочив на штабель, он присел на корточки рядом с Альваресом.

— Вы ранены, комендант!.. — заговорил он по-испански.

— Это не важно. Мы поймали его, — ответил Альварес по-французски, чтобы его поняли все. — Эта свинья Колльер лежит на полу между коврами и сервантом. Мистер Бентли…

Смуглое лицо Переса осветила улыбка.

— Мы все видели, — сказал он. — Изумительный бокс! Месье Альварес, мы уже нашли фальшивое окно.

— Какое фальшивое окно?

— Разве полковник Дюрок не говорил вам о нем? Оно там. — Исполняющий обязанности коменданта кивнул в сторону арочного окна с красными стеклами слева от второго серванта, над которым на металлическом карнизе висели темно-красные халаты, кривой ятаган, кинжал в голубых ножнах и мавританский боевой молот. — Понимаете, — продолжал Перес, — прежде всего мы измерили ширину стены. Вроде бы она снаружи обращена к саду. Но стена оказалась слишком толстой, а на наружном окне шпингалет с неправильной стороны. Между стенами есть свободное пространство, по которому наш человек мог спуститься в канализационную трубу и сбежать. — Перес вздохнул. — К счастью, — добавил он, — ручка с этой стороны заржавела и с трудом поворачивается. И все же мы установили охрану снаружи. Слава Пресвятой Деве, она нам не понадобилась.

— Ну что, куколка? — мягко осведомился Г. М. — Вам полегчало?

Пола украдкой вытерла слезы и повернулась. Арабская девушка тут же прекратила втирать лосьон в грудь Билла, вынула у него изо рта сигарету и принялась собирать свои материалы.

— Я… прошу прощения, — тихо сказала Пола, опустив голову. — Я часто бываю глупой.

— Глупой? — отозвалась девушка, бросив быстрый взгляд на Билла. — Хорошо бы все женщины были такими глупыми, как вы, мадам.

— Меня зовут Пола Бентли. — Пола говорила по-французски, как и остальные. — А вас?

— Я Илия, — печально промолвила девушка, — жена Али.

Группа сразу насторожилась.

— Я здесь не только для того, — продолжала Илия, — чтобы позаботиться об этом пострадавшем джентльмене, но и чтобы умолять вас не отдавать Али и его четырех сообщников под суд Мендубии. Это очень справедливый суд, — добавила она, вздрогнув, — но они бы предпочли предстать перед самим Шайтаном. Я прошу об этом не потому, что люблю Али, — я его ненавижу, — а чтобы пролить бальзам на собственные раны. Вы очень добрый человек, — девушка внезапно устремила темные глаза на смущенного Г. М., — хотя будете отрицать это до последнего вздоха. Вы имеете огромное влияние на комиссара. Я клянусь, что Али всего четыре раза видел Колльера и ни разу — Железного Сундука.

Она опустила голову и скрестила руки на груди.

— Не знаю, что и сказать, — проворчал Г. М. — Вы можете это сделать?

— Трудность в том… — начал Альварес.

Но его прервали.

— Смотрите! — крикнул все еще сидящий на корточках Перес, указывая на красное окно.

Они вновь увидели человека, называвшего себя Грегором Вихокеном Колльером.

Он пришел в сознание быстрее, чем они думали, потихоньку подобрал с серванта пиджак и рубашку и надел их, а потом с трудом подполз, двигаясь за штабелем ковров, к окну.

Словно по волшебству, они увидели Колльера стоящим на подоконнике. Его левая рука вцепилась в скрытый под халатами карниз, а правая пыталась повернуть ржавую медную ручку, открывающую окно.

— Комендант, нам остается только одно, не так ли? — осведомился Перес.

— Да!

Покуда Колльер, стоя на фоне красных стекол как огромный белый слизняк, яростно дергал ручку, исполняющий обязанности коменданта махнул рукой в сторону левой стороны стены позади него.

— Гарсия! — скомандовал он.

В стене открылось на петлях потайное отверстие.

Та-та-та-та! — затарахтел автомат, посылая через комнату град пуль.

— Ложитесь! — крикнул Перес. — Приказываю всем лечь лицом вниз!

Пола и арабская девушка тут же выполнили указание. Даже сэр Генри Мерривейл снова плюхнулся на живот, в ущерб своему достоинству. Но Билл, находившийся за линией огня, остался сидеть. Альварес, приподнявшись на локте, и Перес, сидя на корточках, с отчаянием видели, что угол огня слишком широк, а повернуть автомат Гарсия не мог.

Пули рисовали вертикальную нисходящую линию отверстий в камне справа от окна, разбрасывая облака штукатурки, но разбив лишь одну стеклянную панель. Повернув окровавленное лицо, Колльер ухмыльнулся и продолжил попытки открыть окно.

Рука Переса снова взметнулась, на сей раз в направлении правой стороны стены сзади. Открылось еще одно потайное отверстие, и затарахтел второй автомат.

Теперь угол был верным. Первая же пуля угодила в правый бок Колльера, почти отбросив его от окна. Он ухватился правой рукой за карниз, а левой вцепился в ручку. Халаты и кинжал закачались. Ятаган ударился о стекло и отлетел назад, упав на ковер.

Одежда Колльера развевалась от града пуль, последняя из которых пролетела в дюйме от головы Билла. Но ему наконец удалось повернуть ручку левой рукой и распахнуть окно.

Перес махнул рукой над головой, прокричав очередное имя.

Та-та-та — затарахтел третий автомат, к которому присоединился первый, со свежей обоймой. Мавританский молот сорвался с карниза и чисто случайно приземлился поперек ятагана. Изумленному взору Альвареса представился сверкающий на ковре рисунок серпа и молота.

Та-та-та-та… Две линии огня соединились в правой стороне спины Колльера. Отпустив карниз, он сорвался с подоконника и упал на ковер лицом вниз. Спустя мгновение Колльер дернулся в предсмертной агонии и застыл навсегда. На «серп и молот» хлынула кровь.

Глава 18

Утренний воздух, теплый и солнечный, веял над Танжером так же мягко, как над Парижем.

— Вы имеете в виду, сэр Генри, что ожидается нечто более худшее?

— Гораздо худшее, девочка моя. Если я не ошибаюсь, величайшее событие произойдет сегодня вечером. Видите, насколько я откровенен?

— Значит, тут какая-то хитрость, — заявила Морин Холмс. — Что может произойти, когда Колльер мертв, а в газетах не сообщают ничего важного ни о нем, ни даже о Железном Сундуке?

— А вы не забыли, что личность Железного Сундука все еще неизвестна? — отозвался Г. М.

Внезапно он вытянул шею и посмотрел сквозь стекло, убеждаясь, что его портшез с носильщиками находится внутри помещения и в полной безопасности. На улице они собрали такую толпу, что тактичный полицейский предложил спрятать транспортное средство.

Откровенно говоря, Г. М. понятия не имел, где находится.

Он знал, что сидит за железным столиком под навесом на обширной площади, которая походила бы на площадь французского провинциального города, если бы дома были серыми, а не белыми или светло-коричневыми. Три улицы спускались от площади вниз, а еще три поднимались наверх. Справа от Г. М. по другую сторону улицы высилось внушительного вида здание с подстриженной лужайкой и рядом деревьев впереди.

Г. М. также знал, что на столике стоят три чашки черного кофе. Напротив него сидела Морин Холмс в фиолетовом платье и такого же цвета туфлях. Ее бледное лицо успело загореть, что придавало теплый блеск зеленым глазам и черным волосам. С другой стороны поместилась Пола в обычном белом шелковом платье без рукавов и ярких сандалиях. Одежда Морин казалась ей чересчур броской.

Обе старательно избегали темы Железного Сундука.

— Прошлой ночью… — неуверенно начала Пола.

— Наверное, это было ужасно. — Морин положила руку ей на плечо. — Я бы не могла вынести такое. Эти пули…

— Против пуль я особо не возражала. — Пола задумчиво приподняла бровь. — Мне они даже нравились, хотя ничто бы меня не заставило взглянуть потом на тело Колльера. — Она вздрогнула. — Нет, я имею в виду схватку, когда этот жуткий волосатый рыжий робот колотил Билла. А когда Билл его нокаутировал, я, как последняя дура, устроила истерику, сама не знаю почему.

— Но это вполне естественно, — возразила Морин. — Как Билл сейчас?

— Неплохо. Он в отеле — почти не может двигаться, поэтому лежит в постели и читает «Задига».[107] — Пола зевнула. — Становится жарко. Пожалуй, я вернусь в номер и вздремну.

— Хуан также был чудесен, не так ли?

— Да, дорогая. Они оба были чудесными, хотя и вели себя глупо. И все же, — задумчиво добавила Пола, — я предпочитаю, чтобы они оставались такими, как есть. А как сейчас Хуан?

Морин посмотрела на часы:

— Через пятнадцать минут я пойду в лечебницу доктора Макфейла навестить его. Я просто влюблена в доктора! А вы?

— Влюблена? — переспросила мыслящая буквально Пола. — Нет. Конечно, он очень славный…

— Я имею в виду, — быстро объяснила Морин, — что у него голова как у Цезаря. Кажется, древние римляне красили свои бюсты, чтобы они выглядели живее…

— Конечно, — мрачно проворчал Г. М. — А хорошо раскрашенный бюст…

Но Морин не слышала его.

— Глаза они делали голубыми, щеки — румяными, а волосы — светлыми. Доктор Макфейл как раз такой. Он не позволяет мне слишком часто навещать Хуана — говорит, что ему нужен покой.

— Это верно, — согласилась Пола.

— Хуан пострадал не так уж сильно, только напрасно так долго не обращал внимания на рану в груди. Доктор Макфейл винит в этом сэра Генри.

Лицо Г. М. приобрело цвет спелого баклажана.

— Прекрасно! — обратился он к площади в целом. — Вот она, благодарность! Если все идет как надо, это просто удача. А если что-то не так, виноват я. Клянусь панталонами моей тетушки, это уже чересчур!

Обе девушки виновато повернулись к нему. Испугавшись, что они станут публично суетиться над ним, Г. М. посмотрел на них как лев на тушу антилопы, и обе красавицы будто приросли к своим стульям.

— Кто выполнил всю работу в этом деле? — Положив на стол черчиллианский котелок, Г. М. продемонстрировал внутренний карман пиджака, набитый бумагами. — В конце этого месяца я пришлю счет за телеграммы, который потрясет даже Дюрока. Вот ответ на одну из них, который я получил вчера и о котором забыл рассказать полковнику. Это по поводу женщины из Мадрида.

— Какой женщины? — с интересом спросила Пола.

— Неужели вы не помните? Одна крупная и сильная женщина пыталась отобрать железный сундук у его хозяина.

— Да! — кивнула Морин, держащая в голове содержание своей записной книжки.

— Когда он собирался выстрелить, она вильнула бедрами, но не в ту сторону и получила пулю в одно из них. Но дело в том, что она уверяет, будто видела Железного Сундука. Он был лысый и с усами.

— Лысый? С усами? — одновременно воскликнули Морин и Пола.

— А вот еще одна телеграмма, — продолжал Г. М. тоном мученика, — о полицейском, который каждый месяц получает такую пенсию, как будто… — Он фыркнул и разорвал обе телеграммы. — Интересно, что я получу за свои труды?

— Но, согласно моим записям, — запротестовала Морин, — Железный Сундук всегда носил шляпу. Как же испанская женщина может утверждать, что он лысый?

Г. М. нахлобучил котелок и усмехнулся.

— Смотрите, девочка моя. Разве вы не можете утверждать, что у меня на башке нет ни единого волоска? Кроме, конечно… — Он снова усмехнулся.

Голос Полы был таким робким, что Г. М. не заметил ловушки.

— Между прочим, они поймали этого Али и его четырех сообщников?

— Поймали, куколка. За исключением того, которого ваш муж сбил с апельсинового дерева, — его уже ловить незачем. Я наконец разобрался в этой истории с Мендубией. Так называют арабский суд. Если араба арестовывают, его допрашивает обычная танжерская полиция. Но если против него собирают достаточно доказательств, его передают Мендубии. Это справедливый суд, как сказала прошлой ночью бедная арабская девушка, но милосердия от него ждать не приходится. Так что Али и его сообщники действительно предпочли бы предстать перед парнем, чье имя я не хочу называть, так как наверняка произнесу его неправильно. Короче говоря, перед дьяволом. — Лицо Г. М. стало суровым, как у английского судьи, обсуждающего юридические процедуры других стран. — Боюсь, куколка, в этом городе в ближайшем будущем произойдет фокус-покус.

— Расскажите, сэр Генри! — взмолилась Пола, поставив локти на стол и глядя ему в глаза. — Особенно о бедной арабской девушке.

Г. М. мрачно покачал головой:

— Дюрок говорит, что Мендубия жаждет допросить арабского мошенника, которого они именуют Отцом Зла. Танжерская полиция выследила его и готова арестовать. Меня бы не удивило, если бы Дюрок заключил сделку с главой Мендубии. В благодарность за передачу им Отца Зла они приговорят Али и компанию к небольшим срокам. Конечно, бедную молодую жену Али немедленно освободят при условии, что она больше никогда не увидится с мужем. Вы меня понимаете, куколка?

— Отлично понимаю. — Пола обменялась взглядом с Морин.

— Право, сэр Генри! — воскликнула Морин с присущей ей прямотой. — Вы же говорили, что истории о вас и этих ужасных женщинах ложь от начала до конца! Тем более в вашем возрасте…

— Ну, в конце концов, почему бы и нет? — улыбнулась широко мыслящая Пола.

— Я не знаю, о чем вы! — Сэр Генри устремил на них изумленный и негодующий взгляд, который обманул бы и его родную мать. — Я веду безупречную жизнь, пытаясь быть лучом света в темном царстве, но, если где-то происходит хотя бы малейший фокус-покус, все говорят: «Опять этот старик!»

— А разве это не так? — серьезно спросила Морин.

— Нет! Я бедный беззащитный старикан, которого обводят вокруг пальца. Я подчас и не знаю, где я был, а тем более куда я иду. Черт возьми, я даже не знаю, где мы сейчас! — Он привстал и вытянул шею. — Кстати, где мы?

— На плас де Франс, — ответила Пола.

— Что?!

— Разве вы не знали? Здание с другой стороны улицы — французское консульство.

Глаза «беззащитного старикана» злобно блеснули.

— Это площадь, которую никто не может переходить ни при каких обстоятельствах?

— Ну, я об этом не думала до ваших слов вчера вечером. Но это правда.

— Хм! — произнес великий человек, поправляя шляпу и застегивая пиджак. — Я сейчас вернусь.

Выпятив брюхо, он направился мимо столиков к краю террасы. Ни один автомобиль и даже велосипед не двигался по сонной плас де Франс.

Уличный регулировщик дремал со свистком во рту на переходе через бульвар Пастера. Два бизнесмена шли по рю дю Фес в сторону площади. Французская няня толкала перед собой коляску по тротуару милю консульства. Подумав, Г. М. решил, что лучше всего перейти площадь наискосок к двери бара «Синтра».

— Хм! — повторил он и величавой походкой двинулся через плас де Франс.

Очевидно, этот поступок был настолько ужасен, что парализовал всех его свидетелей.

Регулировщик, выпучив глаза, застыл, не вынимая изо рта свисток. Французская няня ненароком выпустила из рук коляску и побежала за ней. Подвыпивший клерк, выйдя из «Синтры», протер глаза и метнулся назад в бар.

Позднее Пола утверждала, что Г. М. перешел бы половину площади, если бы его невольно не подвел официант из их же кафе. Выйдя на террасу с подносом, полным кофейных чашек и бокалов с кофе глясе, официант при виде ужасного зрелища рухнул на пол, уронив поднос.

Чары развеялись, и на площадь обрушился Ниагарский водопад.

Если Г. М. воображал, будто слышал много полицейских свистков той ночью, когда они пытались поймать Колльера на рю Уоллер, то теперь он должен был отвергнуть эту мысль. Свистки раздавались отовсюду, а полицейские появлялись из ниоткуда — их было не менее полусотни, — заполняя площадь и окружая виновного.

Они кричали на трех языках, дули в свистки и размахивали руками. Г. М. огрызался по-английски и по-французски. Любопытно, что два бизнесмена, шедшие по рю де Фес, повернулись и помчались в обратном направлении. Г. М. предъявил какой-то голубоватый предмет и продемонстрировал фотографию. Крики сменились мертвой тишиной, в которой прозвучал зычный голос, провозгласивший по-французски:

— Да ведь это сам старый добряк!

Полицейские шагнули назад и отдали честь. По сигналу свистка они выстроились в два ряда, поместив Г. М. между передней парой, как командира, и повели его назад к кафе, откуда он только что вышел.

Г. М. с довольным видом повернулся и поднял руку. Полицейские отсалютовали в ответ.

— Спасибо, ребята, — поблагодарил Г. М. — Хотите выпить?

Улыбаясь, служители закона отклонили предложение на трех языках, поскольку находились на дежурстве. Г. М. сел на прежнее место под аплодисменты с соседних столиков.

Пола давилась от смеха. Морин выглядела обеспокоенной.

— Что это было? — спросила она.

— Обман, как и все остальное. — Г. М. сердито нахмурился. — Никакого закона Карла Великого, никакого тайного общества, никакого удара молнии. Посмотрите! — Он вытянул руку, медленно водя ею по кругу. — Рю Ансенар, бульвар Пастера, рю… забыл название… рю де Фес, рю Бельжик, рю дю Статю. Попробуйте перейти площадь, когда автомобили несутся через нее со всех улиц, так как это кратчайший путь к Жемчужным воротам! Думаю, здесь и водители постоянно ломают машины и попадают в больницы. Но почему теперь? Ведь нет ни одной…

С рю Бельжик на площадь, точно ракета, вынырнул розовый «бьюик», собираясь повернуть на бульвар Пастера. Регулировщик на сей раз решил воспользоваться свистком да еще поднял жезл, призывая остановиться.

Как «бьюику» удалось это сделать, не толкнув полицейского на автомат для попкорна, стоящий в пятнадцати футах от него, казалось настоящим чудом. Тормоза заскрипели, а из окошка высунулись большая шляпа и пышные усы толстого итальянца.

— Scusa,[108] — извинился водитель на языке Данте.

Полицейский окинул невозмутимым взглядом просторную площадь, где не шевельнулась даже собака. Снова свистнув, он подал знак розовому «бьюику», который сразу же исчез на бульваре Пастера.

Г. М. стукнул кулаком по столу.

— Все это вранье! — настаивал он. — Я знал это раньше, а теперь могу это доказать. Почему я разглагольствую о Карле Великом и молниях, когда для меня есть настоящая работа? Например, когда я вчера в своем великолепном одеянии плавал в лодке по гавани…

— Второй раз я слышу, как вы упоминаете о плавании в лодке по гавани, — прервала Морин. — Что это значит?

— Хм! — произнес Г. М. и закрыл один глаз.

— Хуже этого человека я никого не встречала! — шепнула Пола. — Помяните мое слово, Морин: арабская девушка его отравит… В гавани нет ничего, — добавила она в полный голос, — кроме маленького грузо-пассажирского корабля «Валенсия». Мы с Биллом видели его позавчера вечером с башни, где пили мятный чай. А следующее судно не прибудет из Гибралтара, пока…

— Погодите! — остановил ее Г. М. — Вы должны понять…

В этот момент толстая женщина в блестящем черном платье, с лицом, щедро покрытым слоями пудры, туши для ресниц и губной помады, опустилась на край стула Г. М., попыталась подвинуть его массивным задом и оглушительно завопила ему в ухо:

— Ха-ха-ха! Вы, должно быть, большой пьяница. Но вы есть английский лорд, и я хотеть с вами говорить.

Бывали эпизоды, когда даже самый доброжелательный хроникер не мог охарактеризовать поведение Г. М. иначе как прискорбное. С некоторыми леди, даже весьма сомнительной репутации, он мог быть самой галантностью, с другими же, которые казались ему неженственными, он вел себя, откровенно говоря, по-хамски.

Слегка приподнявшись, Г. М. использовал свой мощный зад как таран, толкнув Илону Щербацкую в бедро, сбросив ее со стула и заставив приземлиться на пол в сидячем положении, после чего злобно уставился на нее поверх очков.

— Вы чертова зануда, — сказал он. — Но вы не есть р-р-рус-ская графиня, и гореть мне в аду, если я хотеть говорить с вами.

Илона, с которой всегда обращались крайне почтительно (главным образом из-за ее денег), была так изумлена и взбешена, что осталась молча сидеть на полу. Сегодня на ней была черная шляпа, украшенная фигуркой белого какаду, с чьего красного клюва свисал колокольчик, позвякивающий при каждом ее движении.

— Марк! — потребовала она наконец. — Вы поднять меня отсюда и принести мне стул.

Никто не обратил внимания на появление ее и Хэммонда. Последний, в консервативном коричневом костюме и коричневой шляпе, был окружен аурой джина. Его рот кривился в мрачной усмешке. Одним мощным рывком он поставил Илону на ноги.

— Боюсь, — промолвил Хэммонд, — что все стулья заняты.

— Тогда вы принести мне один оттуда… — Она окинула презрительным взглядом террасу.

— В один прекрасный день, Илона, — вежливо сказал Хэммонд, — ваша репутация добродушной женщины исчезнет вместе с остальными мифами о ваших достоинствах. Тогда никто не станет вас терпеть.

Но Илона ничего не слышала. Внезапно заметив Полу и Морин, она снова завизжала, раскрыла объятия и подскочила к ним с явным намерением испачкать обеих губной помадой.

— Нет, дорогая, — сказала Пола угрожающе мягким голосом.

Следует повторить, что Илона Щербацкая отнюдь не была глупой. Она застыла с озадаченным видом, не зная, что легкомысленная Пола, которая всегда говорила о ней только хорошее, услышала от Билла, в свою очередь узнавшего об этом от Г. М. через полковника Дюрока, о некоторых словах, произнесенных вчера в магазине портного.

Пола повела плечами, в точности имитируя Илону.

— Ах, этот Билл! — воскликнула она. — Он англичанин. Он не amoreux. Когда он учить меня стрелять из пистолет, то не делать мне приятные комплименты и не трогать меня здесь, здесь и здесь. — Затем Пола добавила обычным голосом: — Значит, вы учились стрелять из пистолета? Кто бы мог подумать! Почему не альпинизму?

— Assez, assez![109] — взвизгнула Илона, трагически подняв руку. — Я вас прощать. Увы, я прощать всех! Это моя слабость. Кроме того, вы англичанка, а все англичане холодные.

— Вы действительно так думаете? — осведомилась Пола. Ее тон вновь изменился. — Ah, un francais! Quel amant! Он всегда искать женская компания! Он не ходить в клубы и не напиваться! Ему неуютно со свой пол… Будь у меня муж, который никогда бы не ходил в клуб и не выпивал с друзьями-мужчинами, — заявила Пола, будучи англичанкой до мозга костей, — я бы отлично знала, что он ни на что не годен! Что вам известно о настоящей любви, вы, старая гарпия?

— Я прощать вас! — повторила Илона. — Это моя слабость. Я р-р-рус… — Она оборвалась на полуслове, что-то вспомнив, и посмотрела на угрюмого Г. М. — Этот большой пьяница заявить, что я нет. Я спрашивать его — почему?

Хэммонд бросил на Илону сердитый взгляд, пытаясь заставить ее умолкнуть. Но оба с любопытством смотрели на Г. М., словно вспоминая, что где-то видели его раньше, но не узнавая в нем пророка Хасана эль-Мулика.

— Я оскорблена! — настаивала Илона. — Почему вы так говорить?

— Мэм, — проворчал Г. М., — ваш акцент настолько универсален, что не позволяет судить о вашем происхождении. Вы можете быть даже русской, хотя я думаю, что вы из Венгрии.

— Я графиня Щербацкая, жена граф Щербацкий!

— Очень может быть, — кивнул Г. М. — Но в ужасно скучном романе ужасно скучного писателя по фамилии Толстой — он называется «Анна Каренина» — фигурирует старуха аристократка, княгиня Щербацкая. Может быть, автор выдумал ее, может быть, ваш муж происходит из древнего рода, а может быть, Марк Твен открыл «Книгу пэров» Берка[110] и обнаружил в ней герцога Бриджуотерского.[111] Хотите маленькое пари?

Илона застыла, утратив дар речи.

— Так я и знала! — воскликнула Пола. — Я говорила Биллу, что ее титул — фальшивый.

— Меня уже много лет интересовало, когда кто-нибудь это поймет, — мрачно заметил Хэммонд. — Хотя я не могу согласиться с вашим мнением о Толстом. — Он посмотрел на Илону. — Боюсь, леди пребывает в не слишком благоприятном настроении. Поймать вам такси, Илона?

Но она не обращала на него внимания, топая ногами в такт звяканью колокольчика и угрожающе приблизив лицо к лицу Г. М.

— Я должна знать, что происходить! — взвизгнула Илона. — Я должна быть au fait — vous avez compris?[112] — иначе я умру! Да, умру прямо здесь! Мне только известно… — следует напомнить, что в Танжере нельзя зажечь спичку так, чтобы кто-нибудь об этом не узнал, — что Билл Бентли нокаутировать Колльер в первый раунд и что потом они застрелить Колльер. Теперь скажите, что вы еще знать.

— Мэм, — отозвался Г. М., — я не сказал бы вам, даже если бы вы умерли на этом тротуаре. Тут есть подходящее место, — с надеждой добавил он.

— Нет? — Илона драматически выпрямилась. — Тогда я сказать вам, что вы не знать! По весь Танжер ходить слух, что этот преступник, Железный Сундук, на самом деле женщина!

— Что за… — начала Морин, широко открыв зеленые глаза.

Но Пола, чье добродушие полностью восстановилось, хихикнула и заставила ее умолкнуть.

— Женщина! — повторила Илона с театральным жестом.

Она боком выскочила на мостовую, вскинув руки, как статуя Свободы, и крича: «Такси!» При этом ее едва не сбило такси «ситроен», чудом успевшее затормозить. Со стороны рю Бельжик выехал джип и, не снижая скорости, свернул на площадь.

Илона прыгнула в такси. Джип остановился в нескольких дюймах от «ситроена», который поехал по рю дю Статю. Хэммонд зашагал в противоположном направлении в поисках джина.

Из джипа вылез полковник Дюрок, за которым последовал водитель. Вид у полковника был такой, словно он мог в любой момент отправить на виселицу всех присутствующих. Подойдя к столику сэра Генри Мерривейла, он шепнул ему на ухо:

— Предлагаю ленч и совещание. С меня хватит намеков. Что произойдет этой ночью?

Г. М. пригнул голову полковника, чтобы никто не услышал его ответный шепот:

— Может быть, немногое. Но Железный Сундук собственной персоной попытается ограбить «Бернштейна и компанию».

Тут Пола и Морин поднялись, собираясь уходить. Г. М. и полковник направились в ресторан «Чиро» на рю Рафаэль для ленча, длившегося более четырех часов.

Тени Старых гор над древней, наполовину высохшей рекой и франко-испанскими виллами становились все длиннее.

За ленчем Г. М. изложил Дюроку ровно половину — не более — своего плана. Решив оставаться старым маэстро, чего бы это ему ни стоило, он намеревался осуществить все прочее лично.

— Значит, вы клянетесь, что это произойдет? — осведомился полковник, барабаня по столу.

— Нет-нет! Это может произойти сегодня, завтра или через неделю после Троицы. Но, судя по характеру Железного Сундука, это случится ближайшей ночью. Что вас беспокоит?

Дюрок сдвинул над голубыми проницательными глазами косматые брови.

— Скажу откровенно — я боюсь фокуса-покуса.

— Знаете, полковник, — заметил Г. М., — вы хорошо усвоили английские идиомы.

— Un petit peu, peut-etre,[113] — отозвался польщенный Дюрок. — Я пробыл в британской армии не меньше, чем в бельгийской. Правда, выражения, которые я там усвоил, слишком неприличны, чтобы произносить их в обществе. Но я также читал ваших великих поэтов — Шекспира и других.

— Я имею в виду, — настаивал Г. М., — что в последнее время вы использовали несколько жутких английских фраз, и будь я проклят, если знаю, где вы их подцепили…

— Неужели не знаете? — спросил удивленный полковник. — Ну, не важно. Но повторяю: я слишком много слышал о старшем инспекторе Мастерсе. Вы всегда пытаетесь его одурачить. Вот я и думаю, не хотите ли вы проделать то же самое со мной?

— Слушайте! — сказал Г. М. — Когда вы и ваши люди устроили рейд в определенное место дома 40-бис на Маршан прошлой ночью, вы нашли алмазы или нет? Нашли! Ваши копы застрелили Колльера или нет? Застрелили? И… — Г. М. потянулся к пачке газет на соседнем столике, — разве пресса не превозносит вас как детектива, равного Лекоку, Рультабилю и Арсену Люпену,[114] вместе взятым? Зачем же мне вас дурачить?

— Ну-у, — протянул полковник. — Когда вы объяснили мне трюки с исчезновением, я и сам сделал вывод, кто настоящий преступник… Ладно, мы попробуем применить ваш план.

Они вышли из ресторана. Полковник Дюрок уехал в своем джипе, слушая радио, а Г. М., как ни странно, отправился пешком с очередной таинственной миссией в Казбу и другие места.

Электрические фонари Нового города светили все ярче; фонари Старого города, электрические и масляные, один за другим зажигались на склоне холма. Литл-Сокко пробуждалась, становясь все оживленнее. За оконными занавесями колеса рулетки готовились вращаться, а карты — потихоньку выскальзывать из ботинка.