Мы потолковали малость на эту тему: как трудно нам пришлось, потом я дал выход своему любопытству:

— Вам, верно, пришлось немало попотеть, обзаводясь рабочей силой.

— Овчинка стоит выделки, — ответил вместо Хьюэлла Визерспун. — С индийцами чертовски трудно. Необщительны, подозрительны, угрюмы. Фиджийцы посимпатичней, но чуть только им предложишь поработать, падают в обморок. Аналогичная ситуация с теми белыми, каких удается раздобыть: это, как правило, шаромыжники, бродяги, бездельники. Иное дело китайцы.

— Изо всех, с кем мне доводилось знаться, — лучшие работники, подтвердил Хьюэлл. Каким–то непонятным образом ему удавалось разговаривать, не раскрывая рта. — Прокладывать дороги или туннели — в этом они мастаки. Западных американских железных дорог не было б, кабы не они.

Я ограничился какой–то более–менее уместной репликой. Осмотрелся. Визерспун резко среагировал:

— Чего вы ищете, Бентолл?

— Ясное дело: высматриваю раритеты. — И далее с преувеличенным энтузиазмом: — Интересно ведь увидеть глазами свидетеля, как их извлекают прямо из недр.

— Боюсь, сегодня вы ничего не увидите, — прогудел Хьюэлл. — Счастье, ежели хоть что разок за неделю попадется. Верно, профессор?

— Притом большое счастье! — согласился Визерспун. — Нуладно, Хьюэлл, не будем отвлекать вас. Просто хотел показать Бентоллу, чем мы здесь дышим. Значит, за ужином повидаемся.

Визерспун взял обратный курс: по лабиринтам шахты, через тернии темных переходов к ослепительному солнечному сиянию, а там — вниз, к дому. Он болтал без устали, но я его болыпе не слушал, поскольку увидел и услышал все, что хотел увидеть и услышать. Едва мы вошли в дом, он, сославшись на срочные дела, удалился, а я направился к Мэри. Она сидела на кровати с книгой в руках, подобрав под себя ноги, и выглядела вполне безмятежно.

— По–моему, ты собиралась поспать, — заметил я.

— Я сказала, что не собираюсь двигаться. Большая разница. — Она вновь вальяжно откинулась на свои подушки. — Теплый денек, прохладный ветер ласкает пальмы, и все это на фоне пенистого прибоя, синей лагуны и белого влажного песка. Чудесно, правда ведь?

— Понятно. А что ты там читаешь?

— Книжку про Фиджи. Очень интересная. — Она сделала жест, приобщающий к нашей теме груду книг на столике рядом с ней. — Здесь много чего о Фиджи, а также по археологии. Томми–китайчонок притащил их сюда. Тебе тоже стоило бы почитать.

— Потом. А как ты себя чувствуешь?

— Долго ты додумывался до этого вопроса. Я насупился, двинул затылком куда–то туда, себе за спину, изображая кивок. Она мгновенно среагировала.

— Прости, милый! — импульсивный возглас, превосходно исполненный. — Я не должна была так говорить… Я чувствую себя намного лучше. Это чистая правда. Это так же верно, как и то, что вчера лил дождь. Хорошо прогулялся? — Банальности, но банальности, великолепно разыгранные, — на том же уровне, что и возглас.

Я чуть было не приступил к рассказу о своей приятной прогулке, как вдруг послышался робкий стук в дверь, откашливание, и в комнату вошел Визерспун. По моим расчетам, за дверью он провел не менее трех минут. За спиной у него нарисовались фигуры Джона и Джеймса, парней с Фиджи.

— Добрый вечер, миссис Бентолл, добрый вечер. Как себя чувствуете? Лучше, разумеется, лучше! Вы на самом деле выглядите лучше. — Он перевел взгляд на книги и тотчас нахмурился: — Откуда они, миссис Бентолл?

— Надеюсь, я не совершила ничего предосудительного, профессор Визерспун, — обеспокоенно произнесла она. — Я попросила Томми дать что–нибудь почитать. Он и притащил все это. Не успела я взяться за первую книжку, как…

— Это редчайшее, ценнейшее издание, — сообщил он раздраженно. Наиредчайшее, наиредчайшее. Из фонда персональной библиотеки, откуда книги не выдаются. Так уж заведено у нас, археологов. Томми не вправе был… Но не расстраивайтесь, не расстраивайтесь. У меня прекрасный набор романов, отличная коллекция детективов, что вам заблагорассудится. — Он заулыбался, великодушно позабыв об инциденте. — Я пришел, чтоб довести до вашего сведения приятную новость. Вы с мужем будете жить одни все оставшееся время. Джон и Джеймс за день очистят помещение от лишних вещей.

— Что вы, профессор! — Мэри потянулась к профессорской руке. — Как приятно! Вы так добры! Поистине ваша доброта беспредельна!

— Не стоит благодарности, моя дорогая, не стоит благодарности! — Он стал гладить руку и увлекся этим занятием куда больше, чем следовало, раз в десять больше, чем следовало. — Просто я подумал, что уединение в гостевом доме придется вам по душе. — Все это произносилось с каким–то повторяющимся периодически прищуром полузакрытых глаз, который я сначала приписал приступу колита, и зря: подмигивание, оказывается, имело жуликовато–иронический подтекст. — Смею утверждать, вы состоите в браке не очень долго. А теперь скажите, миссис Бентолл, позволит вам здоровье разделить нашу трапезу?

Реагировала она с чуткостью поистине кошачьей и с такой же быстротой. Она мгновенно уловила мое «нет»: я совершенно незаметно повел бровью, а ведь она и не смотрела в мою сторону.

— Мне крайне жаль, профессор Визерспун. — Не так–то просто соорудить органичную комбинацию обворожительной улыбки и глубокого сожаления, но ей этот творческий подвиг удался. — Ваше приглашение столь для меня лестно и соблазнительно, но — увы! — я еще очень слаба. Если вы перенесете его на утро, то…

Конечно, ну конечно же. Процесс выздоровления нельзя насильственно ускорять. — Он, кажется, вновь был на грани эмоционального всплеска, изготовившись схватить ее за руку, но все–таки сдержался. — Вам притащат поднос. И вас саму перенесут. Нет необходимости подниматься.

По его знаку фиджийские парни подхватиди с разных концов кровать — не такой уж и подвиг, если учесть, что ложе сие весило от силы фунтов тридцать. Мальчишка–китаец подхватил все наши шмотки, профессор занял место направляющего, и мне осталось только одно: взять Мэри за руку и шепнуть ей на полпути из одного дома в другой:

— Попроси у него фонарик.

Как мотивировать эту просьбу, я ей не подсказал по той непреодолимой причине, что я сам не знал, но она со своей задачей справилась блистательно. Когда профессор отпустил лишних свидетелей и стал распространяться на тему, сколь ловко в доме для гостей использованы материалы исключительно двух пород дерева, пандуса и кокосовой пальмы, она робко прервала его вопросом:

— А ванная… она здесь имеется, профессор Визерспун?

— Конечно, конечно, моя дорогая. Какое упущение с моей стороны! Вниз по лесенке и налево, до первой хижины. Следующая — кухня. По понятным причинам в домах вроде этого нельзя пользоваться огнем или водой.

— Ну конечно. Но ночью ведь здесь, наверно, темно. Я хочу сказать…

— О Господи! Что вы обо мне подумаете?! Фонарик, естественно, у вас будет фонарик. Сразу после ужина вы его получите. — Он посмотрел на часы. — Ожидаю вас примерно через полчаса, Бентолл? — Еще несколько общих слов, еще несколько банальностей, парочка нахальных улыбочек в сторону Мэри — и он заторопился прочь.

Клонящееся к западу солнце уже скрылось за горой, но зной все еще висел в воздухе. И однако же Мэри зябко повела плечами и натянула на них одеяло.

— Не опустишь ли шторы? — попросила она. — Эти здешние ветры, вопреки всем и всяким шуточкам по их адресу, достаточно прохладны. Особенно когда стемнеет.

— Опустить шторы? Так ведь через пару минут к ним прижмется добрая дюжина любопытствующих ушей.

— Ты… ты в этом убежден? — проговорила она. — По–твоему, здесь что–то не так? Профессор Визерспун?

— Я слишком надолго застрял на стадии предчувствий. Чертовски хорошо знаю, что здесь все не так. Знаю с тех пор, как мы здесь очутились. — Я придвинул стул к кровати и взял ее за руку. — Сто против одного, что у нас имеется целый сонм заинтересованных, внимательных зрителей. Так стоит ли их разочаровывать?! А ты что скажешь? Опять дышишь на ладан? Или дала волю женской интуиции? Или, может, заполучила неопровержимые факты?

— Не вредничай! — спокойно заявила она. — Свое глупое поведение я публично осудила, понимаешь, температура… Шестое чувство подсказывает мне, что дело здесь нечисто. Идеальная картина, место, лучше которого не придумаешь. Улыбающиеся фиджийские парни, обворожительный слуга–китаец, сугубо голливудское представление об английском ученом–археологе, о его облике и повадках — все это чересчур идиллично, слишком близко к совершенству. Впечатление, как от тщательно продуманного фасада. Очень уж все похоже на сон. Понимаешь?

— По–твоему, лучше было б, кабы профессор рычал и бранился, бегая по острову? Или если бы какой–нибудь абориген, лежа под крыльцом, хлестал виски из горла?

— В общем, да. В этом роде.

— Мне доводилось о подобном слышать. Юг Тихого океана часто ошеломляет новичков. Чувством нереальности происходяшего прежде всего. Не забывай, я несколько раз видел профессора на экране. Воплощенное совершенство. Неподдельное величие. Вступить с ним в конкуренцию способен разве что этот красавец Хьюэлл. Погоди, ты еще с ним повстречаешься.

— Что же в нем такого сенсационного?

— Мне его не нарисовать. Ты слишком молода, фильмы о Кинг Конге по возрасту прозевала. И все равно его узнаешь сразу. Кстати, пока будешь высматривать парня, подсчитывай, сколько народу входит в барак для рабочих и сколько выходит. По этой–то причине я и удерживал тебя от ужина.

— Не такое уж сложное задание.

— И не такое уж простое. Все они китайцы — по крайней мере, те, кого я видел. А китайцы для тебя небось все на одно лицо. Проследи за их занятиями, подметь, сколько народу остается в помещении, выносят ли выходящие что–нибудь с собой. И не дай им повода заподозрить, что за ними следят. Когда стемнеет, опусти шторы, и если тебе удастся найти щелочку в оконной драпировке…

— Может, ты свои инструкции изложишь в письменной форме? — предложила она приветливо.

— О\'кей, признаю, что ты знакома с этой работой лучше меня. Перестраховываюсь. И буду перестраховываться. Ночью прогуляюсь по окрестностям, попробую подвести кое–какие итоги.

Она не прижала в волнении руку к губам, не подавилась воздухом и не попыталась отговорить меня от задуманного. Не поручусь даже, что ее рука на моей дрогнула. Она просто произнесла, словно нечто, само собой разумеющееся:

— Хочешь, чтоб я пошла с тобой?

— Нет. Ходить я умею, глаза у меня в порядке. Никаких происшествий я не жду, соответственно, не нуждаюсь в твоей помощи. Если же что непредвиденное случится, трудно сказать, как ты меня выручишь. Только не обижайся!

— Что ж, — молвила она с некоторым сомнением в голосе, — Флекк отнял у меня пистолет, сколь я понимаю, звать на помощь бесполезно, и вряд ли я смогу справиться с теми, кто прыгнет на меня, но если прыгнут на тебя, то тогда я…

— Ты заблуждаешься, — терпеливо разъяснил я. Ты не создана для высоких скоростей. В отличие меня. Никто быстрей Бентолла не драпает от любой схватки.

Я прошелся по скрипучей кокосовой циновке и перетащил поближе к ее ложу застланную раскладушку.

— Не возражаешь?

— Действуй по своему усмотрению, — сказала она вполне дружески. Лениво оглядела меня из–под полуопущенных ресниц и весело улыбнулась. Улыбка эта, хотя и веселая, разительно отличалась от улыбки, подаренной мне в конторе полковника Рейна. — Я буду держать тебя за руку. Сильно подозреваю, что ты просто–напросто овечка в волчьей шкуре.

— Ты только дождись, пока меня снимут с боевого дежурства, пригрозил я. — Ты, да я, да огни Лондона. Я тебе тогда покажу.

— Пока я ничего не вижу.

— Что поделаешь. Не тот тебе партнер попался, неправильный. Хорошо хоть не слишком впечатлительный. Теперь по поводу раскладушки. Не поддавайся чувству горького разочарования. И все–таки прими к сведению; когда я нынче ночью отправлюсь на прогулку, хорошо было бы разместить на ней всякое тряпье, вроде бы там человек лежит. Вряд ли они будут изучать подлинность этого чучела бок о бок с твоей кроватью.

Послышались голоса. Я настороженно поднял голову. Из каменоломни в поле моего зрения вплыл Хьюэлл со своими китайцами. Хьюэлл устрашал своим разительным сходством с обезьяной: согбенный корпус, семенящая походка, приторможенный взмах руки, почти задевавшей в движении колено.

— Хочешь вскакивать по ночам с воплями после просмотра кошмарных сновидений? Обернись на минутку. Наш красавец прибыл, — сообщил я.

Ах, если б не рожа этого красавца, если б не бесконечный треп профессора, если б не бутылка вина, откупоренная им, как он выразился, в ознаменование случившегося, ужин вполне удался бы. Парнишка–китаец знал толк в кулинарии, и никакой ахинеи, наподобие птичьих гнезд или акульих плавников, нам не подавали. Но я не мог оторвать глаз от жуткой физиономии, торчавшей напротив меня. Безупречное белое одеяние, коим он, переодевшись, щеголял в данный момент, лишь подчеркивало неандертальскую омерзительность облика Хьюэлла. Мысленно заткнув уши, я заставил себя приналечь на вино. Австралийское бургундское вполне отвечало вкусу гурманов, предпочитающих прочим напиткам подслащенный уксус.

И все–таки, как ни странно, именно Хьюэлл сделал этот прием сносным. Примитивное, грубое лицо скрывало живой ум. Во всяком случае, Хьюэлл проявил трезвую осмотрительность, предпочтя бургундскому гонконгское пиво, а его рассказы о трудовой карьере горного инженера, объездившего полсвета, были по–настоящему занимательны. Одна беда: повествуя, он неотрывно смотрел на меня немигающими глазами, западавшими с каждой минутой все глубже, отчего эта иллюзия — медведь щурится на тебя из пещеры — резко усиливалась. Он вовсю налегал на «Старого матроса», и я, пожалуй, засел бы там на целую ночь, но Визерспун вдруг отодвинул стул и, довольно потирая руки, спросил меня, понравился ли ужин.

— Отличный ужин, — ответствовал я. — Держитесь за этого повара. Большое вам спасибо. А теперь, с вашего позволения, я вернусь к жене.

— Ничего подобного! — Визерспун входил в роль оскорбленного хозяина. — Нас ждут еще кофе и бренди, мой мальчик. Свежий человек нам всегда в радость. Правда, Хьюэлл?

Хьюэлл не спорил с ним, но и согласия не изъявлял. Визерспуну же это было до лампочки. Он выволок на передний план легкое плетеное кресло, пригласил туда меня и суетился, как старая курица, пока не убедился, что я пребываю в полном комфорте. Тогда–то появился Томми с кофе и бренди.

Начиная с этой минуты вечер весело покатил по накатанной колее. После второго появления боя с напитками профессор велел ему принести сюда, к нам, бутылку. Уровень ее содержимого неуклонно снижался, словно в донышке открылась течь. Профессор пребывал в ужасном состоянии. Уровень жидкости все падал. Хьюэлл дважды улыбнулся. Предстояла великая ночь. Теленка готовили к закланию. Не стали бы они тратить такое чудесное бренди впустую. Бутылка опустела, принесли другую. Профессор рассказал пару анекдотов средней фривольности и зашелся в приступе конвульсивного смеха. Хьюэлл улыбнулся вновь. Утирая слезы веселья, я перехватил быстрый, как вспышка, обмен взглядами. Надо мной занесли топор. Заплетающимся языком я похвалил профессорское остроумие. Трезвей, чем в этот момент, я в жизни не был.

Наверняка они рассчитали и отрепетировали весь спектакль до мелочей. Визерспун, как истинный ученый, принялся брать со стеллажей, совать мне под нос всякие экспонаты, а потом через пару минут заявил вдруг:

— Воистину, Хьюэлл, мы наносим оскорбление нашему новому другу. Давай покажем ему наши настоящие сокровища.

Хьюэлл колебался. И Визерспун буквально затопал на него ногами.

— Я просто настаиваю. Черт побери, какой это может причинить вред?!

— Хорошо. — Хьюэлл подошел к большому сейфу по левую руку от меня и минуту спустя, после безрезультатной возни с замком, сообщил: — Заедает, профессор. Комбинация не срабатывает.

— Попробуй набрать цифры в обратном порядке, — раздраженно проговорил Визерспун. Он стоял справа от меня, держа в руках обломок глиняной посуды. — Обратите особое внимание, мистер Бентолл, на такую деталь…

Но я уже не обращал внимания — ни особого, ни любого другого — на его слова. Более того, я не смотрел на черепок, а смотрел на оконное стекло у Визерспуна за спиной. Керосиновая лампа в комнате и абсолютная темень снаружи превратили стекло в превосходное зеркало. Я смотрел таким образом на Хьюэлла и на сейф, который тот оторвал от стены. Если сейф хоть что–нибудь весил, то это «что–нибудь» составляло не меньше трех центнеров. Я расположился в кресле : весьма уютно, перегнувшись вправо, закинув левую ногу на правую, причем правую ногу отставил в сторону, как раз туда, куда упал бы сейф, если б он падал. А он и впрямь вот–вот должен был упасть. От стены он отклонился на добрый фут, и Хьюэлл в полном смысле слова примеривался взглядом к моей ноге, чтоб не промахнуться. Затем последовал толчок.

— О Боже! — закричал профессор Визерспун. — Берегитесь!

Вопль ужаса был столь же искусно отрежиссиро–ван, сколь и тщательно, расчетливо попридержан во времени. Но профессору не стоило утруждаться. Я сам заботился о себе. И был на полпути из кресла в свободном падении, когда сейф обрушился на мою ногу, распластав ее по полу. Кожаная подошва в полдюйма толщиной — таков был мой единственный шанс. Не слишком верный, но больше уцепиться было не за что.

Я закричал от боли, ничуть не притворяясь. Эта толстая кожаная подметка, казалось, переломилась пополам, травмируя мою ступню, сама по себе нога осталас: в целости и сохранности.

Я лежал на полу, тяжело дыша. Лежал, придавленны. сейфом, пока Хьюэлл не кинулся поднимать его, а Ви зерспун — меня. Я попытался встать на ноги, стряхну, с себя профессорскую руку, наступил на поврежденну» конечность и тяжело рухнул на пол. Досталось несчаст ному полу в этот вечер: два таких удара, сперва сейф потом я.

— Вы ранены? — тревожно допытывался профес сор.

— Ранен? Да нет. Я не ранен. Просто я внезапно по чувствовал усталость и прилег отдохнуть. — Я свирепо уставился на него, баюкая свою раненую ногу.

Глава 5

Среда 10 вечера — четверг, 5 утра

Лепет соболезнований и извинений, отпаивание пациента жалкими буквально в несколько капель — остатками бренди, врачевание щиколотки, швы, бинты и прочее — все это заняло минут десять. После чего они помогли мне дойти — чуть ли не дотащили — до гостевой хибары. Профессор постучался. Дверь отворилась.

— Кто там? — Мэри набросила на плечи не то шаль, не то плед, керосиновая лампа эффектно подсвечивала ее сзади, наметив вокруг ее светлых волос сияющий ореол.

— Не волнуйтесь, миссис Бентолл, — произнес Визерспун успокоительно. — С вашим мужем туг у нас приключилась маленькая неприятность. Боюсь, он повредил себе ногу.

— Маленькая неприятность! Ничего себе, маленькая неприятность! заорал я. — Он повредил ногу! Да у меня перелом щиколотки! — Я отпихнул их руки, хотел протиснуться в дверь, споткнулся, закричал от боли и растянулся во весь рост на полу. Итак, у меня накапливался мало–помалу опыт в этом деле: измерять полы при помощи собственного тела. Кстати, куда быстрее, чем рулеткой.

Мэри у меня над головой что–то говорила пронзительным от беспокойства голосом, что именно — не знаю, мои стоны напрочь забили текст. Она опустилась рядом со мной на колени, но профессор галантно поднял ее, а Хьюэлл перенес меня с пола на раскладушку. Весу во мне под две сотни. Ему же это хоть бы хны. Он затратил на меня не больше усилий, чем девчушка, перекладывающая куклу с места на место. Правда, проявил куда меньше нежности…

Раскладушка оказалась достаточно прочной, под моей тяжестью она не разорвалась, как можно было ожидать, так что на сей раз мерить своим корпусом пол не пришлось. Я еше немного постонал, а после подпер голову локтем и продемонстрировал им, как умеют страдать истинные англичане — с поджатыми губами и молча. Чтоб подчеркнуть драматизм сцены, я время от времени закрывал глаза.

Профессор Визерспун запинаясь излагал, что произошло — по меньшей мере, свою версию того, что произошло. У него получалась довольно убедительная комбинация из несрабатывающих шифров, плохо сбалансированных сейфов и шатких полов, лишающих сейфы устойчивости. Мэри внимала ему в предгрозовом молчании. Если она играла, то столь блистательно, что оставалось лишний раз констатировать: в ее лице сцена лишилась великой актрисы. Учащенное дыхание, сжатые губы, трепещущие ноздри, стиснутые кулаки — все это доступно моему пониманию. Но чтоб так побледнеть, надо было вложить в свою игру толику сердца. Когда профессор закончил, мне показалось, что она накинется на него, нисколько не страшась гигантской фигуры Хьюэлла. Но она сумела овладеть собой и лишь произнесла ледяным тоном:

— Очень благодарна вам обоим за то, что доставили мужа домой. Это свидетельствует о вашей доброте. Не сомневаюсь: произошел несчастный случай. Спокойной ночи.

Ее речь не оставляла лазеек для дальнейших словесных игр, так что им пришлось убраться, выкрикивая на ходу, что завтра — как они надеются мне наверняка станет лучше. На что они надеялись в действительности, осталось тайной, во всяком случае, они забыли объяснить, каким образом мой перелом излечится за одну ночь. Еще целых десять секунд Мэри смотрела им вслед и лишь тогда прошептала:

— Он устрашает, ничего не скажешь. Выходец из первобытных эпох.

— Да уж, красотой он не блещет. Боишься?

— Еще бы, конечно.

Она постояла без движения еще пару секунд, вздохнула, развернулась и присела на краешек моей кровати. Долго она всматривалась в мое лицо, как бы преодолевая сомнения или решаясь на смелый шаг, потом прохладными ладонями коснулась моего лба, прошлась пальцами по волосам, опять глянула на меня сверху вниз, опираясь на руки; она улыбалась, но улыбалась безрадостно, и ее глаза газели потемнели от тревоги.

— Я виновата перед тобой, — прошептала она. — Плохо складывается дело, правда, Джонни? — Раньше так она ко мне не обращалась.

— Ужасно. — Я поднял руки, обнял ее за шею и пригнул к себе; она ткнулась лицом в подушку и не сопротивлялась. Она еще не очнулась от шока, какой, вообще говоря, неизбежен при первых контактах с Хьюэллом. А может, просто потворствовала больному сподвижнику… Щека ее была нежна, как лепесток цветка, и пахло от нее солнцем и морем. Я прижался губами к ее уху и прошептал: — Проверь, они на самом деле ушли?

Она замерла, словно ударенная электричеством, потом рывком поднялась, подошла к двери, приникла к одной щелочке, к другой и полушепотом доложила:

— Оба они в профессорской комнате. В данный момент ставят сейф на место.

— Погаси свет.

Она прошла к столу, прикрутила фитиль, сложила руки над лампой этаким куполом с прорезью и дунула. Комната погрузилась в темноту. Я содрал с ноги те ярды медицинского пластыря, которым они облепили мою злополучную травму, да еще как плотно! Отдирать пришлось чуть ли не с кожей, чертыхаясь от боли. Теперь можно было встать на ноги, чтоб экспериментальным путем проверить правую ногу. Пара прыжков… Что ж, прыгаю я не хуже, чем обычно. На том же уровне. Лишь большой палец ныл. На него–то как раз и пришелся главный удар-. Ему–то больше всего досталось от этого дуэта: сейф плюс переломившаяся подметка. Я повторил свой эксперимент. По–прежнему о\'кей. Я сел и принялся обуваться.

— Что ты делаешь? — в сердцах спросила Мэри. Мягкая сочувственная нота, как заметил я с печалью, начисто исчезла из ее голоса.

— Элементарную проверку, — ответил я беззлобно. — Надеюсь, ножка моя по старой дружбе мне еще послужит.

— Но кость… Я думала, у тебя перелом…

— Быстрое исцеление под воздействием природных факторов. — Я еще разок опробовал ногу, теперь в ботинке. Порядок! И тогда я поведал ей свою историю болезни.

Выслушав меня, она сказала:

— Охота тебе была меня дурачить?

Жизнь приучила меня к женской несправедливости, посему я пропустил этот выпад мимо ушей. У нее, конечно, хватит ума оценить собственную неправоту в обращении со мной на ранних этапах, от ее собственной хвори до моей. Но, разумеется, сейчас она видит, какие преимущества я получил, притворившись калекой. Она между тем вернулась к своему ложу, кинув мне мимоходом:

— Ты велел мне сосчитать китайцев — сколько их заходит в барак, сколько выходит.

— Ну и?..

— Их там восемнадцать.

— Восемнадцать! — А я–то насчитал — там, в пещере, — восемь.

— Восемнадцать.

— Не заметила, выносили они оттуда что–нибудь?

— При мне они не выходили. Во всяком случае, пока не стемнело.

— Ясно. Где фонарик?

— Под подушкой. Вот он.

Она повернулась к стенке, и скоро я услышал ровное спокойное дыхание. Но я знал: она не спит… Разорвал, пластырь на лоскутки, обклеил ими стекло фонарика, оставив посередине маленькое отверстие в четверть дюйма диаметром. Затем обосновался у щели, позволявшей: наблюдать за профессорским домом. Вскоре после одиннадцати ушел Хьюэлл, отправился, видимо, к себе домой. Там зажегся огонь, но вскоре, минут через десять, погас.

Я подошел к шкафу, где бой сложил наши шмотки. Манипулируя тоненьким лучом модернизированного фонарика, я отыскал в конце концов темно–серые фланелевые брюки, синюю рубашку. Быстро переоделся. Ночную прогулку в белоснежном наряде полковник Рейн не одобрил бы. Затем я возвратился к кровати Мэри и тихо проговорил:

— Ты ведь не спишь, верно?

— Чего ты хочешь? — Ни малейшего тепла в голосе, ну прямо–таки ни малейшего.

— Послушай–ка, Мэри, не дури. Чтоб надуть их, я вынужден был надуть и тебя. Не мог я поступить иначе в их присутствии. Тебе ведь должно быть ясно мое нынешнее преимущество: я мобилен, а они считают меня лишенным подвижности, демобилизованным и деморализованным. Как еще мог я действовать? Стоять в дверях при поддержке Хьюэлла с профессором и весело распевать: «Не огорчайся, малышка, я всего только развлекаюсь»?

— Наверное, нет, — обронила она немного погодя. — Ну и чего ты хочешь? Разъясни мне это!

— Честно говоря, речь идет о другом, о твоих бровях.

— О чем, о чем?

— О бровях. Ты блондинка, у тебя светлые волосы, а брови черные. Они настоящие? Я имею в виду цвет.

— Ты не свихнулся?

— Я просто хочу покрасить лицо в черный цвет. Тушью. Вот я и решил, что у тебя…

— Надо было прямо так и спросить, не умничая. — Как бы там ее интеллект ни стоял за «простить», другая его половина голосовала «против». — Никакой тушью я не пользуюсь. Тебя устроит обувной лак? Он в верхнем ящике справа.

Я дрогнул при мысли о ваксе или лаке как атрибутах маскарада и отстал от нее. А через час — так и вовсе с нею расстался. Я соорудил на своем ложе грубое подобие спящего, обошел дом со всех сторон: нет ли там любопытных, и исчез, условно говоря, черным ходом, изловчившись скользнуть под тростниковую стенку–ширму. За сим не последовало ни воплей, ни окликов, ни стрельбы. Итак, Бентолл на воле, никем не замеченный и крайне этим довольный. На темном фоне меня нельзя было разглядеть и за пять ярдов, хотя унюхать, стоя по ветру, удалось бы на расстоянии вдесятеро большем. Такой уж бывает обувной лак.

Первая часть моего путешествия осуществлялась в промежутке между нашей обителью и профессорской. На этом участке не имело ни малейшего значения, функционирует моя нога или нет. Любому наблюдателю, обосновавшемуся в профессорском доме или в рабочем бараке, моя персона нарисовалась бы черным силуэтом на фоне светлого моря или белого песка. Посему я перемещался сперва на локтях, руках, коленках, стремясь уйти за дом, подальше от чужих глаз.

Очутившись за углом, я медленно и беззвучно поднялся на ноги и пошел, тесно прижимаясь к стене. Три больших шага — и я оказался у задней двери.

Свое поражение я осознал мгновенно. С фасада дверь была нормальной деревянная дверь на петлях, — вот я и предположил подсознательно, по инерции, что задняя дверь такая же. На деле же она оказалась бамбуковой ширмой. От первого же прикосновения она прошуршала эхом далеких кастаньет. Зажав в руке фонарик, я застыл у двери. Минуло пять минут, ничего не произошло, никто не явился. Легкий ветерок тронул мое лицо, бамбук снова проговорил свой сдавлен но–гремучий монолог. Минуты за две я подобрал штук двадцать бамбу–чин одну к другой, не сотворив из этой акции шумового действа, за две секунды проник в дом и еще две минуты отпускал тростинку одну за другой на свободу. Ночь была не такая уж теплая, но я чувствовал, как пот, стекая со лба, заливает мне глаза. Я вытер пот, прикрыл ладонью фонарик, нажал осторожно пальцем выключатель и начал обследовать кухню.

Я не рассчитывал найти там ничего, чего не было бы в любой другой кухне. Я действительно ничего такого не нашел. Но зато нашел весьма нужную мне вещь, на что, кстати, и рассчитывал: набор ножей. У Томми была превосходная коллекция инструмента: все лезвия наточенные, острые как бритва. Я остановил свой выбор на красавце ноже десяти дюймов длиной. Зазубренный с одной стороны и безукоризненно ровный с другой, он имел треугольную конфигурацию, резко сужаясь от рукоятки к острию, с двух дюймов до нуля. Кончик его своими режущими и колющими качествами мог поспорить с ланцетом. Лучше, чем ничего! Много лучше, чем ничего! Нащупать такой штукой межреберье — даже Хьюэллу это не покажется щекоткой. Тщательно обернув нож подобранной на кухне тканью, я сунул его за пояс. Дверь из кухни в коридор оказалась нормальной деревянной дверью. Понятно почему: иначе кулинарные запахи могли бы беспрепятственно распространяться по зданию. Дверь легко ходила на смазанных петлях. Я выбрался в коридор и застыл, прислушиваясь. Слишком напрягаться в этом прислушивании не понадобилось. Профессора трудно бьшо отнести к числу тех, кто спит беззвучно. Комнату с открытой дверью, откуда доносился источник храпа, футах в десяти от меня, ничего не стоило локализовать. Где спит китайчонок, я не имел представления, но он ведь не выходил из дома, во всяком случае, у меня на глазах; значит, находится где–то здесь. А где именно, этого я выяснять не намеревался. Ребята такого типа чутко спят. Естественно, я возлагал надежды на могучий храп профессора — почти оркестровую маскировку, способную приглушить провоцируемые мною звуки. И все же я крался по коридору с осторожностью кошки, подбирающейся к птичке через залитую солнцем лужайку.

Я закрыл за собой дверь гостиной без малейшего шума. Не тратя времени на рекогносцировку — зачем осматриваться, если нужное ты давно высмотрел, — я направился к двухтумбовому столу. Пускай даже блестящий медный провод, который подмигнул мне с крыши, из соломы, поутру, не мог служить достойным доверия путевым знаком, мой нос все равно привел бы меня туда. Едкий запах серной кислоты, сколь угодно слабый, не спутаешь ни с каким другим.

Двухтумбовые письменные столы, как правило, имеют с обеих сторон набор выдвижных ящиков, но профессор Визерспун и в этом плане являлся исключением из правил. С обеих сторон стол поддерживали шкафчики, ни один из которых не был заперт. Да и зачем, собственно, их здесь запирать? Я отворил левую дверцу и сунулся вовнутрь, освещая содержимое шкафчика карандашным лучиком своего фонаря.

Моему взгляду открылся емкий параллелепипед. Тридцать дюймов в высоту, восемнадцать — в ширину и приблизительно два фута в глубину. Он был набит кислотными аккумуляторами и сухими батарейками. На верхней полке лежало десять аккумуляторов по 2,5 вольта со стеклянными стенками, связанных проволокой по две штуки. На нижней полке находились сухие батарейки по 120 вольт. Энергии, собранной здесь, хватило бы, чтоб послать сигнал на Луну. Был бы только в наличии радиопередатчик.

Что ж, в наличии был и радиопередатчик — в противоположной тумбе, каковую он и занимал целиком. Я кое–что понимаю в приемниках и передатчиках, но этот серый аппарат с двумя десятками градуированных циферблатов, ручек, кнопок, рычажков не входил в круг моих знакомств и знаний. Присмотрелся повнимательней к маркировке. Данные о фирме–изготовителе выглядели так: «Радиокомпания Кураби–Санкова, Осака и Шанхай». Это ничего мне не разъяснило. Немногим больше, чем китайские иероглифы в следующей строке. Длина волн и наименования станций обозначались на шкале и так, и этак, и по–китайски, и по–английски; стрелка указывала на Фуджоу. Может, профессор Визерспун принадлежал к немногочисленному племени добросердечных нанимателей, позволяя тоскующим по родине рабочим разговаривать со своими китайскими сородичами. А может, и нет.

Я прикрыл дверцу и переключил внимание на сам стол. Профессор, видимо, дожидался моего прихода. Он даже не опустил крышку бюро. После недолгих, в пять минут раскопок стало ясно, почему он не стал возиться с крышкой: ни в ящичках бюро, ни на полочках не было ничего, что стоило бы прятать. Я уж собрался совсем капитулировать, как вдруг взгляд мой упал на самый заметный предмет изо всех, какие валялись на столе. Блокнот в кожаном четырехугольном бюваре. Я взял в руки блокнот. Между последней его страницей и бюваром притаился обрывок тонкой пергаментной бумаги.

Шесть строк машинописи, в каждой строке — двойное, через дефис, наименование и восемь цифр. Например, в первой строке стоит: «Пеликан–Такишамару 20007815», во второй — «Линкянг–Хаветта 10346925», и далее, в последующих четырех строках, столь же бессмысленные имена и цифры. Затем дюймовый интервал и еще одна строчка: «Каждый час 46 Томбола».

Из этого хаоса знаков я ничего не могу извлечь. Совершенно бессмысленная информация, если покупать ее по номинальной стоимости, или самый ценный код. В любом случае не нахожу в своей находке пользы. Может, потом, со временем… Полковник Рейн приписывал мне уникальную зрительную память — фотографическую. Но к такой ерунде она неприменима. Посему я беру с профессорского стола листок бумаги, карандаш и переписываю бессмысленный текст. Затем возвращаю пергамент на место, снимаю ботинок, складываю свою копию и кладу, предварительно завернув в целлофан, между носком и подошвой ноги. Очередная прогулка по коридору мне ничуть не улыбается. Поэтому я выпрыгиваю в окно — то, что подальше от обители Хьюэлла и от бараков.

Двадцать минут спустя я кое–как поднялся на ноги. Я не путешествовал на руках, локтях и коленках чуть ли не с пеленок, а потому утратил вкус к этому занятию. Более того, многолетнее отсутствие тренировки ослабило задействованные мышцы, и они страшно ныли. Но все–таки мышцы были в выигрышной ситуации по сравнению с одеждой, их прикрывавшей.

Небо было затянуто облаками. Но не беспросветно. Время от времени полная луна наотмашь сбрасывала покрывало, и я поспешно прятался за первый попавшийся куст, выжидая, когда же вновь потемнеет. Я держался железнодорожных рельсов, которые вели от каменоломни и сушилки на юг острова, а затем, предположительно, еще и на запад. Меня очень заинтересовала эта колея и ее конечная цель. Профессор Визерспун старательно уклонялся от любых разговоров о других частях острова. И все равно, как он там ни уклонялся, выболтал достаточно много. Он, например, поведал мне, что фосфатная компания извлекала на поверхность ежедневно по тысяче тонн руды. А поскольку признаков этой руды не наблюдалось, значит, ее увозили. Значит, появлялось судно. Большое судно, а большому судну в этой крохотной бухточке нечего было делать, даже если бы оно миновало мелководную лагуну, что, конечно же, исключалось намертво. Требовалась куда бульшая пристань, нежели,профессорский причал, с бетонным или каменным пирсом, не исключено, что из рифовых осколков, а также с подъемным краном. Видимо, профессору Визерспуну не хотелось допускать меня до этого маршрута.

Через пару секунд я вполне разделил его чувства. Но едва успел я миновать ущельице с ручейком, убегавшим среди густых зарослей в море, у меня за спиной послышались быстрые тяжелые шаги и мощный удар обрушился на спину. Я и очнуться не успел, как мою левую руку повыше локтя сжала мертвой хваткой неведомая сила, равная по своему бешеному натиску пружинному капкану на медведя. Мгновенно меня захлестнула мучительная боль.

Хьюэлл. Такова была первая промелькнувшая в пульсирующем мозгу мысль. Я шатался, спотыкался, едва не падал. Хьюэлл. Должно быть, Хъюэлл. Никто из людей, встречавшихся на моем жизненном пути, не имел и не мог иметь такой хватки. Резким рывком я очертил полукруг и нацелился ему в живот. Но удар мой угодил в пустоту, в ночную темень. Я чуть не вывихнул себе плечо. Эх, кабы это была единственная моя ошибка в этом поединке. Потеряв равновесие, я чуть не свалился, балансируя, оглянулся. Нет. Не Хьюэлл! Собака, огромная, сильная, как волк.

Я попробовал оторвать ее от себя правой рукой. Безуспешно. Страшные клыки еще глубже вонзались в мою плоть. Вновь и вновь кулак бил по мускулистому телу. Увы, я с трудом дотягивался до собаки. Пустил в ход ноги. И опять–таки добиться своего не сумел. Не мог я ее ни стряхнуть, ни сбросить, ни отодрать ударом о спасительный твердый предмет: не было по соседству подходящего предмета. Упасть на пса я не решался. Знал: он тотчас отпустит руку и вцепится в глотку прежде, чем я успею что–нибудь предпринять.

Весу в собаке было фунтов восемьдесят — девяносто. Клыки она имела стальные. Эти клыки глубоко ушли в мякоть моей руки, чему весьма способствовал огромный вес этого кошмарного животного. Единственно возможное развитие сюжета в подобных обстоятельствах удручает: мясо и кожа мало–помалу поддаются действию разрушительных сил. А мне никто не дарует другую кожу и другую плоть. Я слабел, я чувствовал, как меня захлестывают волны боли и тошноты. Но вот на миг голова прояснилась, колесиками завертелись мысли. Нож из–за пояса я вытащил без труда, а вот на то, чтоб содрать с него целлофан одной рукой, ушло десять бесконечно долгих, мучительных, перенасыщенных болью секунд. Дальше все пошло легко. Кинжальное острие вонзилось чуть ниже грудной кости, беспрепятственно рвануло вперед, выше, добралось до сердца. Капкан, зажавший мою руку, расслабился в ничтожную долю секунды. Собака была мертва, еще не свалившись на землю.

Не берусь судить о породе этой собаки. Не интересует это меня нисколько. Да и тогда не заинтересовало. Я ухватил ее за тяжелый шерстистый загривок, поволок к овражку, протащил через неширокий берег и забросил в воду, туда, где кустарник рос погуще. Мне казалось, что сверху труп невозможно будет разглядеть, но проверять свою гипотезу при помощи фонарика не решился. Для пущего спокойствия закидал собаку камнями. Теперь ни дождь, ни ветер не смогут открыть ее прах любопытствующим взглядам. А потом пять минут лежал у ручья лицом вниз, дожидаясь, пока острая боль, тошнота и шок хоть немного поутихнут и сердце придет в норму. Нелегкие это были минуты.

Снимать с себя рубашку и тельняшку оказалось удовольствием ниже среднего: рука–то отекла, но я справился с этой задачей, после чего тщательно промыл руку в ручье. Мне здорово повезло, что под боком оказалась пресная, да к тому же еще и проточная вода. Воображаю, каково мочить такую рану соленой! Прямо по выражению «сыпать соль на рану». Промывал я руку с превеликим тщанием, размышляя на грустную тему: если собака бешеная, то пользы от водных процедур не больше, чем после укуса королевской кобры. Впрочем, вряд ли эти страхи имели под собой серьезное основание… Так или иначе, я перебинтовал руку обрывками своей тельняшки, напялил рубашку, выбрался из лощины на тропу и двинулся дальше по намеченному маршруту, держась рельсовой колеи. В руке у меня был нож — и притом безо всяких ножен. Я буквально дрожал. Больше от ярости, чем от холода. Добрых чувств по отношению к здешней публике я не испытывал.

Сейчас я находился в южной оконечности острова. Деревьев здесь не было, низкорослый кустарник вряд ли мог послужить мне укрытием, если только не ползти по–пластунски. Но, с другой стороны, способность к здравым суждениям я сохранил и потому, когда луна пробилась вдруг сквозь облачное оцепление, рухнул навзничь, спрятавшись за жалкие былинки, неспособные укрыть от наблюдательского взора даже крольчонка.

В ярких лучах луны мне открылась истина: изучая остров поутру, с рифа, я кое в чем заблуждался, предрассветный туман исказил мои первые впечатления о южной его части. Узенькая равнинная полоска суши, огибавшая гору, если зрение в этот момент меня не обманывало, и впрямь окольцовывала остров, но на юге она была куда уже, чем на востоке. Более того, вместо плавного нисхождения к морю берег, напротив, резко взмывал к подножию горы. Из этого следовало с полной неопровержимостью: в крайней своей южной точке остров завершается крутым спуском к лагуне. Возможно, даже отвесной скалой. И насчет горы я допустил ошибку, хотя, сидя на рифе, не мог ее предусмотреть: как и следовало ожидать, она являла собой неправильный конус. С южной стороны ее рассекала надвое глубокая расщелина. Без сомнения — следствие катастрофы, низвергнувшей северную часть горы в море. Многочисленные катаклизмы рельефа, суммируясь, давали такой результат: единственно возможный путь — с востока на запад — пролегал, очевидно, по южному берегу, по полосе шириной примерно в сто двадцать ярдов.

Пятнадцать минут спустя просвет между облаками разросся, увеличился чуть не вдвое, луна оставалась посреди этой проруби, и я вознамерился махнуть дальше. При столь ослепительной иллюминации возвращаться едва ли не опасней, чем идти вперед. Кляня на чем свет стоит эту нахальную луну назло всем поэтическим натурам, я двинулся вперед. Но они наверняка отпустили бы мне сей грех, выслушав вдохновенные похвалы, коими я описал ту же луну несколькими минутами позднее.

Я полз вперед на израненных коленях и локтях, голова — дюймах в девяти над землей, как вдруг заметил еще кое–что, тоже в девяти дюймах над землей, а от моих глаз примерно в футе. Это была проволока, протянутая поперек моего маршрута. Держалась она на стальных шпенечках с витыми шляпками. Черная краска делала ее почти неразличимой в ночных условиях. Краска, близость проволоки к грунту, привольные рейды собаки по окрестностям, а также отсутствие изоляторов — все это в совокупности убеждало, что ток высокого напряжения к цепи пока не подключен, поскольку наличие электрической цепи в данном случае сомнительно. Скорее всего, это старорежимная система предупреждения: коснешься проволоки дернешь за колокольчик. Что–то в таком роде.

Двадцать минут я не шевелился, выжидал, пока луна опять спрячется за облака, с трудом распрямился, перешагнул через проволоку и снова пополз. Грунт сейчас настойчиво кренился вправо, к основанию горы. Рельсы здесь, учитывая капризы земной поверхности, взбирались вверх. А почему бы не воспользоваться насыпью как прикрытием? Если луне опять вздумается выйти из–за облаков, буду в тени. Есть такая надежда!

Еще полчаса того же занятия: на локтях и коленях. Полчаса без зрительных и акустических впечатлений. Полчаса, навеявшие на меня возрастающее преклонение перед слабыми мира сего существами, занимающими низшую ступень в животном мире. Нелегкие, как выясняется, у них бытовые обстоятельства… Тут наконец–то выглянула луна, и на сей раз я кое–что заметил.

Ярдах в тридцати от меня я увидел забор. Такие заборы мне доводилось встречать и раньше. И тогда же я удостоверился в их коренном отличии от штакетников на английских лугах. Встречал я такие заборы в Корее, они отгораживали от внешнего мира лагеря для военнопленных. Увитое колючей проволокой сооружение в шесть с гаком футов высоты, слегка сдвинутое в верхней части на зрителя, оно как бы продлевало вертикальную расселину в теле горы, после чего устремлялось вдоль побережья на юг.

Десятью ярдами дальше я разглядел еще один забор, совершеннейшее подобие первого. Но в центре моего внимания оказались теперь не заборы, а люди — три человека за вторым забором. Они разговаривали друг с Другом, впрочем, так тихо, что не только слова, даже голоса не были слышны. Вот один из них закурил… Белые штаны, круглые головные уборы, гетры и патронташи — это обмундирование вполне логично дополнялось ружьями, перекинутыми через плечо. Вне всяких сомнений, моряки. Королевский флот.

Ум у меня зашел за разум. Я почувствовал зверскую усталость. Или полное изнеможение. Или то и другое вместе. Я ничего не соображал. Располагая запасом времени, я наверняка придумал бы подходящее объяснение столь странному факту: с чего бы это вдруг натыкаюсь посреди заброшенного фиджийского острова На английских матросов. Но на кой черт раздумывать, Когда можно встать на ноги и спросить у них самих.

Я перенес вес тела с локтей на ладони, намереваясь подняться.

В трех ярдах от меня зашевелился куст. Шок буквально заморозил меня, подкосил на месте — и тем самым спас. Ни одна окаменелость изо всех, найденных на этом острове профессором, не могла сравниться по степени окаменения со мной, каким я стал в этот миг. Куст деликатно склонился к другому кусту и что–то тихо сказал. В пяти футах я ничего не услышал. Но, конечно, они должны слышать меня. Сердце колотится на бешеной скорости с грохотом кузнечного пресса. А если даже этот шум до них не доносится, все равно они узнают о моем присутствии по вибрации моего тела, которая конечно же сотрясает почву с такой силой, что даже сейсмографу в Суве ничего не стоит меня засечь. Тем более в непосредственной близости. Но они не видят ничего, не слышат ничего. Я опускаюсь на землю, испытывая чувство игрока, поставившего все состояние на последнюю карту. Мимоходом делаю научное открытие: тезис о том, что кислород нужен для поддержания жизни, — выдумка докторов. Я ведь совсем не дышу. Правая рука ноет. В лунном свете костяшки пальцев, сжимающих нож, светятся, словно слоновая кость. Усилием воли за-, ставляю себя слегка расслабиться. Но и теперь рука цепляется за нож как за последнюю соломинку.

Проходит целая вечность, и еще одна, и еще. Моряки, столь вольно интерпретирующие устав караульной службы, удаляются. Во всяком случае, так мне кажется, пока не осознаю, что темное пятно на заднем плане хибара. Через минуту до меня долетает бряцанье металла. Какое–то шипение… Ага, накачивают примус. Куст рядом со мной шевелится. Я перевожу нож в боевую позицию, лезвием вверх. Но куст полз в противоположную сторону, параллельно проволоке направляясь к другому кусту, ярдах в тридцати. Тот в свой черед трогается с места. Местность буквально кишит движущимся кустарником. Я отменяю свое первоначальное намерение задавать охранникам вопрос. Задам в другой раз. Умные люди нынешней ночью мирно почивают в своих кроватях. Решаю последовать их примеру; что мне собаки, готовые разодрать человека в клочья, что мне китайцы Хьюэлла с их хищными ножами.

Домой я добираюсь единым рывком. За девяносто минут, из которых половину отнимают первые пятьдесят ярдов. Так или иначе, я возвращаюсь.

Было около пяти утра, когда, подняв штору, я ввалился в комнату. Мэри спала, и будить ее было незачем,. Дурные вести подождут. В тазу близ стенки я отмыл от краски лицо. А перебинтовывать руку не стал: усталость брала свое. Не было даже сил обдумать ситуацию. Я забрался в кровать. О том, как щека моя коснулась подушки, помню крайне смутно. Имей я и десять рук, каждую с такой же раной, вряд ли это помешало бы мне уснуть в эту ночь.

Глава 6

Полдень 1.30 ночи. Четверг — пятница.

Проснулся я за полдень. Лишь одна стенка–штора была поднята — что смотрела на лагуну. Я созерцал зеленое мерцание воды, сверкающую белизну песка, размытые пастельные тона коралла, там, за лагуной, темнеющую даль горизонта и безоблачное синее небо над всей этой картиной. При трех опущенных шторах в комнате царила непереносимая духота. Зато наличествовало хотя бы минимальное уединение. Левая моя рука неистово пульсировала. Но я продолжал жить. И никакой водобоязни — она же бешенство — не испытывал.

На стуле у моего ложа сидела Мэри Гопман. В белых шортах, в белой блузке, ясноглазая и отдохнувшая, она блистала румянцем, и одного взгляда на нее хватило, чтоб я по контрасту почувствовал себя очень плохо–Она улыбалась мне, и стало ясно: принято решение больше на меня не сердиться.

— Ты прекрасно выглядишь, — заметил я. — Как чувствуешь себя? Ничего более оригинального не придумал.

— Прекрасно себя чувствую. Температура нормальная. Извини, что разбудила тебя. Обстоятельства вынуждают. Через полчаса ленч. Профессор передал тебе с посыльным вон те штуки, чтоб ты не отказывался. — К стулу была прислонена пара превосходно сработанных костылей. — Можешь, впрочем, перекусить прямо здесь. Ты, верно, голоден, но я тебя пожалела, не разбудила к завтраку.

— Да я ведь и возвратился–то эдак к шести.

— Тогда все понятно. — Я мысленно снял перед ней шляпу: какая выдержка, сколь успешно борется она со своим любопытством. — Как ты себя чувствуешь?

— Ужасно.

— Соответственно и выглядишь, — откровенно высказалась она. Немощным.

— Разваливаюсь на составные части. Чем занималась поутру?

— Принимала профессорские ухаживания. Сперва он пригласил меня поплавать. Кажется, профессору нравится плавать со мной. А после завтрака он показал мне окрестности и шахту. — Ее слегка передернуло, и она полушутя–полусерьезно добавила: — Шахтами я, честно говоря, не слишком увлеклась.

— А где твой ухажер сейчас?

— Отправился искать собаку. Никак; не найдут ее. Профессор весьма огорчен. Собака — его любимица. Он к ней очень привязан.

— Ха! Любимица! Я повстречался с этой любимицей, и она выказала большой интерес ко мне. Такие как привяжутся — не отвяжешься. — Я вытащил руку из–под одеяла, сорвал окровавленные бинты. — Полюбуйся: вот следы собачей привязанности.

— О Боже! — Глаза ее округлились, кровь отхлынула от лица. — Страшно смотреть!

Я глянул на свою руку с этакой сочувственной гордостью и понял, что Мэри ничуть не преувеличивает: смотреть было действительно страшно. От плеча до локтя рука переливалась сложными сочетаниями синего, багрового и черного. Распухла, на пятьдесят процентов перекрыв привычные объемы. Несколько треугольных разрывов кожи, пара из них все еще кровоточит. Что с остальными участками моей драгоценной конечности, не поймешь. Кожа покрыта коркой запекшейся крови. Словом, бывают зрелища куда приятней.

— Что случилось с собакой? — шепотом спросила она.

— Я убил ее. — Я достал из–под подушки окровавленный нож. — Вот этой штукой.

— Откуда у тебя нож? Откуда?.. Расскажи–ка мне все по порядку.

И я ей все рассказал, а она за это время промыла и перебинтовала мне руку. Чувствовалось, что труд фельдшерицы ей не по душе, но проделала она его с предельной добросовестностью.

Когда я завершил повествование, она спросила:

— Что же ты обнаружил на другом конце острова?

— Не знаю, — честно признался я, — Строю всяческие гипотезы, и, честно говоря, ни одна мне не улыбается.

Она ничего не сказала. Закончила бинтовать руку. Помогла мне облачиться в рубаху с длинными рукавами. Восстановила швы и пластырные нашлепки на щиколотке, прошла к шкафчику и вернулась с сумочкой.

— Собираешься пудрить носик на радость своему ухажеру?

— Твой, а не мой.

Я и опомниться не успел, как она принялась натирать мне лицо каким–то кремом, присыпая его пудрой. Чуть погодя, она откинула голову, оглядывая результат своей работы.

— Ты неотразим, — молвила она, вручая мне зеркальце.

Выглядел я ужасно. Любой страховой агент, бросив на меня испуганный взор, тотчас ускакал бы верхом прочь на своей авторучке. Осунувшееся лицо, налитые кровью глаза, а под ними синяки были всецело на моей совести, благородная же бледность кожи, не вызывающая особых подозрений, являлась заслугой Мэри.

— Чудесно, — согласился я. — А если профессор принюхается к этой пудре? Что тогда?

Она вынула из сумочки крохотный пульверизатор.

— Я вылила на себя пару унций «Ночной тайны». В пределах двадцати ярдов ни один запах теперь не привлечет его внимания.

— Твоя убежденность мне понятна. — Я наморщил лоб. «Ночная тайна» и впрямь оказалась сильной штукой. Быть может, благодаря количествам, кои пошли в работу. — А если я вспотею? Не потекут эти кремы вместе с пудрой по лицу ручьями?

— Есть гарантия, — улыбнулась она. — Если что не так, предъявим иск изготовителю.

— Еще бы, — невесело отозвался я. — Интересная возникнет ситуация. «Тени покойных Дж. Бентолла и М. Гопман намерены возбудить дело…»

— Прекрати! — сказала она зло. — Немедленно прекрати!

И я оставил этот тон. В некоторых отношениях она была чувствительна, даже ранима до крайности. А может, я был слишком бестактен и легкомыслен.

— Полчаса еще не прошло? — сменил я пластинку. — Да, — кивнула она. Пожалуй, пора идти.

Мы спустились вниз по ступенькам и сделали шагов пять на солнцепеке. Этого маршрута хватило на аннулирование всех ее гримерских ухищрений. Я чувствовал, что выгляжу безобразно. Функционирует лишь одна нога, вторая, разутая, волочится по земле. Приходится всю свою тяжесть переносить на костыли. И каждое соприкосновение левого костыля с горячей землей отзывается яростной болью в руке. От пальцев — к плечу, там поперек спины и аж до самой макушки. Не понимаю, каким образом израненная рука может вызывать головную боль. Но вот ведь факт, вызывает. Есть над чем подумать докторам.

То ли он, этот Визерспун, стоял в дверях, дожидаясь нашего прихода, то ли услышал тяжкую поступь костылей, так или иначе, дверь распахнулась, и старик ринулся по ступенькам вниз — нам навстречу. Сиявшее на его физиономии гостеприимство при виде моего лица сменилось огорчением.

— Господи, спаси и помилуй! Господи, спаси и помилуй! — Он, озабоченно суетясь, подбежал ко мне, схватил за руку. — Ваш вид… Я хочу сказать, это потрясение сильно на вас сказалось, мой мальчик. Боже милосердный, вы обливаетесь потом!

Он не преувеличивал. Пот действительно струился по моему лицу, начиная с той минуты, как он схватил меня за левую руку повыше локтя. Он в полном смысле слова выворачивал мне руку, воображая, будто помогает ноге.

— Все будет нормально. — Я поприветствовал его тусклой улыбкой. Просто спускаясь с крыльца, подвернул ногу. В остальном — полный порядок.

— Вам не следовало выходить, — наставлял он меня. — Какая глупость! Какая глупость! Мы бы прислали вам еду! Однако раз уж вы пришли… Боже, меня не оставляет чувство вины…

— Да ни в чем вы не виноваты, — утешал я его; он перехватил мою руку повыше, чтоб помочь мне взойти на крыльцо, и я с некоторым удивлением заметил: домик–то покачивается. — Откуда вам было знать про дефекты пола.

— Но я ведь знал. Я ведь знал, вот что угнетает меня превыше всего! Непростительно! Непростительно! — Он усадил меня на стул посреди гостиной. — О Господи, вы очень плохо выглядите. Может, коньячку? Как насчет коньячка?

— Ничего лучшего не придумать! — признался я честно.

Он снова вложил всю свою разрушительную энергию в колокольчик. Принесли бренди. Пациент ожил.

Он выждал, когда я выцежу половину порции, после чего спросил:

— Может быть, мне следовало бы вновь осмотреть вашу щиколотку?

— Спасибо, но кажется, в этом нет необходимости, — беззаботно откликнулся я. — Мэри ее врачевала нынче утром. Мне выпало счастье стать супругом квалифицированной сестры милосердия. Кстати, говорят у вас беда. Нашлась ваша собака? — Пропала — и никаких следов. Очень печально, очень огорчительно! Доберман — я так к нему привык. Да, так привык. Не представляю, что с ним могло при ключиться. — Он беспокойно затряс головой, налил себе и Мэри по чуточке шерри, присел рядом с ней на кушет ку. — Боюсь, произошло несчастье. — Несчастье?! — Мэри уставилась на него широко от–крытыми глазами. — На этом мирном милом острове? j

— Боюсь, змея. Здешние гадюки весьма ядовиты, южная часть острова ими буквально кишит. Попадаются они и среди скал у подножия горы… Карла моего пса — могла укусить гадюка. Между прочим, я хотел вас предупредить… ни в коем случае не забредайте в те края. Чрезвычайно опасно! Чрезвычайно опасно!

— Гадюки!.. — Мэри вздрогнула. — Скажите, а сюда, к домам, они не подбираются?

— Упаси Боже. Вроде бы нет. — Профессор как бы по рассеянности нежно погладил ее руку. — Нет надобности волноваться, моя милая. Они испытывают отвращение к фосфатной пыли. Так что примите за правило ограничивать свои прогулки близлежащей территорией.

— Разумеется, — торопливо изъявила согласие Мэри. — Но скажите, профессор, если гадюки расправились с собакой, ее труп ведь отыщется?

— Не обязательно, если, например, беда случилась среди скал в предгорьях. Там такое нагромождение камней! Хаос! И потом пес, возможно, еще вернется.

— А не мог он уплыть? — высказал я предположение.

— Уплыть? — профессор наморщил лоб. — Ваша мысль от меня ускользает, мой мальчик.

— Любил он воду?

— Вообще говоря, любил. О Господи, кажется, вашими устами глаголет истина. Лагуна кишмя кишит тигровыми акулами. Настоящие чудовища. Длина иных — целых восемнадцать футов. Причем по ночам они подплывают поближе к суше, видимо, так и случилось! Видимо, так и случилось! Бедный Карл! Чудовище наверняка перекусило его пополам! Что за печальная кончина для пса! Что за кончина! — Визерспун трагически покачал головой и откашлялся. — Боже, как мне будет его не хватать! Он ведь был мне не просто верным псом. Он был мне другом! Настоящим, добрым другом.

Несколько минут мы просидели молча, в траурной тишине, воздавая последние почести этому рухнувшему столпу собачьей преданности. А потом принялись за ленч.

День еще не завершился, но солнце уже перевалило за гору, когда я проснулся. Проснулся свеженьким, отдохнувшим. Рука, правда, еще болела и ныла, но пульсирующая мука нынешнего утра отпустила меня. Если я лежал без движения, дискомфорт практически не ощущался.

Мэри еще не вернулась. Они с профессором после ленча отправились ловить тревалли в сопровождении двух парней–фиджийцев. Я пошел досыпать. Профессор удостоил и меня приглашения, но акция эта явно была вынужденной: дипломатический жест вежливости, не более. У меня в полдень не хватило бы сил вытащить из воды сардину. И они ушли без меня. Профессор Визерспун разразился извинениями и сожалениями, выражая надежду, что я не против его прогулки с моей женой. Я попросил его не волноваться, пожелал им веселого времяпрепровождения. А он одарил меня странным взглядом, скрытая суть которого до меня так и не дошла. И теперь меня мучило тревожное чувство, будто я оступился, шагнул не туда и не так. Но разобраться в обстановке я не успел. Очень уж он интересовался этой тревалли, если умолчать о Мэри.

Я умылся, побрился, стараясь стать к их возвращению более респектабельным, чем в первой половине Дня. Видимо, нынче тревалли плохо шла на наживку. Но, кажется, они нимало не огорчались по сему поводу. Профессор в этот вечер продемонстрировал отличную форму: доброжелательный интеллектуал хозяин, располагающий огромным запасом занимательных историй. Он и впрямь превзошел самого себя, и не требовалось сверхъестественных дедуктивных усилий, чтобы понять: старается он отнюдь не ради меня или Хьюэлла, сидевшего напротив меня в мрачном расположении духа. Мэри смеялась, улыбалась, болтала. По говорливости она сейчас вполне сравнялась с профессором. Она могла послужить живым доказательством того, насколько заразительны его обаяние и хорошее настроение. Что до меня, то перед дневным сном я проделал серьезную мыслительную работу и пришел к весьма устрашающим выводам. Меня нелегко испугать, но я точно знаю, когда следует пугаться. А наиболее подходящее для этого время — когда вы узнаете, что вам вынесен смертный приговор. Так вот, мне был вынесен смертный приговор. На сей счет у меня не оставалось ни малейших сомнений.

Обед завершался. Я изобразил попытку встать на ноги. Потянулся к костылям, поблагодарил профессора за угощение, сказал, что мы в вечерние часы вряд ли рискнем злоупотреблять его добротой и гостеприимством, что человек он занятой. Он запротестовал, но не слишком яростно, и поинтересовался, не прислать ли нам на квартиру каких–нибудь книжек. Я выразил ему признательность, но сказал, что предпочел бы перво–наперво пройтись по берегу. Он зацокал языком: не переборщу ли я, не чересчур ли большую взваливаю на себя нагрузку. Я ответил, что, глянув на меня мимоходом из окна, он сможет удостовериться, сколь бережно я отношусь к собственной персоне. Тогда он, поколебавшись, изъявил согласие. Мы пожелали им спокойной ночи и удалились.

Кое–какие трудности у меня возникли на крутом спуске, а дальше все пошло нормально. Сухой слежавшийся песок давление костылей выдерживал. Мы проделали ярдов сто и достигли лагуны. Там мы присели. Луна, как и прошлой ночью, то появлялась, то исчезала за облаками. Издалека доносился рокот прибоя, бьющегося о рифы, трепет легкого ветерка, перешептывающегося с вежливыми пальмами. Экзотические ароматы тропиков отсутствовали начисто. Наверное, фосфатная пыль вышибла жизнь из слишком нежных трав и цветов. Я ощущал лишь запах моря.

Мэри бережно коснулась моей руки:

— Как она себя чувствует?

— Получше. Ну как, развлеклась на славу?

— Нет.

— А мне показалось, да. Что–нибудь выведала?

— Каким образом? — с досадой ответила она. — Он городил чепуху весь вечер.

— Нынче карнавальная ночь, — доброжелательно разъяснил я. — А твой маскарадный костюм способен свести с ума любого мужчину, если он мужчина.

— Тебя он почему–то не сводит с ума, — заметила она лукаво.

— Нет, — согласился я и добавил с горечью: — Просто меня не с чего сводить.

— С чего ты вдруг так заскромничал?

— Смотрю на эти курортные красоты и странное чувство испытываю: еще пять дней назад, когда мы были в Лондоне, кое–кто уже знал, что нынешним вечером нам суждено коротать свой досуг здесь. Ей–богу, если я благополучно выпутаюсь из этой истории, остаток дней посвящу блошиным боям. И авантюрный промысел напрочь заброшу. А насчет Флекка я не заблуждался: он и в самом деле не убийца.

— Мысли твои в предвидении такой карьеры уже запрыгали как блохи, съязвила она. — Что касается капитана Флекка, то он, разумеется, и не думал нас убивать. Дубиной по голове — и за борт… Грязную работу выполнили бы за него акулы.

— Помнишь, как мы сидели на палубе? Помнишь, я сказал: что–то тут не так? А что именно, объяснить не мог? Помнишь?

— Помню.

— Старик Бентолл никогда ничего не упускает! — зло сьфовизировал я. Вентилятор… вентилятор — слухо–вое окно, обращенное к радиорубке. Так он ведь не должен смотреть в ту сторону. Его место впереди. Помнишь, нам не хватало воздуха. Вполне естественно…

— Нет никакой надобности…

— Прости, пожалуйста, я договорю. Теперь вся ситуация как на ладони. Он ведь понимал: даже такой дурак, как я, сообразит, что с помощью этой трубы можно прослушивать радиорубку. Десять против одного: в трюме он припрятал микрофон, дабы заблаговременно ознакомиться с идеями и открытиями Бентолла, этого Эйнштейна разведывательной службы. Исходные условия ему известны: из–за крыс пользоваться кроватями нельзя. И вот Генри расшатывает обшивку груза как раз там, где хранятся консервы — еда и напитки, столь притягательные после кошмарного завтрака. Другие совпадения: за банками вновь расшатанные доски, а за досками спасательные пояса. От вывески: «Спасательные пояса находятся здесь» Флекк воздерживается, хотя, по–моему, с трудом. Затем он исподтишка запугивает нас утечкой информации насчет расправы, приуроченной к семи часам. Мы клюем на приманку. Что там говорить! Даже запор люка в миг нашего побега разболтан до такой степени, что открыть его мизинцем левой руки ничего не стоит.

— Но ведь мы могли утонуть, — робко возразила Мэри. — Могли и промахнуться, проскочив риф и лагуну. — Проскочить мишень в шесть миль шириной? Ты же заметила, что старина Флекк то и дело меняет курс. И не ошиблась. Он старался обеспечить точность попадания, нацеливая наш рейд в самое яблочко, страховался от промаха. Он даже притормозил шхуну в момент побега, чтобы мы, упаси Бог, не поломали себе ребра. Представляю, как он укатывался, когда два психа, Бен–толл и Гопман, на цыпочках вытанцовывали перед ним( свой фарсовый номер. А очутившись на рифе, я в нужный момент слышу голоса. Появляются Джон и Джеймс, чья главная забота — подправить наш маршрут и застраховать от ушибов. Господи, надо же так опростоволоситься!

Воцарилось молчание. Я достал пару сигарет, отдал ей одну. Луна спряталась за облаком. Лицо девушки смутно белело на фоне ночной черноты.

Наконец она высказалась:

— Флекк и профессор, они, стало быть, работают в паре?

— А у тебя есть альтернативные гипотезы?

— Чего они хотят от нас?

— Не могу сказать точно, — ответил я, располагая, впрочем, точным ответом, но таким, которым я не вправе был ее ошарашивать.

— Но к чему вся эта липа, весь этот камуфляж? Разве не мог Флекк передать нас профессору напрямую, из рук в руки?

— На это возможен только один ответ. Закулисный режиссер спектакля хитрая бестия. Просто так он ничего не делает.

— Ты считаешь, профессор — закулисный режиссер…

— Не знаю. Его роль мне не ясна. Картина осложняется колючей проволокой. Там, за этой чертой, — флот. Флот может, конечно, играть в бирюльки. Но я лично сомневаюсь, что флот здесь ради забавы. В обоих концах острова, по обе стороны черты играют по–крупному. Причем играют под покровом тайны, втихую. Те, кто заправляет событиями, избегают даже малейшего риска. Местонахождение Визерспуна для них не секрет. Сама, по себе ограда ровно ничего не значит. Она рассчитана на заблудившихся бродяг из здешнего персонала. А профессора они изучили с головы до ног, вплоть до последнего гвоздя в подметке. У разведки в распоряжении умнейшие головы. Если там мирятся с его пребыванием на острове, значит, на него смотрят сквозь пальцы. Он в свою очередь осведомлен о присутствии флота. Итак, с одной стороны взаимодействуют Флекк и профессор. С другой стороны взаимодействуют профессор и флот. Какой за этим кроется смысл?

— Выходит, ты веришь профессору? Выходит, с ним все в порядке?

— Ничего не утверждаю, просто рассуждаю вслух.

— Если он ладит с флотом, значит, он в порядке, — настаивала она. — К такому выводу подталкивают твои речи. Но тогда непонятно, зачем китайцы ползают по ночам вдоль ограды? Зачем ему собака–людоед? Зачем проволока под ногами?

— Ну, допустим, что людям ведено держаться подальше от греха, А проволока и собака — для острастки. И я вовсе не настаиваю на том, что я наткнулся впотьмах на его китайцев. Я делюсь с тобой предположениями. Добавлю: если на том конце острова затевают нечто грандиозно–таинственное, утечка информации возможна двоякая — через людей, вторгающихся туда, и через исчезающих оттуда. За последнее десятилетие мы подарили коммунистам тьму–тьмущую секретов исключительно за счет низкого уровня бдительности. Надо думать, правительство извлекло из случившегося должный урок.

— Но мы–то при чем? — спросила она беспомощно. — До чего все сложно! Как, например, ты объяснишь попытку сделать тебя инвалидом?

— Никак. Не знаю. Но чем больше размышляю над происшествием, тем решительнее склоняюсь к мысли: в этой игре я ничтожная пешка, а ради победы в шахматной партии пешками жертвуют.

— Но чего ради? — настаивала она. — Чего ради? Зачем этому безвредному старому хрычу, этому профессору Визерспуну…

— Если этот безвредный старый хрыч — профессор Визерспун, — резко оборвал я ее, — тогда я — королева эльфов.

Целую минуту слышен был лишь шум прибоя да шорох ветра. Наконец она устало проговорила:

— Ты меня вконец запутал. Сам говоришь: видел его, по телевидению…

— Сходство разительное, — подтвердил я. — Может, и зовут его Визерспун. Но, конечно, никакой он не профессор археологии. За всю свою жизнь я встречал одноro–единственного человека, разбирающегося в археологии еще хуже, чем я. А именно — его. Поверь мне, подвиг!

— Но он так много о ней знает…