Терри Пратчетт

Бац!

Лен Дейтон

Мозг стоимостью в миллиард долларов

Весна — девушка, лето — мать, осень — вдова, а зима — мачеха. Русская пословица
Две мифические страны (Калевала и Похьйола) постоянно воевали между собой. Обе они стремились завладеть волшебной мельницей, из-под жерновов которой бесконечно сыпались мука, соль и деньги. Самой важной фигурой в этом конфликте был старик Вайнемуйнен, вещун, мудрец и музыкант. Он играл на кантеле из щучьих костей. Вайнемуйнен сватался к симпатичной молодой девушке Айно, но та предпочла утопиться, чем выйти замуж за старика. «Калевала» (финский народный эпос)
Говорят, мистер Пол Гетти... сказал, что миллиард долларов — не столь большая сумма, как принято думать. Нубар Гульбенкян
Раздел 1

Лондон и Хельсинки

Спи-спи, Марджери Ди, У Джекки будет Новый хозяин. Колыбельная
Глава 1

То было утро моего сотого дня рождения. Завершив бритье усталой старой физиономии, которая неотрывно смотрела на меня из диска зеркала, залитая безжалостным светом ванной комнаты, я с удовольствием убедил себя, что и у Хэмфри Богарта такое же лицо; хотя, кроме того, он носил прическу, имел полмиллиона долларов в год и с невозмутимой стойкостью относился к ударам судьбы. Я мазнул палочкой квасцов порез от бритвы, в зеркальном отражении похожий на след от ракеты, севшей на неизвестной стороне Луны.

За окном стоял февраль, одаривший нас первым снегом этой зимы. Только что выпавший и готовый завтра же растаять, он напоминал ту информацию, которой бойкие специалисты по связям с общественностью любят потчевать журналистов. Он искрился, мягко кружась в воздухе, нежный и хрустящий, словно только что доданные на завтрак кукурузные хлопья, припорошенные сахаром. Снег падал на женские прически, и «Телеграф» опубликовал снимок статуи с серебряными эполетами на плечах. Трудно было представить себе, что этот милый снежок мог вызывать параноидальный ужас у руководства Британских железных дорог. В то утро понедельника он скользкими нашлепками налипал на каблуки, и сухие рыхлые пирамидки его сугробов украсили парадный вход в офис на Шарлотт-стрит, где я работал. Я сказал «Доброе утро» Алисе, а она ответила «Не давите на меня», что в полной мере дает представление о наших отношениях.

Строение на Шарлотт-стрит — древняя развалюха, украшенная трещинами. Бумажные обои вздыбились пузырями фурункулов, которые кое-где уже прорвались, обнажая облупившуюся штукатурку. Пол украшали металлические заплатки, прикрывавшие окончательно сгнившие половицы, менять которые уже не имело смысла. На площадке первого этажа красовалась яркая надпись: «Акме-фильм. Монтажная». Под ней изображался глобус, на котором еле виднелись контуры Африки. Из-за двери доносились шум мовиолы, на которой монтировался звук, и резкий запах клея для пленки. Следующую площадку недавно выкрасили в зеленый цвет. Листок из блокнота с загнутыми углами, висевший на двери, гласил, что за ней размещается «Б. Айзек, театральный портной». В свое время это казалось мне довольно забавным. За спиной я слышал пыхтение Алисы, которая взбиралась по лестнице, таща с собой солидную банку «Нескафе». Кто-то в отделе отправки поставил граммофонную пластинку, и бравурный марш в исполнении духового оркестра разнесся по всей лестнице. Доулиш, мой босс, вечно жаловался на этот граммофон, но, по правде говоря, даже Алиса не могла справиться с отделом отправки.

— С добрым утром, — сказала моя секретарша Джин, длинноногая девица двадцати с лишним лет с высокими скулами и гладко зачесанными волосами.

Лицо ее обладало невозмутимым спокойствием, вызывавшим мысль о нембутале; она обладала природным обаянием, ради которого и палец о палец не ударила. Временами мне казалось, что я влюблен в Джин, равно как и Джин иногда думала, что влюблена в меня, но почему-то наши чувства никогда не совпадали.

— Понравилась вечеринка? — спросил я.

— Похоже, что ты-то веселился от души. Когда я уходила, ты приканчивал пинту горького и вообще стоял на ушах.

— Преувеличиваешь. Почему ты ушла домой одна?

— Мне нужно было накормить двух голодных котов. И в постель я ложусь не позже половины третьего.

— Извини. Очень жаль.

— Не стоит.

— Честно.

— Идти вместе с тобой на вечеринку — то же самое, что являться на нее одной. Ты тут же куда-нибудь пристраиваешь меня и отправляешься болтать с кем угодно, а потом удивляешься, почему я никого не знаю.

— Сегодня вечером, — пообещал я, — мы отправимся в какое-нибудь спокойное место и пообедаем. Только мы вдвоем.

— Не получится. Сегодня вечером я даю у себя праздничный обед в честь твоего дня рождения. Из твоих любимых блюд.

— В самом деле?

— Сможешь отпробовать.

— Буду на месте.

— Да уж, пожалуйста. — Джин легонько клюнула меня в щеку: — С днем рождения! — И перегнувшись через стол, поставила на него стакан с водой, подложив под него промокательную бумагу, и рядом — две таблетки «Алка-Зельцер».

— Почему не кинуть их прямо в воду? — спросил я.

— Сомневаюсь, выдержишь ли ты звук их шипения.

Она взяла груду бумаг и начала старательно разбираться в них. К полудню они продолжали громоздиться вокруг нас.

— Мы еще не разобрались даже с входящими, — пришел в ужас я.

— Можем начать «самое неотложное».

— Не пускай в ход женскую логику, — возразил я. — Все, что тут находится, можно окрестить как угодно. Почему бы тебе не разобраться в них без меня?

— Чем я уже и занимаюсь.

— В таком случае выбери все с грифом «Только для информации», поставь индекс «Подлежит возврату» и разошли по принадлежности. Тогда мы сможем перевести дыхание.

— Зачем же дурачить самого себя?

— Ты можешь придумать что-то получше?

— Да. Я думаю, что мы должны получить письменное указание от организации. И тогда будем уверены, что занимаемся только теми досье, что находятся в нашем ведении. А то сюда приходят документы, которые не имеют к нам никакого отношения.

— Частенько, любовь моя, мне кажется, что все это сплошь не имеет к нам никакого отношения.

Джин посмотрела на меня с тем бесстрастным выражением, за которым могло скрываться неодобрение. Но, может, она думала о прическе.

— Ленч в честь дня рождения будет у Трата, — предупредил я.

— Но я ужасно выгляжу.

— Да, — кивнул я.

— Я должна заняться прической. Дай мне пять минут.

— Даю шесть.

Она В САМОМ ДЕЛЕ думала лишь о прическе.

Мы провели время за ленчем в «Траттории терраса»: «тальятелли алла карбонара», «оссо буко», кофе. И неизменный «Пол Роджер». Марио поздравил меня с днем рождения и в честь такого события поцеловал Джин. Он щелкнул пальцами, и появился «Стрега». Я тоже щелкнул пальцами, и ему составил компанию дополнительный «Пол Роджер». Мы сидели, попивая шампанское, не забывая о «Стреге», и, то и дело щелкая пальцами, говорили о конечных истинах и о нашей безграничной мудрости. В офис мы вернулись без четверти четыре, и я в первый раз понял, как может быть опасен истертый линолеум на лестнице. Когда я вошел в кабинет, зажужжал зуммер интеркома.

— Да, — сказал я.

— Немедленно ко мне, — услышал я голос Доулиша, моего босса.

— Немедленно к вам, сэр, — медленно и аккуратно выговаривая слова, повторил я.

Доулиш обладал единственным в здании кабинетом, где было два окна. Заставленное образцами антикварной мебели, не обладавшими особой ценностью, помещение выглядело довольно уютно. Тут стоял запах сырой верхней одежды. Мелочный и дотошный, как коронер эдвардианской эпохи, Доулиш имел длинные тонкие руки, а в волосах цвета соли с перцем уже явно проглядывала седина. Читая, он водил пальцем по строчкам, словно прикосновение к бумаге помогало ему лучше усваивать прочитанное. Он поднял на меня взгляд, оторвав его от письменного стола.

— Это вы там упали на лестнице?

— Споткнулся, — объяснил я. — Из-за снега на обуви.

— Конечно, из-за него, мальчик мой, — согласился Доулиш. Мы оба уставились в окно: снегопад усилился, и густые белые хлопья скапливались в кюветах, но те были настолько сухими, что легкие порывы ветра выметали из них снег. — Я только что отослал премьер-министру 378-е досье. Терпеть не могу проверки. Ведь так легко сделать оплошность.

— Что верно, то верно, — согласился я, испытывая удовлетворение, поскольку не мне пришлось визировать досье.

— Так как вы думаете? — спросил Доулиш. — Этот мальчишка представляет риск с точки зрения безопасности?

Досье 378 — это всего лишь стандартный отчет о надежности группы S1 — видных химиков, инженеров и т. д., — но я знал, что Доулиш просто любит размышлять вслух, так что я всего лишь хмыкнул.

— Вы знаете того, кто меня беспокоит? Вы с ним знакомы?

— Досье его я никогда не видел, — сообщил я, будучи совершенно уверенным в своих словах.

Я знал, что в распоряжении Доулиша имелась и другая маленькая неприятная бомбочка, именовавшаяся «подраздел 14 досье 378», в котором концентрировались данные о профсоюзных деятелях. И едва только к ним появился бы хоть малейший интерес с точки зрения разведки, это досье тут же очутилось бы на моем письменном столе.

— Лично вы что чувствуете к нему?

— Блистательный молодой студент. Социалист. Будет доволен собой, получив почетную степень. В одно прекрасное утро проснется обладателем замшевого жилета, двух детей, работы в рекламном агентстве и десятитысячной закладной на домик в Хэмпстеде. Подписывается на «Дейли уоркер» для того, чтобы с чистой совестью читать «Стейтсмен». Безвреден.

Мне казалось, что я отрапортовал с достаточной бойкостью.

— Очень хорошо, — кивнул Доулиш, листая страницы досье. — Тут для вас найдется работа. — Мне никогда не везло с боссами. Доулиш нацарапал свои инициалы на обложке досье и бросил его в корзинку исходящих. — У нас есть и другая проблема, — сказал он, — которую решить далеко не так просто, как эту. — Подтянув к себе тоненькую папку, Доулиш открыл ее и прочитал: — Олаф Каарна. Вы его знаете?

— Нет.

— Он из тех журналистов, которые называют себя политическими комментаторами, поскольку обладают высокопоставленными болтливыми приятелями. Каарна один из наиболее известных. Он финн. Благополучен. (Этим выражением Доулиш обозначал наличие частных доходов.) Немалую часть времени и средств тратит на сбор информации. Два дня тому назад беседовал с одним из членов нашего посольства в Хельсинки. Попросил его уточнить пару небольших технических деталей перед публикацией статьи, которая появится в следующем месяце. Он предполагает послать ее в «Кансан уутисет», газету левого направления. И если это может нам чем-то угрожать, то самое время подпалить фитиль. Конечно, мы не знаем, какие козыри у Каарны в рукаве, но он намекает, что докажет широкое вмешательство британской военной разведки, имеющей центр резидентуры в Финляндии, в дела всей Северной Европы.

При этих словах мы с Доулишем улыбнулись. Представление о Россе, который в военном министерстве плетет хитроумные глобальные сети, не имело ничего общего с действительностью.

— И правильный ответ заключается в?..

— Бог знает, — махнул рукой Доулиш, — но придется разбираться. Можно не сомневаться, что Росс пошлет кого-нибудь. Форин Офис уже в курсе, и О\'Брайен вряд ли не обратит внимание на эту ситуацию.

— Она смахивает на одну из тех вечеринок, где первая же ушедшая женщина вызывает о себе многочисленные разговоры.

— Довольно похоже, — согласился Доулиш. — Поэтому-то я и хочу, чтобы вы отправились завтра же утром.

— Минутку! — воскликнул я, готовый привести кучу доводов, почему это невозможно, но алкоголь туманил мои мозги. — Паспорт. То ли мы получаем качественный из Форин Офис, то ли скороспелку из военного министерства, а если они нас засекут, то при желании будут тянуть и откладывать.

— Встретьтесь с вашим приятелем из Олдгейта, — посоветовал Доулиш.

— Но сейчас уже половина пятого.

— Совершенно верно, — согласился он. — Ваш самолет улетает утром, без десяти десять. Так что в вашем распоряжении более шестнадцати часов, чтобы все организовать.

— Я и так уже заработался.

— Переработка существует только в вашем воображении. Вы уделяете слишком много времени одним делам и меньше, чем требуется, — другим. Вам следует исключить личные мотивы в подходе к делу.

— Но я даже понятия не имею, чем мне предстоит заниматься, если я окажусь в Хельсинки.

— Встретитесь с Каарной. Спросите его о той статье, что он готовит. В прошлом он допускал кое-какие глупости. Покажете ему пару страниц из его досье. Он все сообразит.

— Вы хотите, чтобы я запугал его?

— Боже сохрани, нет. Сначала пряник, лишь потом кнут. В случае необходимости КУПИТЕ эту статью. Он понятливый.

— Значит, вы так считаете. — Я знал, что если даже по интонации позволю ему догадаться об охватившем меня возмущении, то ничем хорошим это не кончится. Поэтому с предельным терпением я объяснил: — В нашем здании есть как минимум шесть человек, которые справятся с этой работой, пусть даже она и не так проста, как вы описываете. Я не говорю по-фински, у меня нет там близких друзей, я не держал в руках ни одного досье, которое имело бы отношение к заданию. Почему ехать надо обязательно мне?

— Вы, — сказал Доулиш, снимая очки и тем самым кладя конец дискуссии, — лучше всех переносите холод.

* * *

Старая Монтегю-стрит представляет собой мрачный кусок владений Джека Потрошителя в Уайтчепеле. Темноватые лавки с бочонками селедки; развалины; магазин с кошерными курами; бижутерия; опять развалины. Тут и там небольшие скопления свежевыкрашенных магазинчиков с арабскими надписями говорили, что гетто осваивает новая волна нищих иммигрантов. Трое темнокожих ребятишек, на старых велосипедах быстро подались в сторону и, описав круг, остановились. За многоквартирными домами снова потянулась череда магазинчиков. На витрине одного из них, где производились печатные работы, красовались засиженные мухами визитные карточки. Печатные буквы выцвели, и под прямыми лучами солнца карточки скукожились и свернулись. Ребята неожиданно снова снялись с места, выписывая арабески на тонком снежном покрове. Дверь, ведущая в магазин, разбухла и покоробилась. Над моей головой звякнул колокольчик, с которого посыпалась легкая пыль. Дети смотрели мне вслед, когда я вошел в магазин. Маленькое переднее помещение пересекала ветхая древняя конторка, покрытая стеклом. Под ним лежали образцы накладных и визитных карточек: туманные призраки умирающего бизнеса. На полках громоздились коробки с бумагой, конторскими бланками, замусоленные каталоги, и висело объявление, гласившее: «Мы принимаем заказы на резиновые печати».

Когда эхо колокольчика стихло, из задней комнаты донесся голос:

— Это вы звонили?

— Совершенно верно.

— Валяй наверх, приятель.

Затем женский голос заорал:

— Он тут, Сонни.

Я откинул крышку конторки и двинулся наверх по узкой лестнице.

Мутные окна задней части дома выходили во двор, где валялись припорошенные легким снежком сломанные велосипеды и ржавые сидячие ванны. Тут было настолько тесно, что мне показалось, словно я очутился в домике, выстроенном для гномов.

Рабочее место Сонни Зонтага находилось под самой крышей. Его комната казалась немного почище, но в ней царил невообразимый хаос. Большую часть ее занимал стол с белой пластиковой крышкой, заставленной пузырьками, среди которых валялись штампы, иглы, резцы, гравировальные инструменты с грибообразными — чтобы лучше ложились в ладонь — деревянными ручками и два отполированных до блеска точильных камня. Вдоль стен с пола до потолка разместились коричневые картонные коробки.

— Мистер Джолли, — улыбнулся Сонни Зонтаг, протягивая мягкую белую руку, которая стиснула мои пальцы как стилсоновский разводной ключ.

Когда мы впервые встретились с Сонни, он подделал для меня удостоверение министерства труда на имя Питера Джолли. С тех пор, свято веря в плоды рук своих, он и называл меня мистер Джолли.

Сонни, невзрачный человечек средних габаритов, носил черный костюм, черный галстук и черный же котелок, который редко снимал. Под расстегнутым пиджаком у него виднелся серый джемпер ручной вязки, с которого свисали нитки. Встав, он одернул его, придав джемперу более опрятный вид.

— Привет, Сонни! Прошу прощения за вторжение.

— Ни в коем случае. Постоянный клиент имеет право на особое отношение.

— Мне нужен паспорт, — сказал я. — Для Финляндии.

Напоминая хомячка в своем деловом костюме, он вскинул подбородок и дернул носом, два или три раза повторив «Финляндия».

— Он не должен быть скандинавским, — рассуждал он. — Слишком легко проверить. И не из страны, в которой требуется виза для поездки в Финляндию, ибо у меня нет времени делать для вас визу. — Быстрым движением он пригладил бакенбарды. — Не Западная Германия, нет.

Продолжая бормотать, он принялся шарить по полкам, пока не нашел большую картонную коробку. Вместо того чтобы начать копаться в ней, как я предполагал, он расчистил локтями место на столе и вывалил все ее содержимое. Оно составляло пару дюжин самых разных паспортов. Некоторые были помяты и растрепаны, с оборванными уголками, а другие представляли собой всего лишь кучу разрозненных листков, удерживаемых резиновым колечком.

— Эти надо уничтожить, — объяснил Сонни. — Я изъял листки с визами, которые мне понадобились, и использовал их. Дешевка — разве что подсунуть, когда берете машину или что-нибудь еще, вам, конечно, не годится, но где-то тут у меня есть симпатичная штучка Ирландской Республики. Если вас устроит, я приведу ее в порядок за пару часов.

Он порылся в груде мятых документов и извлек оттуда ирландский паспорт. Вручив его мне для изучения, Сонни получил от меня три нерезкие фотокарточки. Внимательно рассмотрев их, он вынул из кармана блокнот и уткнулся носом в микроскопические буковки.

— Демпси или Броди, — улыбнулся он. — Что вы предпочитаете?

— Понятия не имею.

Сонни стал вытаскивать из джемпера длинную шерстяную нитку. Быстро намотав на палец, он наконец оборвал ее.

— Значит, будет Демпси. Мне нравится Демпси. Как насчет Лиама Демпси?

— Обаятельная личность.

— Я бы не стал практиковаться в ирландском произношении, мистер Джолли, — заметил Сонни, — он очень труден, этот ирландский.

— Шучу, — ответил я. — Человек по имени Лиам Демпси и с искусственным ирландским акцентом получит все, что ему причитается.

— Вот это верно, мистер Джолли, — согласился Сонни.

Я заставил его несколько раз четко произнести мое имя и фамилию. С этим он справлялся отменно, а я не хотел недоразумений лишь из-за того, что не смогу правильно произнести свои анкетные данные. Я подошел к мерной линейке на стене, и Сонни вписал: рост 5 футов 11 дюймов, голубые глаза, темно-каштановые волосы, кожа смуглая, шрамов и особых примет не имеется.

— Место рождения? — спросил он.

— Кинсейл?

Шумно втянув в себя воздух, Сонни тем самым выразил неодобрение.

— Ни в коем случае. Слишком маленькое местечко. Рискованно. — Он еще раз поцокал языком. — Корк, — неохотно предложил он. Мое предложение его явно не устраивало.

— О\'кей, Корк, — согласился я.

Он обошел вокруг стола, неодобрительно покусывая губы и повторяя: «Кинсейл — слишком рискованно», словно я пытался перехитрить его.

Положив перед собой ирландский паспорт, он закатал рукава рубашки. Вставив в глаз лупу часовщика, уставился на чернильные строчки. Затем встал и, словно бы сравнивая, стал рассматривать меня.

— Вы верите в реинкарнацию, в перевоплощение душ, Сонни? — спросил я.

Он облизал губы и улыбнулся, глядя такими сияющими глазами, будто видел меня в первый раз. Возможно, так оно и было, возможно, он был настолько тактичен и сдержан, что старался не видеть и не запоминать клиентов.

— Мистер Джолли, — произнес он мягко, — в своем деле я видел самых разных людей. Тех, кого обижало общество и которые сами обижали его, и, можете мне поверить, они редко представали в одном и том же облике. Но человек не в силах покинуть этот мир, разве что после смерти. Всем нам назначено свидание в Самарре. Великий писатель Антон Чехов говорит нам: «Когда человек появляется на свет, он может выбрать одну из трех дорог. Других не дано. Если он пойдет направо, его съедят волки. Если налево — он сам съест волков. А если пойдет прямо, то съест сам себя». Вот что говорит нам Чехов, мистер Джолли, и когда сегодня вечером вы уйдете отсюда, то будете Лиамом Демпси, но вы не оставите свою суть в этой комнате. Судьба метит каждого из своих клиентов, — он обвел рукой ряды пронумерованных картонных коробок, — и как бы те ни менялись, она знает, какой номер кому принадлежит.

— Вы правы, Сонни, — сказал я, удивившись этому потоку философских сентенций.

— Так и есть, мистер Джолли, можете мне поверить, так и есть.

Глава 2

Финляндия не входила в коммунистический лагерь, она составляла часть Западной Европы, о чем говорило и ее благополучие — магазины, набитые мясными вырезками и долгоиграющими пластинками, замороженной пищей и телевизорами.

Аэропорт в Хельсинки не самое удобное место, откуда стоило бы вести конфиденциальные разговоры. Как, впрочем, и все другие аэропорты: тут шла беспошлинная торговля и болталось слишком много полицейских, которым, казалось, нечего делать; не исключено, что разговоры записывались. Так что я взял такси и поехал на железнодорожный вокзал.

Хельсинки производил впечатление уютного провинциального города, в котором никогда не кончается зима. В нем пахло древесной смолой и дымом из каминных труб — чисто деревенские запахи. В шикарных ресторанах предлагали копченые оленьи языки, и не подлежало сомнению, что эти заведения существовали в мирном согласии с бесконечными озерами и лесами, которые молчаливо покоились под густыми покровами снегов и льда. Но Хельсинки, своеобразное образование в Финляндии, непонятно как возникший город с полумиллионом жителей, пытавшийся забыть, что за последней автобусной остановкой берут начало тысячи и тысячи квадратных миль ледяных арктических пространств.

Такси остановилось у главного входа на вокзал. Он представлял собой огромное коричневое здание, смахивающее на радиоприемник выпуска 1930 года. От забрызганных грязью автобусов к нему тянулись длинные вереницы людей с красными, как после сауны, лицами; то и дело, со скрежетом переключая скорости, машины выруливали на ухабистую грунтовую дорогу.

Я разменял пятифунтовую купюру и направился к будке таксофона. Опустив монетку в двадцать пенни в щель автомата, я набрал номер. Ответ раздался сразу же, словно человек на другом конце сидел у телефона.

— \"Стокманн\"? — спросил я. Так именовался самый большой универсальный магазин в Хельсинки, название которого даже я мог произнести.

— Эй, — ответил собеседник. «Эй» означало «нет».

Я сказал «Hyvaa iltaa», поскольку выучил, что это «доброе утро», а человек на другом конце ответил «kiitos» — спасибо — и повторил слово. Я повесил трубку. Перед зданием вокзала я взял другое такси. Водитель кивнул, когда я ткнул пальцем в карту города. Мы влились в движение по Алексантеринкату и наконец остановились у набережной.

Для этого времени года в Хельсинки стояла мягкая погода. Достаточно мягкая, чтобы утки, обосновавшиеся в гавани, могли плавать в двух прорубях, сделанных людьми, но не такая мягкая, чтобы вы могли разгуливать без меховой шапки, разве что хотели, чтобы ваши отмороженные уши отвалились, разлетевшись на тысячу осколков.

Пара телег, крытых брезентом, обозначала место, где шла утренняя торговля на рынке. Дуга водного пространства гавани была ослепительно белой, украшенной вздыбленными торосами грязноватого льда. Небольшая группа солдат и армейский грузовик тоже ждали парома. Они то и дело хохотали, обмениваясь дружескими тычками, и их дыхание поднималось белыми столбами, как индейские сигнальные костры.

По пробитому каналу чистой воды подошел паром; куски битого льда неохотно уступили ему дорогу. Он издал гудок, и полоса дыма легла новым шрамом на его мокрую тропу. Прикрывшись переборкой, я закурил «Голуаз», наблюдая, как армейский грузовик медленно вползает по пандусу. Рядом с рыночной площадью стоял человек с высокой гирляндой шаров, надутых водородом. Ветер трепал их, и он с трудом удерживал равновесие; шары колыхались над ним, как ярко раскрашенный тотем. Седовласый бизнесмен в остроконечной шапке что-то коротко сказал продавцу шаров. Тот кивнул на паром. Седовласый не стал покупать шары. Я почувствовал, как паром качнулся под весом грузовика. Низкий гудок предупредил последних пассажиров, и, когда тупой нос судна стал с шорохом раздвигать мешанину раздробленного льда, вдоль бортов зажурчала вода.

Седовласый присоединился ко мне на палубе. Его крупная фигура казалась еще массивнее из-за тяжелого пальто. Серая остроконечная шапка и меховой воротник соответствовали цвету его волос и слились с ними, когда он, повернув голову, уставился в море. Он курил трубку, и порывы ветра разносили искры из ее чашечки, стоило ему только выйти на палубу. Он облокотился на фальшборт рядом со мной, и мы стояли, провожая глазами огромные глыбы льда. Декорация напоминала сцену в кабаре тридцатых годов, и в гавани не хватало только большого белого пианино.

— Прошу прощения, — обратился ко мне седовласый. — Не знаете ли вы случайно номер телефона магазина «Стокманн»?

— 12-181, — назвал его я, — если только речь не идет о ресторане.

— Номер ресторана я знаю, — сказал он. — 37-350.

Я кивнул.

— Почему вообще они решили этим заняться?

Я пожал плечами.

— Кто-то в соответствующем департаменте организации начитался шпионских романов.

Услышав мое изречение, человек моргнул. Слова «шпион» и всех производных от него полагалось избегать, так же как художники предпочитают не пользоваться словом «артист».

— Я потратил массу времени, — посетовал он, — припоминая, что сказали мне и что ответил я.

— Как и я. Может, нас обоих водят за нос?

Человек в пальто с меховым воротником засмеялся, и из трубки снова вылетел сноп искр.

— Как и говорится в вашем сообщении, их двое. Оба живут в отеле «Хельсинки», и я думаю, что знают друг друга, хотя и не обменялись ни словом.

— Почему вы так считаете?

— Ну, прошлым вечером в обеденном зале не было никого, кроме них. И тот и другой сделали заказ на английском и говорили так громко, что их любой мог услышать, и тем не менее они не представились друг другу. То есть в чужой стране за обедом встретились двое англичан — и даже не обменялись приветствиями. Нормально ли это? Вот что я имею в виду.

— Да, — согласился я.

Седовласый пыхнул трубкой и кивнул, заботливо присовокупив мои слова к своему жизненному опыту.

«Первое, что сотворил Так, написал он себя. Второе, что сотворил Так, написал он Законы. Третье, что сотворил Так, написал он Мир. Четвертое, что сотворил Так, написал он пещеру. Пятое, что сотворил Так, написал он жеод, каменное яйцо. И в сумерках пещеры яйцо проклюнулось и родились Братья. Первый Брат пошел на свет и стоял под открытым небом. Так он стал слишком рослым. Это был первый Человек. Он не нашел Законов и стал просветлевшим. Второй Брат пошел в темноту и стоял под каменными сводами. Так он достиг правильных размеров. Это был первый Дварф. Он нашел Законы, что начертал Так, и стал протемневшим. Но в разбитом каменном яйце еще оставалась частичка живого духа Така и она стала первым троллем, который явился в мир незваным и непрошеным, без души и целей, без познания и понимания. Убоявшись и света и тьмы, ковыляет он вечно в сумерках, ничего не знающий, ничему не научившийся, ничего не создавший, ничем не являющийся…» — из ‘Гд Так ‘Гар (То, что начертано Таком) пер. Проф. В.В.В Дикокровный, издательство Пресс Незримый университет, Анк-Морпорк. В оригинале последний параграф процитированного текста выглядит добавленным значительно позже.
— Один из них ростом примерно с вас, чуть потоньше — примерно семидесяти пяти кило, чисто выбрит, отчетливо произносит слова, походка и манера разговора как у армейского офицера; примерно тридцать два года. Второй еще выше, разговаривает громко с подчеркнутым английским акцентом, лицо очень белое, в нем есть что-то болезненное, примерно двадцати семи лет, худой, весит около...

— О\'кей, — сказал я. — Я получил полное представление. Первый человек Росса, прислан военным министерством, а второй из Форин Офис.

Тот, кого горы не сокрушат Тот, кого солнце не остановит Тот, кого молот не разобьет Тот, кого пламя не устрашит Тот, кто вознес голову выше сердца своего — Он есть Алмаз.[1]
— Я тоже склонен так думать. Первый, который зарегистрировался под именем Сигера, вчера вечером выпивал с вашим военным атташе. Второй называет себя Бентли.

Бац…

— Вы в самом деле тщательно поработали, — одобрил я.

…с этим звуком тяжелая дубинка соприкоснулась с чьей то головой. Тело дернулось и завалилось назад. Дело было сделано, никем неуслышанное, неувиденное: идеальный конец, идеальное решение, идеальная история. Но, как говорят гномы, за любой бедой стоит тролль.

— По крайней мере, это оказалось нам под силу.

Так что тролль увидел.

Начало дня было замечательным. Он знал, что очень скоро все станет по другому, но хотя бы в течении этих нескольких минут можно было делать вид, что этого не произойдет.

Кто-то прошел по палубе за нами, и седовласый неожиданно показал куда-то на замерзшее море. Мы уставились на зажатый льдами островок, словно обменивались информацией по его поводу. Подошедший зябко потопал ногами.

Сэм Ваймс брился сам. Это был его ежедневный бунт, подтверждение того, что он оставался… скажем… просто Сэмом Ваймсом.

— Одну финскую марку, — сказал он. Торопливо собрав плату за проезд, он нырнул в теплую каюту.

По правде сказать, он брился в огромном особняке, в то время, как его дворецкий зачитывал выдержки из Таймс, но это была всего лишь… обстановка. Из зеркала на него по прежнему глядел Сэм Ваймс. Плох же будет тот день, когда он увидит в зеркале герцога Анк-Морпоркского. «Герцог», это всего лишь название должности, ничего больше.

— Кроме этих выпускников публичных школ входил ли в контакт с Каарной кто-то еще из иностранцев?

— Большинство новостей посвящено текущей… дварфийской ситуации, сэр — произнес Вилкинс, в то время как Ваймс преодолевал сложную область под носом. Он до сих пор брился прадедушкиной бритвой, которой можно было перерезать глотку. Это была еще одна зацепка c действительностью. Кроме того, в те времена сталь была намного лучше. Сибил, которая проявляла странный энтузиазм к современным приспособлениям, постоянно предлагала ему приобрести одну из тех новейших бритв с маленьким демоном внутри, который очень быстро стриг своими маленькими ножницами, но Ваймс продолжал упорствовать. Если кто-либо и будет водить лезвием перед его лицом, то это будет он сам.

— Трудно сказать. В городе полно странной публики: американцы, немцы, даже финны, которые копают... — он пошевелил пальцами в поисках нужного слова, — информацию.

— Кумская долина, Кумская долина — пробормотал он своему отражению — что нового?

За ледяными просторами я увидел островок Суоменлинну и группу людей на берегу, ожидающих парома.

— Ничего существенного, сэр — сказал Вилкинс, переворачивая первую страницу. — Вот статья о том выступлении Скальта Мясодробилки. Пишут, что впоследствии происходили беспорядки. Несколько дварфов и троллей получили ранения. Общественные деятели призвали население к спокойствию.

— Наша парочка не виделась с Каарной? — Человек отрицательно покачал головой. — Значит, пришло время, чтобы кто-нибудь нанес ему визит, — решил я.

Ваймс стряхнул немного пены с лезвия. — Ха! Бьюсь об заклад, они призвали. Скажи, Вилкинс, когда ты был мальчишкой, много приходилось драться? Состоял в какой-нибудь уличной банде или вроде того?

— Могут ли быть какие-то неприятности?

— Я имел честь принадлежать к Грубым Парням с Поддельно-Самогонной улицы, сэр — ответил дворецкий.

Мы уже почти подошли к берегу, и я услышал, как водитель включил двигатель машины.

— Правда? — сказал Ваймс, по-настоящему впечатленный. — Они были довольно крепкие орешки, как мне помнится.

— Благодарю вас, сэр, — спокойно ответил Вилкинс. — Я горжусь, тем, что всегда давал больше сдачи, чем получал при обсуждении спорных вопросов о территориях с парнями с Канатной улицы. Я помню, что их любимым оружием были портовые крюки.

— Не беспокойтесь, — сказал я. — Не та ситуация.

— А вашим? — спросил Ваймс, с искренним любопытством.

— Шляпы, с зашитыми в их поля заточенными пенни, сэр. Повседневная вещь, отлично помогающая справиться с неприятностями.

* * *

— Ничего себе, приятель! Да такой штукой можно и глаза лишить!

— Если постараться, сэр, — спокойно ответил Вилкинс, тщательно складывая полотенце.

На следующее утро я проснулся в отеле «Хельсинки» в семь часов. Кто-то вошел в мой номер. Горничная поставила поднос у постели: две чашки, два блюдца, два кофейничка — всего по два. Я попытался придать себе вид человека, у которого приятельница находится в ванной. Горничная откинула шторы, и на мою постель упали лучи холодного северного утра. Когда она ушла, в каждой из чашек я растворил по полплитки шоколада со слабительным и позвонил в систему обслуживания номеров. Явился посыльный. Я объяснил, что произошла ошибка. Кофе предназначено для двух джентльменов, что живут по другую сторону холла, для мистера Сигера и мистера Бентли. Я назвал ему номера их комнат и вручил банкнот в одну марку. Затем я принял душ, побрился, оделся и рассчитался в гостинице.



Перейдя на другую сторону улицы, я совершил променад вдоль магазинчиков на первых этажах, за витринами которых уборщицы наводили последний лоск на и без того сияющие полы. Двое полицейских в меховых головных уборах завтракали в кафе «Колумбия». Заняв место у окна, я стал рассматривать по другую сторону площади железнодорожную станцию Сааринен, которая доминировала над городом. За ночь выпало много снега, и небольшая армия дворников расчищала автобусную стоянку.

И сейчас ты стоишь здесь в своих полосатых брюках и сюртуке дворецкого, лоснящийся как сало и жирный как кусок масла, подумал Ваймс, вычищая под ушами. А я — герцог. Как все меняется в мире.

Я позавтракал. «Риси Мурожа» производства Келлога издавали приятный хруст, яйца были превосходны на вкус, как и апельсиновый сок, но от утренней чашки кофе я отказался.

— Слышал ли ты когда-нибудь, как кто-нибудь говорил — давайте устроим беспорядки?

— Никогда, сэр.

— Я тоже. Такое только в газетах случается. — Ваймс взглянул на перевязанную руку. Несмотря на перевязку, она беспокоила.

В самом конце полуострова городские кварталы достигают всего километра в ширину. Здесь, в южной части города, живут и работают дипломаты, высятся старомодные гранитные здания; тут стоит тишина, и парковка не составляет никаких трудностей. Каарна жил в приземистом многоквартирном здании, стены которого еще хранили шрамы от русских бомбардировок. Обстановка в фойе отличалась сдержанной бесцветной элегантностью; ее стекло и металл сочетались с гранитом. Квартира Каарны располагалась на четвертом этаже: номер 44. Небольшая карточка под кнопкой звонка оповещала, что тут живет д-р Олаф Каарна. Я позвонил три раза. О встрече я не договаривался, но знал, что Каарна работает дома и редко покидает квартиру до ленча. Позвонил снова и подумал, не проклинает ли сейчас хозяин раннего гостя, путаясь в рукавах купального халата. Никакой реакции не последовало, и, заглянув в щель почтового ящика, я увидел в холле лишь столик темного дерева, заваленный почтой; за ним можно было различить три закрытые двери. Я почувствовал, что холодный металл проема почтового ящика, в который я упирался лбом, подался вперед, и услышал легкий щелчок. Тяжелая дверь приоткрылась, и я чуть не споткнулся о коврик. Снова позвонив, я придержал дверь ногой, хотя и без большого воодушевления. Когда стало ясно, что встречать меня никто не собирается, как тень проскользнул внутрь. Быстро просмотрев почту, заглянул в комнаты. Чистенькая кухня с минимальным набором мебели. Гостиная выглядела как образец скандинавского стиля в выставочном зале большого универмага. Обжитым казался только кабинет. Вдоль стен стояли полки с книгами, а на столе соснового дерева громоздились груды бумаг, придавленные чернильными бутылочками и коробками со скрепками. За столом высился застекленный книжный шкаф, в котором выстроился ряд папок с аккуратными надписями на финском. На подоконнике стоял стеллаж с чистыми, неиспользованными пробирками, а под окном размещался секретарский столик, на котором лежали лист финских почтовых марок, нож для вскрытия писем, весы, тюбик с клеем и пустой флакончик с лаком для ногтей; на поверхности стола виднелись следы пудры. Самого Каарну я нашел в спальне.

— Там упоминается, что я лично принимал участие в арестах?

— Нет, сэр. Но там говорится, что противоборствующие стороны были разделены отважными действиями стражи, сэр.

Каарна оказался куда меньше ростом, чем я предполагал по снимкам, во всяком случае, его округлая голова выглядела явно великоватой для такого тела. Лысой макушкой он едва касался великолепного ковра. Рот его был слегка приоткрыт, являя неровные передние зубы, и струя крови из него заливала нос и глазницы, образуя в центре лба нечто вроде пятна Роршаха. Распростертому поперек неубранной постели телу, не позволила соскользнуть на пол нога, зацепившаяся за металлические завитушки спинки. Каарна полностью оделся. Под воротником виднелся сбившийся на сторону галстук-бабочка в горошек, а белый нейлоновый халат хранил еще влажные и совсем свежие яичные пятна. Каарна был мертв.

— Они так и написали — «отважными»? — спросил Ваймс, все еще вычищающий под ушами.

— Именно так, сэр.

На левой стороне спины виднелось пятно крови. Под нейлоном, не пропускавшим влаги, она обрела темный цвет. И хотя из-за распахнутого настежь окна в комнате стоял пронизывающий холод, она еще не свернулась. Я наспех осмотрел его ногти, под которыми, как нас учили специалисты, можно найти массу вещественных доказательств, но не выявил ничего, что обнаруживается без помощи электронного микроскопа. Если его пристрелили через открытое окно, то это объясняло положение тела, рухнувшего поперек кровати. Я решил посмотреть, нет ли полосы осаднения вокруг раны, но едва только приподнял его за плечи, он начал соскальзывать — он даже еще не окоченел — и бесформенной массой свалился на пол. При падении тело его издало громкий звук, и несколько мгновений я прислушивался к реакции из квартиры внизу. Но услышал только шум лифта.

— Что ж, отлично, — угрюмо согласился Ваймс. — А они написали, что два офицера были доставлены в Независимый Госпиталь и один из них был довольно серьезно ранен?

С логической точки зрения мне следовало бы оставаться на месте, но я, очутившись в холле, вытер дверные ручки и прикинул, не стоит ли стащить почту с целью «научного изучения».

— Как это ни странно, нет, сэр, — ответил дворецкий.

— Хех, как всегда. Ну что же, продолжай.

Лифт остановился на этаже Каарны. Из него вышла девушка, в теплом белом полупальто и меховой шапочке, и прежде, чем посмотреть на меня, аккуратно прикрыла за собой дверцу. С собой она несла папку, которая казалась довольно увесистой. Она подошла к закрытым дверям 44-й квартиры, и несколько мгновений мы молча смотрели друг на друга.

Вилкинс кашлянул особым дворецким кашлем.

— Вы уже позвонили? — на превосходном английском спросила она. Я кивнул, предположив, что явно не похож на финна, и она, нажав кнопку звонка, долго не отпускала ее. Мы ждали. Скинув туфельку, она пяткой заколотила в дверь. — Должно быть, он у себя в офисе, — уверенно заявила девушка. — Вы хотели встретиться с ним? — Она снова надела туфлю.

— Вам стоило бы опустить бритву, сэр, перед следующим сообщением. У меня были проблемы с ее Светлостью из-за того пореза на прошлой неделе.

Лондон утверждал, что у него нет офиса, а в таких вещах Лондон не ошибается.

Ваймс со вздохом осмотрел свое отражение и убрал бритву.

— Во всяком случае, предполагал, — сказал я.

— Хорошо, Вилкинс, давай самое плохое.

— У вас есть какие-то документы или устное сообщение?

Позади него послышалось шуршание газеты.

— Заголовок на третьей странице гласит: «Офицер-вампир в Страже?», сэр. — произнес дворецкий и осторожно отступил назад.

— И то, и другое. И документы, и сообщение.

— Черт! Откуда они узнали?

— Не могу знать, сэр. Там написано, что хотя вы и не поощряете вампиров в Страже, но тем не менее проведете собеседование с рекрутами сегодня. Там написано, что этот вопрос бурно обсуждается.

Направившись к лифту, она остановилась вполоборота ко мне, продолжая разговор.

— Не перейти ли нам сразу к восьмой странице? — мрачно предложил Ваймс. За его спиной газета снова зашелестела.

— Вы работаете на профессора Каарну?

— Ну? — сказал он. — Это там они обычно печатают глупые политические карикатуры, так ведь?

— Вы положили бритву, сэр? — спросил Вилкинс.

— Не полный рабочий день.

— Да!

— Возможно, было бы неплохо, если бы вы также отошли от умывальника, сэр.

В лифте мы спускались в молчании. У девушки было чистое спокойное лицо и безупречная фигура, смотреть на которую в такую погоду доставляло удовольствие. Она не пользовалась губной помадой; на лице — лишь пушок пудры и легкие тени на веках. Свои темно-русые волосы она заправляла под меховую шапочку, но пряди их то и дело падали ей на плечи. В холле она посмотрела на мужские часы, украшавшие ее запястье.

— Там карикатура на меня, не так ли… — угрюмо сказал Ваймс.

— Почти полдень. Нам лучше подождать до ленча.

— Действительно, сэр. Она изображает маленького нервничающего вампира и вас, довольно, если можно так сказать, большого, большего, чем в жизни, сэр, нависающего над столом и сжимающего деревянный кол в правой руке. Карикатура озаглавлена — «Как насчет того, чтобы вести слежку, сидя на жердочке?» Сэр, это юмористическая игра слов — с одной стороны речь идет об обычной полицейской работе…

— Давайте первым делом попробуем заглянуть к нему в офис, — предложил я. — И если его там не окажется, перекусим где-нибудь поблизости.

— Думаю, что я уловил смысл, — устало ответил Ваймс. — Как насчет того, чтобы сгонять в редакцию и выкупить оригинал карикатуры прежде, чем это сделает Сибил? Каждый раз, когда газеты помещают карикатуру на меня, она приобретает ее оригинал и вешает в библиотеке!

— Не получится. Его офис в бедном районе у пятой автострады, что идет на Лахти. Поесть там негде.

— Мистеру, эээ… Физзу удалось поймать портретное сходство с вами, сэр, — признал дворецкий. — К сожалению, ее Светлость уже проинструктировала меня посетить редакцию Таймс с тем же поручением.

— Что касается меня...

Ваймс застонал.

— То вы не хотите есть, — улыбнулась она. — А вот я хочу, так что будьте любезны пригласить меня на ленч.

— Более того, сэр, — продолжил Виликинс, — ее Светлость выразила пожелание, чтобы я напомнил вам, что Юный Сэм и она встречаются с вами в студии Сэра Джошуа, ровно в одиннадцать. Картина находится на очень важном этапе, как я понимаю.

— Но, я…

Она выжидающе коснулась моей руки. Я пожал плечами и двинулся по направлению к центру города. Обернувшись, бросил взгляд на открытое окно квартиры Каарны; в здании напротив было вдоволь мест, где мог устроиться в ожидании снайпер с ружьем. Но в этом климате, где двойные рамы окон запечатаны клейкой лентой, прождать можно и всю зиму.

— Она выразилась очень определенно, сэр. Она сказала, что если коммандер полиции не может себе позволить тратить время на себя, то кто может?

* * *

Мы шли по тротуару широкой улицы, на обочинах которой высились груды колотого льда; тротуары так обильно посыпали песком, что они напоминали песчаные дорожки в японских садиках. Вывески, переполненные гласными, совершенно для меня ничего не значили, если не считать редких вкраплений «Эссо», «Кока-Колы» и «Кодака». С каждой минутой небо темнело и опускалось все ниже, и, когда мы вошли в кафе «Каар-тингрилли», первые снежинки стали деловито опускаться на землю.

В тот день в 1802 году художник Методия Плут был разбужен посреди ночи звуками борьбы, идущими из ящика его прикроватного столика.

* * *

Кафе оказалось длинным и узким, но тут было тепло и пахло кофе. На стенах, выкрашенных до половины в черный цвет, висели картины. Кафе украшало натуральное дерево с медными накладками, и тут собралось полно молодежи, которая шумела, флиртовала и пила кока-колу.

И вот опять…

Подвал освещался единственным тусклым светильником, который придавал темноте разные структуры и отделял тени от еще более темных теней.

Мы забрались в самый дальний угол, откуда открывался вид на автомобильную стоянку, где все машины побелели от снега. Скинув свое тяжелое пальто, девушка оказалась еще моложе, чем я предполагал. Все эти хельсинкские девушки с чистыми свежими мордочками явились на свет, когда солдаты стали возвращаться домой. Сорок пятый стал годом беби-бума, годом высокой рождаемости, для радующихся финнов. Я подумал, не из этого ли поколения моя спутница.

Фигуры были еле заметны. Нормальный глаз не смог бы определить, кто из них говорит.

— Об этом лучше молчать, понятно?

— Лиам Демпси, гражданин Ирландии, — представился я, — собирал материалы для профессора Каарны в связи с переводами фондов, что имели место между Лондоном и Хельсинки. Большую часть года живу в Лондоне.

— Молчать? Он мертв!

— Это касается только дварфов! И не предназначено для ушей Городской Стражи! Стражникам здесь места нет! Хочет ли кто-нибудь из нас видеть их здесь?

Она протянула мне руку через стол, и я пожал ее.

— Но в страже есть дварфы — офицеры…

— Ха! Д’ркзза. Они слишком долго были на солнце. Солнце превратило их в низкорослых людей. Разве они еще думают по-дварфийски? И Ваймс будет все время докапываться и размахивать глупым старьем, который они называют законами. Почему мы должны попускать такое насилие? К тому же, это никакая не загадка. Только тролль мог сделать такое, согласны? Я сказал, мы согласны?

— А меня зовут Сигне Лайне, — улыбнулась она. — Я финка. Вы работаете на профессора Каарну, значит, у нас есть нечто общее, ибо профессор Каарна работает на меня.

— Это то, что произошло. — сказала фигура, голос был высокий и старческий и, по правде сказать, неуверенный.

— На вас, — не столько спрашивая, сколько утверждая, сказал я.

— Конечно это был тролль, — ответил другой голос, точно такой же как и предыдущий, но обладающий большей уверенностью.

Последующая пауза была подчеркнута вездесущим звуком насосов.

— Не на меня лично. — При этой мысли она опять улыбнулась. — На организацию, в которой я работаю.

— Это мог быть только тролль, — повторил первый голос. — Разве не говорят, что за каждым преступлением стоит тролль?

Когда Коммандер Сэм Ваймз прибыл на работу, перед Домом Стражи в Псевдополис Ярде собралась небольшая толпа. Вплоть до сих пор утро было солнечным и прекрасным. Оно все еще оставалось таким же солнечным, но было уже далеко не прекрасным. В толпе виднелись плакаты. «Кровососы — вон!» — прочел Ваймз и — «Нет клыкам!» Лица обратились к нему со зловещим и полу-испуганным вызовом.

Она держала руки так, словно неотрывно просматривала журналы «Вог»: поддерживая одну руку другой, она прижала ее к лицу, покачивая головой, словно нянча больную канарейку.