Иван Сербин
ИДЕАЛЬНОЕ ПРЕСТУПЛЕНИЕ
Пролог
ВОПЛОЩЕНИЕ ЗАМЫСЛА
21 Октября. День
Когда зазвонил телефон, мужчина приподнялся на локте и посмотрел на лежащую рядом женщину. Отходя от любовной истомы, она улыбалась. Ее тело еще хранило напряжение последних судорог оргазма, а тонкие пальцы подрагивали, словно в агонии. У женщины была потрясающая, точеная фигурка. Регулярные посещения тренажерных залов, бассейна и салона красоты делали свое дело. Плоский живот, стройные ноги, подтянутые ягодицы. Определенно, ей было чем гордиться. Летний золотистый загар ровно покрывал тело. Оставалась лишь узенькая светлая полоска на бедрах. И то он полагал, что полоска эта — вовсе не дань приличиям, а желание выглядеть эротичнее.
Телефон зазвонил снова.
— Эй, — мужчина коснулся ее плеча.
— М-м? — с кошачьей вкрадчивостью протянула она, не открывая глаз и не переставая улыбаться.
— Телефон.
— Угу. — Она кивнула.
— Ты не хочешь снять трубку?
Женщина отрицательно качнула головой.
— Как знаешь, конечно, — сказал мужчина. — Но это может оказаться Виталий.
— Ты его боишься? — Она открыла глаза и посмотрела на любовника.
— Не хочу портить с ним отношения. А еще не хочется, чтобы по банку поползли дурные слухи.
— А какое тебе дело до слухов? — Женщина изогнула губы. Получилось очень выразительно. Брезгливо-презрительно. — Хочешь, я могу развестись с мужем и выйти за тебя. Ты станешь президентом банка, и тогда никто не посмеет даже рта раскрыть.
Мужчина поднял правую руку и постучал большим пальцем по безымянному, на котором поблескивало обручальное кольцо.
— Я женат, — напомнил он.
Женщина безразлично дернула загорелым плечом:
— Разведись. Со мной тебе будет лучше. Во всех отношениях. — Она опустила руку и легко коснулась его бедра. — Нам ведь хорошо вместе?
Мужчина серьезно кивнул, но тут же оговорился:
— Не торопи события. Я еще не успел прийти в себя после прошлого раза.
— Это к лучшему. — Она с улыбкой продолжала поглаживать его бедро. — Тебе не нравится?
Телефон зазвонил в третий раз.
— Нравится. — Мужчина мягко отстранил руку, указал в сторону стола, на котором лежал сотовый телефон: — Но трубку лучше все-таки взять. Это может быть твой отец.
Женщина пристально посмотрела на него, спросила не без легкого налета раздражения:
— Что с тобой такое сегодня? Тебе не все равно, кто звонит?
Мужчина пожал плечами и, перевернувшись на спину, забросил руки за голову. Она фыркнула, поднялась с кровати. Ей даже в голову не пришло накинуть халат или рубашку. Женщина держалась независимо-безразлично. Это было безразличие к купленной из каприза вещи. Чувствовалось, что она привыкла иметь то, что хочется. Даже в разговоре с любовником ее голос нет-нет да и становился властным. Она не терпела возражений. Впрочем, это у нее от отца, подумал мужчина, следя за любовницей из-под полуопущенных век. Семейная традиция, подкрепленная большими деньгами.
Женщина прошла к столу, взяла телефон, нажала клавишу.
— Алло, — выдохнула она. — А, это ты. Да, узнала. Слушай, перезвони позже. Я сейчас занята… — Пауза. Женщина закатила глаза, всем своим видом показывая: «Как меня все достало». — Да, сейчас. — Она понизила голос до шепота: — Я на минуту, — и вышла в коридор.
Прислушиваясь к ее приглушенному голосу, мужчина быстро поднялся и на цыпочках прошел к столу. Толстый ковер смягчал шаги, делая их неразличимыми. У стола, на резном мягком стуле, стоял его кейс. Мужчина положил чемоданчик набок, щелкнул замками и откинул крышку. Кейс был почти пуст, если не считать необычной формы ножа с выгнутым серебристым лезвием и… черного капронового чулка. Воровато оглянувшись на дверь, мужчина взял нож и чулок, закрыл крышку кейса и вернулся в кровать. Заходилось бешено сердце. Сколько раз он делал это, а унимать жуткое биение так и не научился. Когда девушка вошла в комнату, мужчина улыбнулся. Несколько напряженно, но она этого не заметила.
Дмитрий Иванов
— Плохо иметь болтливых подруг, — возвестила женщина громко, кладя телефон на стол. Мужчина молчал. — Что ты так смотришь?
Банкирша. Шлюха. Примадонна. Книга 2
— Как? — спросил он, и в голосе его прорезалась легкая хрипотца.
Часть первая Театр теней
— Не знаю. Необычно. — К немалому облегчению мужчины, она расценила эту хрипотцу по-своему: — Продолжим?
Женщина подошла к постели, легла. Надо отдать должное, получилось у нее это вполне грациозно. Он не любил смотреть, как женщины ложатся в постель. В такие моменты они напоминают обычных потаскух. С этой женщиной все было по-другому.
Она протянула руку, но он взял ее за запястье:
— Подожди. Теперь я хочу показать тебе кое-что необычное.
— Да? — Она явно была заинтригована. — Что?
— Увидишь. — Он улыбнулся многозначительно. — Гарантирую, ничего подобного у тебя еще не было.
— В самом деле? Интересно.
— То ли еще будет, — пообещал мужчина. — Повернись-ка на живот.
Глава первая Смерть, ходящая рядом
— Зачем?
Июнь 1999 года. Маньяк
— Повернись.
Девушка, не переставая улыбаться, перевернулась на живот. Ей и в голову не могло прийти, что от него следует ожидать чего-то плохого. Она была слишком уверена в собственной исключительности. Плохое случается с кем-то другим, но не с ней.
Охранная сигнализация сработала в четыре тридцать утра.
Мужчина встал над ней на колени, тело ее оказалось между его ног. Наклонился и поцеловал в шею. Она вздрогнула. Напряжение ожидания само по себе возбуждало, и девушка застонала. Мужчина же скользящим движением сунул руку под подушку, достал чулок и нож, выпрямился. Спокойно, неторопливо и обстоятельно он намотал концы чулка на руки.
Пока милицейский наряд добрался до маленького магазинчика «Интим» в районе Кузнецкого моста, преступника и след простыл. А то, что тут побывал непрошеный гость, подтвердила грубо взломанная дверь черного хода.
В ожидании вызванных по телефону хозяев стражи порядка с детским любопытством разглядывали необычный товар на полках «Интима»: черное кружевное белье, фаллосы-вибраторы, торчащие, словно ракеты на старте, журнальчики с раскоряченными голыми бабами на обложке, инквизиторские маски и плетки, разноцветное ассорти презервативов и прочую фурнитуру, необходимую кому-то для старого, как мир, акта.
— Что это? — спросила девушка.
Розовощекий сержантик тронул пальцем синтетическую женскую грудь, оставленную на прилавке, а потом, осмелев, сжал ее всей пятерней.
— Где?
— Лыткин! — одернул его старший по наряду. — Держи грабки при себе!
— У бедра. Что-то холодное.
Сержантик отскочил в сторону, словно обжегся.
Мужчина опустил взгляд. Это был нож. Он соскользнул по простыне и теперь касался лезвием бедра женщины.
— Да я так… — пробормотал он. — Побаловаться…
— Ничего.
— Нашел время! Ты дома со своей телкой балуйся. А нам тут лишние «пальчики» ни к чему!
Хозяином «Интима» оказался молодой человек довольно интеллигентной наружности. Несмотря на запотевшие от волнения очки, он мгновенно разглядел, что похищена всего одна вещь.
— Я же чувствую…
— Марусю увели, — уверенно заявил он.
— Не понял? — напрягся старший.
Она попыталась повернуть голову, но в эту секунду мужчина привычно и ловко захлестнул ее горло чулком, рванул на себя. Он сидел на жертве верхом, поэтому женщине было очень сложно сопротивляться.
— Ну это мы так ее между собой звали, — пояснил хозяин. — Это такая женщина надувная, из латекса. В полный рост.
В отличие от прочих жертв, она не пыталась оторвать чулок от шеи, — занятие совершенно бесполезное, сжигающее понапрасну драгоценный кислород. Женщина попыталась подняться. Ей даже удалось упереться руками в матрас и выгнуться. Мужчина отклонился назад. По собственному опыту он знал, что скоро жертва потеряет сознание. Однако отметил не без раздражения, что раньше эта процедура проходила у него уверенней. Женщина забилась, и ему с трудом удалось удержаться верхом на ней. Мужчина чувствовал себя ковбоем, принимающим участие в родео. Жертва пыталась сбросить его. И все-таки ему повезло. Женщина рванулась последний раз, особенно сильно, а затем обмякла, ткнулась лицом в подушку.
— Какого назначения?
— Вот и умница, — лихорадочно проговорил мужчина. — Вот и отлично.
— Как это какого? Прямого. Для совершения полового акта.
Он быстро и привычно затянул чулок петлей, затем взял нож и аккуратно перерезал девушке горло. Из-за чулка крови почти не было. Мужчина перехватил нож поудобнее и принялся методично кромсать тело, приговаривая:
Милиционеры пережили легкий шок. Особенно розовощекий сержантик.
— С резиновой бабой? — сказал наконец старший. — Во дают!..
— И отлично. Вот так хорошо. Вот так.
— У каждого свои проблемы, — философски отозвался хозяин «Интима».
Брызги крови летели на дорогие обои, на ковер, на постельное белье, на убийцу.
— Ну, на такое только маньяк способен!..
Тот увлекся своим занятием настолько, что едва не пропустил негромкий звук — щелчок открывающегося замка. Мужчина поднял голову, замер, прислушиваясь. Так и есть. Кто-то входил в квартиру.
Хозяин пожал плечами. Он много чего знал о человеческих странностях, но не дискутировать же об этом с ментами!
Убийца метнулся к двери. Нож он сжимал в скользких от крови пальцах. Мгновение спустя дверь распахнулась, и на пороге появился высокий, атлетично сложенный мужчина в костюме и плаще. Выглядел он встревоженным, а в руке держал пистолет. Заметив распростертое на кровати окровавленное тело женщины, незнакомец сделал шаг вперед. В следующее мгновение притаившийся за дверью убийца ударил его ножом в живот. По дуге, наотмашь. Незнакомец попытался выстрелить, но лезвие ножа, идущее справа налево, вспороло ему живот. Незнакомец попытался зажать рану левой рукой. Убийца же полоснул его по правой. Удар был настолько силен, что рассек ткани и хрящи и срезал большой палец. Пистолет упал на ковер. Незнакомец охнул. И тогда убийца принялся бить его ножом, не особенно заботясь о том, куда попадет. Через несколько секунд неподвижное тело лежало на ковре. Убийца оглянулся. Тяжело дыша, он смотрел на дело своих рук. Закрыв нож, мужчина пошел в ванную. Необходимо было принять душ.
— Нам для полного счастья только еще маньяка не хватало! — вздохнул старший.
Вернувшись через десять минут в комнату, он стал одеваться, придирчиво осматривая костюм.
— Хорошо, что простой вор, — подал голос сержантик, — а не тот, который людей режет.
Через четверть часа мужчина вышел из подъезда. На улице светило солнце, и после сумеречной комнаты он прищурился. Механическим движением поднял воротник шикарного импортного пальто и зашагал к арке, за которой гудела оживленная улица.
— Не радуйся, может, у него это еще впереди, — мрачно заметил старший.
Он как в воду глядел…
Октябрь 1997 года. Несчастные родители
— Похоже, маленькая курва выросла в большую!..
Это были первые слова, которые Станислав Адамович произнес за целый день. Верунчик подняла на мужа глаза, полные слез:
Часть I
— Что ты такое говоришь, Стасик?!
РЕАКЦИЯ НА ЗАМЫСЕЛ
— Так, Верунчик, так! — Станислав Адамович горестно покачал красивой седой головой. — Ты вспомни ее неожиданную поездку в Штаты с этим ее хахалем из МИДа. Его там, наверно, американцы купили со всеми потрохами. Не его первого, как тебе известно. А теперь все открылось. И нашу дочку заодно загребли.
23 Октября. Утро. Скобцов
— Ты хочешь сказать, что она стала иностранной шпионкой? — испуганно спросила Верунчик.
День выдался на редкость погожим. Солнце грело почти по-летнему, разомлевшие воробьи подняли гвалт. Здесь, в центре города, их нахальные голоса перекрывали даже шум машин.
— Да нет же! — раздраженно ответил муж. — Она для этого слишком глупа. Но именно по своей глупости она и ввязалась в какую-то грязную историю. И по всему видно, что это не простая уголовщина.
У вокзала гудела толпа. Двигалась хаотично, непонятно, без всякой видимой логики. Жевали пирожки, чебуреки и беляши, курили, пили пиво, читали газеты. Кто побережливее — тащили, не жалея спины, тюки, чемоданы и сумки. Кто побогаче — нанимали носильщиков. Но таких было мало. Два вокзала, Ярославский и Ленинградский, стоящие в двадцати метрах друг от друга, словно огромное сито, процеживали толпу, деля людей на отъезжающих и остающихся.
— По чему «по всему»?
На путях сонными змеями застыли поезда и электрички. Бормотала мило репродукторная барышня. Вдоль платформ лениво фланировали патрули из местного отделения.
— Да хотя бы по тому, что этим занимается ФСБ. Иначе к нам пришла бы милиция.
Белая «Волга» с казенными номерами прокатилась по узкому проходу между вокзалами и остановилась неподалеку от выхода на платформы.
— Но ведь они ничего такого не сказали…
Сидящий за рулем фасонистый парень в кожаном пальто, отутюженном костюме и при галстуке повернулся к двоим попутчикам, устроившимся на заднем сиденье: таким же молодым, но покрепче, пошире в плечах, с мощными шеями, одетым в свободные спортивные костюмы.
— А что они вообще сказали? — возразил Станислав Адамович.
— Стас, во сколько прибывает поезд? — напряженно спросил «кожаный».
— Что нас срочно вызывают в Москву по поводу нашей дочери. И все! И даже твои слезы их не тронули. В этой конторе знают, как давить на психику!
— Через семь минут, — ответил один из «спортсменов» и посмотрел на часы. — Точнее, уже через шесть.
— Нам? Но ведь мы даже ни о чем не догадываемся!
— А он не мог сойти, не доезжая до Москвы? — поинтересовался прежним тоном «кожаный».
— И ты думаешь, они нам поверили? — Станислав Адамович невесело усмехнулся.
— Тогда почему же, Стасик, нас никто не сопровождает в Москву?
— А ты уверена, что в хвосте самолета не сидит человек, который присматривает за нами?
— Нет, Паша, — покачал головой второй «спортсмен». по-восточному чернявый, смуглый, неулыбчивый. — Не мог. Его наши ребята «пасут». А до этого питерцы вели. Никуда он не денется.
Верунчик невольно сжалась в кресле.
— Ну что, — подал голос Стас, — пора?
Станислав Адамович хотел еще что-то сказать, но сдержался и только тяжело вздохнул. Он не знал за собой никаких провинностей перед государством. Конечно, его кабинет посещали все важные городские начальники. Но, сидя с разинутым ртом в зубоврачебном кресле, они вряд ли могли разболтать Станиславу Адамовичу какие-то важные секреты. Однако далекие предки сибирского дантиста происходили из краковской шляхты, чем Станислав Адамович любил щегольнуть, без надобности вставляя в разговор отдельные польские словечки. Разумеется, времена изменились, но иностранное происхождение не могло не вызвать подозрений у работников ФСБ. Тем более, если дочь обрусевшего поляка натворила что-то серьезное.
«Спортсмены» дружно, как по команде, достали из-под курток «ПМ», буднично дослали патроны в стволы и поставили оружие на предохранители. Затем вернули пистолеты в кобуры.
Да, дочь свою они с Верунчиком упустили. Поверили ее бодрым звонкам из Москвы. Были слепы при редких встречах.
— Нормально, — сообщил. Стас. — Можем идти.
Бог знает, какой дорожкой пошла она на самом деле. А вот теперь выясняется, что кривой. Но не водить же было ее за руку до сорока лет! Она давно уже стала взрослой женщиной, хотя для родителей дети всегда остаются детьми.
В это время вдалеке, где серебристые рельсы сливались с землей, образуя одно сплошное стальное полотно, показался поезд. Он полз медленно, как бы нехотя.
Размышляя об этом, Станислав Адамович еще не знал, что ничего уже нельзя было исправить. Если бы он хоть на секунду мог представить себе, что произошло с его дочерью, он бы взвыл волком от горя и собственного бессилия.
— О-о… — сосредоточенно возвестил Стас. — А вот и наш составчик. Как думаешь, Амирчик, — обратился он к «восточному», — второй вагон в голове или в хвосте?
Апрель 1999 года. Потерявшая память
— С хвоста, — спокойно ответил Амир.
Небо над ней было неестественно белым. Такого она не видала никогда. И только обнаружив на нем тонкую змеящуюся трещинку, она поняла, что это — потолок.
— Под хвостом, — мгновенно откликнулся собеседник и засмеялся.
Потом над ней склонилось улыбающееся женское лицо, и грудной голос произнес:
— Стас, ты — трепло, Стас, — привычно заметил Амир.
— Ну что, подруга? Очухалась?
— Отставить шуточки, — серьезно приказал «кожаный» Паша. — Пошли.
Она не ответила, мучительно вспоминая, где она видела раньше эту милую женщину. Лицо ей было смутно знакомо. С этой женщиной было что-то связано в ее жизни, но что именно, она никак не могла сообразить.
— Ты меня слышишь? — спросила женщина.
— Отставить так отставить, — пробормотал Стас.
— Слышу… — прошептала она.
Все трое выбрались из машины и зашагали к платформе. «Кожаный» Паша впереди, Стас с Амиром чуть поодаль. Все трое старательно делали вид, что незнакомы друг с другом.
Теперь ей стало ясно, что она лежит в больничной палате, а женщина с загипсованной рукой поднялась с соседней койки.
Состав уже «подплывал» к перрону. Отсчет вагонов действительно начинался с хвоста, и троица прибавила шаг. Толпа встречающих волновалась, бурлила, разбиваясь о неприступное безразличие проводниц.
Она тоже попыталась приподняться.
— Машенька, я здесь! Машенька! — вопил счастливо кто-то.
— Лежи, лежи! — сказала женщина. — Тебе пока нельзя вставать. У тебя с головой плохо.
Это было еще мягко сказано. С головой у нее была полная катастрофа. Она не могла вспомнить даже собственного имени. Всю ее предыдущую жизнь словно отрезало. Прошлое отгородилось от нее глухой стеной. Она почувствовала животный страх. А что, если это навсегда?…
— Это какой вагон? Десятый? А седьмой где? — вторили ему.
— Ну мы с тобой, подруга, просто в рубашках родились, — сказала между тем соседка по палате. — Ведь только мы уцелели. Остальные — в клочья… — Женщина осеклась и добавила виновато: — Вообще-то врачи не велели с тобой про это говорить…
— Ты их видел? Видел?
Про что? Ей на мгновение показалось, что она видит обрушивающиеся стены и чувствует нестерпимую боль в голове от страшного удара. Потом наступила ночь… Что это было? Где? Когда? Господи, хотя бы вспомнить свое имя!..
— Вон они.
— Ничего, подруга, — сказала соседка. — Главное — живы остались. А ведь были на волосок от смерти. Попить хочешь?
— Где?
— Да. Дайте, пожалуйста.
— Да вон, в третьем окне.
Женщина опять наклонилась над ней и спросила с тревогой:
Не обращая внимания на реплики встречающих-прибывающих, троица шагала к хвосту поезда. «Кожаный» Паша, с непроницаемо-каменным лицом, гибко лавировал в толпе.
— Ты что, не узнаешь меня?
— Узнаю… — Она попыталась улыбнуться. — Дай водички.
«Спортсмены» же просто разрезали людской поток широкими плечами.
— Лучше сочку вишневого, твоего любимого, — сказала женщина. — Тут тебе муж целую упаковку притащил.
Своего «клиента» они увидели сразу. Худощавый, осунувшийся парень устало брел, увлекаемый толпой, глубоко засунув руки в карманы дорогого импортного пальто. Воротник был поднят, и от этого казалось, что парень старательно втягивает голову в плечи. На лице огромный синяк, переносица заклеена пластырем. Волосы всклокочены.
Вот как, она, оказывается, замужем! Тревога охватывала ее все сильнее. Все слова соседки по палате были для нее пустым звуком.
За спиной парня шли две казенные личности. «Кожаный» жестко поджал губы и шагнул навстречу парню. Тот остановился, словно наткнулся на стену, удивленно взглянул на заступившего ему путь незнакомца и сделал шаг в сторону, намереваясь идти дальше.
Но она ни за что не хотела признаваться, что начисто потеряла память. Нельзя сдаваться. Надо подождать. Ведь она только что вышла из глубокого шока. Память вернется.
— Андрей Данилович! — негромко окликнул Паша.
А что, если нет?…
Парень вздрогнул, поднял взгляд. На лице его отчетливо читалось изумление. Он открыл было рот, чтобы что-то спросить, но в следующую секунду «спортсмены» и «казенные» дружно и жестко навалились, опрокинули его на заплеванный, грязный асфальт, выворачивая руки за спину и защелкивая на запястьях наручники. Народ останавливался, оборачивался, привлеченный необычным зрелищем.
— Проходите, товарищи, проходите, — строго командовал Паша. — Не задерживайтесь.
Июнь 1999 года. Маньяк
Стас и Амир подхватили парня под руки, вздернули, словно куклу.
Шорохов, счастливо избежавший встречи с милицейским нарядом, маньяком себя не считал. Маньяк — это некто взлохмаченный и бледный, с безумным блеском в глазах и нервным тиком. От такого встречные шарахаются. А он, Шорохов, был тих и плюгав. Причем настолько, что даже осторожные воробьи нахально скакали по тротуару, не уступая ему дороги. Он к этому давно привык и не мучился бы комплексами, если б не одна беда. Форменная беда у Шорохова была с женщинами.
— В чем дело? — непонимающе выдохнул тот, морщась от боли в запястьях.
В свои сорок с лишним лет он так и не испытал физической близости ни с одной. Непроходящие юношеские прыщи на лбу и вечно потные ладони отпугивали от Шорохова даже самых неприхотливых. В ответ он презирал женщин всей душой. Психологической защитой ему служила давно застрявшая в голове мысль: он, Шорохов, просто не нашел еще свою королеву. Все эти жалкие кривляки явно не стоили его внимания.
— Андрей Данилович Скобцов, — негромко сказал Паша. — Вы арестованы.
Все переменилось несколько лет назад. Он наконец увидел свою королеву, и внезапное возбуждение, которое Шорохов испытал в этот момент, в считанные секунды довело его до оргазма.
Слова мгновенно утонули в гуле толпы, но Скобцов расслышал. Он напрягся. Взгляд его стал быстрым и рваным, на щеках вспыхнул лихорадочный румянец. Скобцов огляделся, словно оценивая количество противников и свои шансы. Шансов не было.
Он опомнился, услышав собственный звериный стон. Счастье, что в этот момент рядом никого не оказалось. Впрочем, иначе и не могло быть, поскольку Шорохов сидел в своей однокомнатной холостяцкой халупе, куда даже солнце заглядывало не часто, да и то на полчаса.
— Ты вот что, деловой, — предупредил на всякий случай Стас, — давай без глупостей, понял? Пристрелю и не задумаюсь.
Его королева возникла на экране старенького «Темпа», всегда включенного, когда Шорохов находился дома. Шорохов только увидел ее — и сразу понял: случилось! Королева еще не знала, что в этот момент соединились две потерянные половинки. Но Шорохов это знал. С той поры он старался не пропустить ее очередного появления на телевизионном экране. Он обклеил ее фотографиями, вырезанными из журналов, все стены своей комнаты, и коридор, и кухню, и ванную, и даже сортир, чтобы ни на миг не расставаться с ней.
— Черт! — зло выругался Скобцов. — Черт!
Шорохова ничуть не смущало, что его королева была настоящей звездой со шлейфом многочисленных поклонников, а он, Шорохов, всего навсего — линейным контролером на маршруте 15-го троллейбуса, от Лужников до Трубной площади. Для подлинной страсти такие мелочи не имели значения.
— Сейчас мы доставим вас в отделение, там вам все объяснят, — ледяным тоном сообщил Паша и повернулся к «казенным». — Ребята, вам придется прокатиться с нами, составить рапорты. Сами понимаете, порядок есть порядок.
К неожиданному удару со стороны судьбы Шорохов не был готов. И когда его королева вдруг внезапно исчезла с экрана и с печатных страниц, он едва не наложил на себя руки. Два бесконечно долгих года Шорохов прожил в каком-то липком тумане. А потом, так же внезапно, королева объявилась вновь. Еще красивее, чем прежде.
— О чем речь, — вздохнул один из «безликих». — Поехали, чего там.
Шорохов не простил ей предательского исчезновения. Достойным ответом могла быть только измена. Шорохов должен был заставить ее помучиться, как мучился он в течение двух лет. Но по-прежнему ни одна из женщин не хотела помочь Шорохову осуществить его сладкую месть.
24 Октября. Утро. Волин
И тогда в его воспаленном мозгу возникла мысль о краже в «Интиме». Он как-то забрел в этот магазинчик и вышел оттуда потрясенный. Латексная надувная женщина в полный рост поразила его воображение.
— Пап, это тебя!
Кражу он совершил неумело. Долго возился с замком в дверях черного хода и едва унес ноги буквально за пять минут до прибытия милицейской машины.
Вернувшись домой, Шорохов до зеленых кругов в глазах надувал латексную женщину. Потом уложил ее на тахту — и внезапно растерялся.
«Папа». Волин вздрогнул и повернулся к двери. Катька стояла в полумраке коридора, сонно кутаясь в плотный махровый халат.
Кукла лежала на спине как живая, покорно раздвинув ноги. Шорохов, сотрясаясь от внутренней дрожи, разделся и прилег рядом. Затем начал ласкать потной рукой резиновую плоть. Желание не возникало. Тогда он стал щипать ее, стараясь причинить боль, и даже укусил дерзко торчащий сосок. Все напрасно.
— Тебя, пап, — повторила она, указывая на телефонный аппарат.
И тут словно вспышка обожгла Шорохова. Ему на миг представилось, что рядом с ним лежит его королева. И он овладел куклой, плача от счастья.
Это же надо, подумал Волин. Для следователя не слышать телефонный звонок — патология. Значит, пора на отдых. Он протянул руку к аппарату и, взглянув на часы, спросил между делом:
Потом он лежал с ней рядом, всхлипывая, и все гладил и гладил ее ноги, живот, грудь. Он шептал какие-то нежные слова, называя куклу чудесным именем своей королевы.
— Тебе к какому уроку?
— К первому. — Катька широко зевнула и направилась в ванную.
Но внезапно Шорохов неосторожным движением задел скрытый клапан, и его безмолвная любовница стала на глазах опадать, выпуская воздух. Он с ужасом смотрел на сморщившуюся оболочку, пока слепая ярость вдруг не захлестнула его. Шорохов метнулся в ванную и вернулся к тахте с открытой опасной бритвой. Он с сопением резал и рвал латексную плоть, пока не выбился из сил. Превратив куклу в гору бесформенных обрезков, он с недоумением посмотрел на бритву, зажатую в руке. Посмотрел — и понял, что теперь он должен сделать.
— А сейчас, между прочим, уже десять минут девятого. И тебе еще нужно позавтракать. Так что придется без «красоты» идти.
Так страдать дальше было немыслимо. Ему нужно объясниться со своей королевой раз и навсегда. Напрямую, глаза в глаза. Он должен силой привести ее к себе, как и подобает настоящему мужчине. Пусть даже приставив к горлу бритву. Потом она поймет, что иначе и быть не могло. Поймет и простит. Но если нет… Что ж, тогда она сама виновата.
Шорохов потрогал лезвие бритвы пальцем и сумрачно улыбнулся. Лезвие ничуть не затупилось…
— Лучше без завтрака, — заметила Катька, прикрывая за собой дверь ванной.
— Желудок испортишь, — отечески-назидательно возвестил Волин и снял трубку: — Волин, слушаю.
Октябрь 1997 года. Несчастные родители
— Аркадий Николаевич, дежурный беспокоит.
— Да. Что случилось, Костя?
Пожилым супругам не хватило четырех часов полета, чтобы пережить запоздалое раскаяние. А в Москве об этом уж совсем подумать было некогда. Их взяли в оборот прямо на летном поле.
Едва Станислав Адамович и Верунчик спустились по трапу, к ним подошли два неприветливых субъекта и без церемоний усадили в машину, поджидавшую рядом.
— Аркадий Николаевич, тут звонили с Петровки, вас искали. Похоже, срочно. Потом звонили из МВД. Я подумал, случилось чего. Решил на всякий случай сообщить.
Слабые попытки Станислава Адамовича что-то прояснить наткнулись на враждебное молчание. Верунчик только украдкой вытирала слезы.
— Спасибо, Костя. А что произошло, они не сказали?
Через час супруги оказались в безликом кабинете, где человек с непроницаемым лицом сверил их анкетные данные, а потом скучным голосом стал выпытывать все, что им известно о московской жизни дочери. К своему ужасу, супруги обнаружили полную неосведомленность в этом вопросе. Толком рассказать им было нечего.
— Может быть, вы скажете наконец, что с ней случилось? — не выдержав, спросил Станислав Адамович.
— Нет. Сперва вас требовали, потом попросили домашний телефон Главного.
— Это не в моей компетенции, — ответил человек с непроницаемым лицом. — Узнаете в свое время.
— Странно, — пробормотал Волин.
— А увидеть ее мы сможем? — робко подала голос Верунчик.
Неприятности ему были сейчас совсем ни к чему. То есть неприятности, они всегда ни к чему, но сегодня особенно.
Человек с непроницаемым лицом как-то странно взглянул на нее.
А все потому, что с завтрашнего дня Волин уходил в отпуск. Вон и чемоданы уже собраны.
— Сможете, — сказал он после паузы.
— Я машину выслал.
А дальше началось совсем уж непонятное. У супругов забрали паспорта. Станислав Адамович не посмел спросить зачем. И Верунчик только беспомощно хлопала глазами.
Потом потянулись бесконечные часы ожидания. Супругов перевели в другое помещение, такое же безликое, и оставили там одних.
— Хорошо, Костя. Спасибо.
— Простите, — спросил Станислав Адамович у человека, заглянувшего в комнату, — мы не могли бы куда-нибудь сходить перекусить? Хотя бы по чашке кофе с бутербродом.
— Не за что, Аркадий Николаевич.
— Потерпите немного. У вас скоро самолет. Там целый обед будет, — сказал человек и исчез.
Волин повесил трубку, отпил крепкого кофе. Кофе-то он имеет право допить? Лучше бы это был труп, отстраненно подумал он. Нет, ничего хорошего в трупах, конечно, нет. Лучше бы их было поменьше, но от трупа можно открутиться. Скажем, поплакаться Главному на перегруженность и отфутболить свалившееся на голову дело кому-нибудь из менее занятых следователей. А когда вот так… Что за странные такие звонки? Не к добру это. Ох, не к добру.
Супруги изумленно переглянулись.
— Стасик, — сказала жена, — мы что же, так и улетим домой, ничего не узнав?…
Все-таки жрала Волина жаба субординации. Кофе он допил быстро, в три здоровенных глотка, и сразу же принялся натягивать пиджак. Из ванной выпорхнула Катька, в который раз поразив Волина невероятной способностью к мимикрии. Накрашенная, цветущая, глазки подведены, ресницы — специалисты «Макс Фактора» обзавидуются, кожа — персик. Прав был поэт. Есть все-таки в женщинах загадка, подумал Волин. И формулируется она так: каким образом им удается так быстро менять внешность?
Но до возвращения домой им было еще далеко. Они поняли это, когда оказались в международном аэропорту Шереметьево. Люди, сопровождавшие супругов, провели их на посадку в обход общей очереди. Супруги первыми вошли в самолет, улетающий рейсом Москва — Неаполь.
— Мы что, летим в Италию? — спросил потрясенный Станислав Адамович.
— Эй, эй, эй… А завтрак-то, завтрак? — спросил он на ходу, понимая, что благородный порыв отеческой заботы останется незамеченным.
— В Италию, — подтвердил один из сопровождающих.
— Господи! Зачем?!
— Не хочется чего-то, пап, — рассеянно отмахнулась Катька, беря параллельный курс.
Сопровождающий бросил взгляд на своего напарника и, когда тот едва заметно кивнул, сказал негромко, но отчетливо:
— На опознание трупа.
— Смотри, пронехочешься до гастрита, — предупредил Волин. — Бутерброды хоть возьми.
— Какого трупа?… — Станислав Адамович схватился за сердце.
— Пап, нас кормят в школе, — отозвалась дочь.
— Вашей дочери.
— Знаю я, как вас там кормят. В тюрьме небось кормят лучше.
Апрель 1999 года. Потерявшая память
— Пап, я тебя умоляю.
Она смотрела, как соседка по палате цедит из пакета в стакан вишневый сок. Ей не так уж и хотелось пить. Она с замиранием сердца ждала, чтобы эта симпатичная женщина снова заговорила. Тогда, может быть, хоть что-нибудь прояснится.
— Ладно, ладно…
— Газеты уже такой шум подняли — ужас! — сказала соседка. — Прямо сенсация века!
Пока он шнуровал туфли, Катька нацепила длинное черное пальто, туфли на умопомрачительно толстой подошве, собрала волосы в пучок, натянула темный берет. И сразу стала казаться гораздо взрослее своих лет. Не то чтобы Волина это сильно изумляло. Скорее его беспокоили перемены, происходящие с дочерью. За последний год Катька как-то сразу и очень резко повзрослела. Ее общение с родителями носило оттенок усталой обреченности. Она, похоже, уже чувствовала себя очень взрослой и очень самостоятельной, не понимая, что для них — Волина и Люси — осталась ребенком. Хотя… Эта банальная истина не постигается умом. До этого надо дорасти. Пока же Волин с замиранием в груди ждал момента, когда Катька заявит с порога: «Папа, мама, я выхожу замуж за… Мы решили жить отдельно. Его родители в курсе».
— Какой шум? Из-за чего?
И хорошо еще, если сочтет нужным известить родителей «до». А то поставит в известность постфактум. Он, Волин, родитель демократичный, признает право дочери на собственное мнение и на выбор, но… в известных пределах.
— Из-за тебя, конечно. Не из-за меня же. Кто у нас знаменитость?
Катька элегантно обернула вокруг шеи шарф. Не шарф, а так, одна видимость.
— И что же они пишут?