— Наверное, ничего хорошего. На родине меня не любят за то, что я всех их презираю. Они говорят, что я плохой киприот, что свои миллионы я нажил благодаря жестокости. И его правда. Греческое правительство заставило меня покинуть Афины. Это тоже правда. Я стал британским подданным и купил титул. Это тоже истинная правда. Деньги могут все. В будущем я, пожалуй, стану баронетом, но пока рынок еще не созрел. Цены должны упасть. Могу я воспользоваться вашим передатчиком? Я вижу, он у вас имеется.

— Что имеется? — Внезапный вопрос застал меня врасплох, что было и неудивительно после бессонной ночи.

— Ваш передатчик, приятель? Вы что, не слышали новости? Пентагон прикрыл несколько важных проектов. Цены на сталь падают. Мне нужно связаться с нью-йоркским маклером.

— Простите. Конечно, пожалуйста... но... но ваш собственный передатчик? Разумеется...

— Он не работает. — Его губы сжались еще сильнее, и в конце концов произошло невероятное: его рот исчез совсем. — Это срочно, мистер Петерсон.

— Сию минуту. Вам приходилось иметь дело с этой моделью? Он снисходительно улыбнулся — уверен, иначе улыбаться он и не умел. Его, владельца супер-радиостанции на «Шангри-Ла», спрашивать, управится ли он с вашим простеньким аппаратом, — это все равно, что спросить у капитана реактивного авиалайнера, сможет ли он пилотировать планер.

— Думаю, что управлюсь, мистер Петерсон.

— Позовите меня, когда закончите. Я буду в салоне.

Он позовет меня прежде, чем кончит, и даже до того, как начнет. Но этого я ему не мог сказать. Всему свое время. Я спустился в салон, посмотрел было на бритву, но решил не затевать этого — все равно побриться я не успею. Так оно я вышло. Он появился в дверях минуту спустя. Вид у него был недовольный.

— Ваш передатчик неисправен, мистер Петерсон.

— Это одна из старых моделей, на ней не просто работать, — сказал я тактично. — Может быть, я сам...

— Я сказал, что передатчик неисправен. Значит, он неисправен.

— Проклятье! Но ведь он работал...

— Может быть, вы сами убедитесь? Я убедился. Я крутил все, до чего только мог дотянуться. Бесполезно.

— Что-то с питанием, — предположил я. — Я проверю...

— Не будете ли вы добры снять лицевую панель?

Я тупо уставился на него. Затем постепенно придал лицу осмысленное выражение, — Вы что-то знаете, сэр Энтони. Что-то, чего я не знаю.

— Сами увидите.

И я увидел. И, разумеется, не стал скрывать изумления, недоверия, а затем и негодования. Наконец я сказал:

— И вы знали. Откуда вы знали?

— А вы не догадываетесь?

— Ваш передатчик, — сказал я медленно. — Вьюсь об заклад, он сломан. Те же самые ночные посетители.

— И то же самое на «Орионе». — Его рот опять исчез. — Единственное кроме вас с вами судно, на котором был передатчик. Искурочен. Примерно так же как и ваш.

— Искурочен? Так же, как я наш? Но боже мой — это мог сделать только сумасшедший!

— Так ли? Разве похоже на сумасшедшего? Я кое-что понимаю в этом. Моя первая жена... — Он оборвал себя на полуслове, тряхнул головой и медленно продолжил: — Безумец поступает необдуманно, бесцельно, его поведение непреднамеренно. А это лишь кажется бесцельным, но тут был определенный метод и конкретная цель. Тут все продумано. Спланировано. И имело причину.

— Вы говорили о Нью-йоркской бирже...

— Мелочь, — сказал он равнодушно. — Конечно, никто не любит терять деньги... — Особенно, когда речь идет о миллионах, подумал я. — Нет, мистер Петерсон, причина не во мне. Имеется некто А и некто Б. Для А жизненно важно иметь постоянную связь с материком. Для в — чтобы А этой связи не имел. Поэтому в предпринимает некоторые шаги. Что-то очень необычное происходит в Торбее. И очень важное. У меня нюх на такие дела.

Он был не глуп — так ведь дураки редко кончают свои дни мультимиллионерами. Я сам бы не мог рассуждать правильнее.

— Вы уже сообщили в полицию? — спросил я.

— Собираюсь туда сейчас. После того, как позвоню в два-три места. — Его глаза внезапно стали мрачными и холодными. — Если только наши друзья не сломали обе телефонные будки на центральной улице.

— Они поступили умнее: перерезали линию связи с материком. Где-то за Зундом. Никто не знает, где точно. Он посмотрел на меня, шагнул было к двери, потом снова обернулся — лицо его ничего не выражало.

— Откуда вы можете это знать? — Его тон соответствовал выражению лица.

— Мне сообщили полицейские. Они были здесь ночью вместе с таможенниками.

— Полицейские? Черт побери! Что здесь понадобилось полиции? — Он помолчал, разглядывая меня своими холодными оценивающими глазами. — Личный вопрос, мистер Петерсон. Не считайте меня бесцеремонным. Просто, чтобы не было недоразумений. А что вы делаете здесь? Не обижайтесь.

— Какие могут быть обиды. Мы с другом морские биологи. Научная экспедиция. Судно не наше — оно принадлежит Министерству сельского хозяйства и рыболовства. — Я улыбнулся. — У нас есть соответствующие документы, сэр Энтони.

— Биология моря, да? Можно сказать, что это мое хобби. Я, разумеется, дилетант. Мы еще поговорим об этом. — Он говорил с отсутствующим видом, мысли его витали где-то в иных сферах. — Вы не могли бы описать полицейского, мистер Петерсон?

— Когда я закончил, он кивнул:

— Да, это он, несомненно. Глупо, как все это глупо... Придется поговорить об этом с Арчи.

— Арчи?

— Сержант Мак-Дональд. Я уже пятый сезон отдыхаю здесь, в Торбее. Ни Средиземное море, ни Эгейское не идут ни в какое сравнение с этими водами. Я тут знаком практически со всеми. Он был один?

— Нет. Еще молодой констебль, его сын. Этакий меланхолик. — Питер Мак-Дональд. У него есть причина быть меланхоликом, мистер Петерсон. Его младшие братья, шестнадцатилетние близнецы, погибли недавно. Учились в школе в Иивернессе, пропали во время бурана в Кайн-гормсе. Большая трагедия. Я знал обоих. Отличные ребята. Я произнес несколько соответствующих фраз, но он не услышал. — Я должен заняться своими делами, мистер Петерсон. Оставим эти загадки Мак-Дональду. Но не думаю, что он многого достигнет. Что ж, тогда придется отправиться в небольшое путешествие. Я посмотрел в иллюминатор: все те же мрачные небеса, белесое от пены норе, проливной дождь.

— Вы убьете на это целый день.

— Чем хуже, тем лучше. Это не бравада. Как к всякий нормальный человек я предпочитаю плавать а хорошую погоду, а не в бурю. Но я установил два новых стабилизатора на верфи в Клайде — мы два дня как оттуда — и теперь самая подходящая погода, чтобы испытать их. — Он неожиданно улыбнулся и протянул руку. — Извините за вторжение. Я отнял у вас слишком много времени. И видимо, был чересчур резок. Это со мной бывает. Не согласитесь ли вы с вашим коллегой пообедать у меня на борту? Часов этак в восемь. Я пришлю за вами катер.

Это было нечто большее, чем приглашение на обед, который будет наверняка приятнее, чем осточертевшая фасоль Ханслетта; это было приглашение, которого тщетно добивались многие высокопоставленные семейства королевства: не секрет, что для сливок высшего общества получить приглашение на уик-энд к Скуросу, на его остров вблизи берегов Албании, все равно что стать обладателей патента, удостоверяющего их аристократическое происхождение. Скурос не дождался от меня ответа — да он и не ждал его. Я его не осуждаю. Слишком давно Скурос уверился в том, что нет на свете человека, способного отвергнуть его приглашение.

— Вы хотите рассказать мне о вашем сломанном передатчике и спросить, что я собираюсь, черт возьми, теперь делать? — сказал сержант Мак-Дональд устало. — Что ж, мистер Петерсон, я уже знаю об этом. Сэр Энтони Скурос был здесь полчаса назад. Сэр Энтони рассказал достаточно. И мистер Кэпбелл, владелец «Ориона», только что ушел. Ему тоже было что сказать.

— Что касается меня, сержант, я человек немногословный. — Я постарался изобразить несколько виноватую улыбку. — Если, конечно, таможенники и полиция не вытаскивают меня из постели среди ночи. Я вижу, наши друзья уже ушли?

— Сразу же, как высадили нас на берег. Эти таможенники чертовски надоедливы! — он тоже был не прочь поспать несколько часов. — Поверьте, мистер Петерсон, я не знаю, что делать с вашим сломанным передатчиком. Ума не приложу, кому и для чего понадобилось проделывать эту гнусную штуку.

— А я-то хотел спросить об этом у вас.

— Я могу отправиться с вами на яхту, — задумчиво сказал Мак-Дональд. — Могу взять блокнот, могу поискать там улики. Но я и сам не знаю, что искать. Может быть, если бы я что-нибудь понимал в дактилоскопии и криминалистике, умел пользоваться микроскопом, тогда я бы и нашел что-то, может быть. Но я в этом не разбираюсь. Я провинциальный полицейский, а не какой-нибудь сыщик. Тут работа для Скотланд-Ярда или хотя бы для парней из Глазго. Но я не думаю, что они пришлют сюда детективов, чтобы копаться в разбитых радиолампах.

— Старик Скурос может поднять шум.

— Как вы сказали?

— Он достаточно влиятелен. И он тоже пострадал. Если Скурос захочет, чтобы полиция зашевелилась, то я, черт побери, уверен, что он этого добьется. Если ему что понадобится, если ему ударит в голову, он покажет им свой характер, я уверен.

— В нашем заливе еще не появлялся человек лучше и добрее, — мягко сказал Мак-Дональд. Его суровое загорелое лицо могло при желании не выражать абсолютно никаких чувств, но сейчас он, похоже, не хотел притворяться. — Может быть, мы с ним по-разному смотрим на вещи. Может быть, он ловкий и жестокий делец. Может быть, как пишут в газетах, его частная жизнь не является образцом для подражания. В этом я не разбираюсь. Но если вы станете искать в Торбее человека, который скажет о нем плохо, вы только ноги понапрасну собьете, мистер Петерсон.

— Вы не так меня поняли, сержант, — сказал я. — Я ведь его совсем не знаю.

— Не знаете. А мы знаем. Видите? — Он указал через боковое окно полицейского участка на деревянное здание в шведском стиле возле пирса. — Это наш сельский клуб. Городской клуб — так его у нас называют. Его построил сэр Энтони. А те шесть коттеджей на холме? Это для престарелых. И снова сэр Энтони, все до последнего пенни из его собственного кармана. Кто возит школьников на Обанские Игры? Сэр Энтони на «Шангри-Ла». Все благодаря его доброте, а теперь он еще собирается построить здесь верфь, чтобы дать работу молодежи Торбея — им больше некуда податься с тех пор, как здесь перестали промышлять рыбу. — Да, молодец старик Скурос, — сказал я, — Похоже он возлюбил эти места. Благословенный Торбей... Надеюсь, он купит мне новый передатчик.

— Я буду настороже, мистер Петерсон. Большего я обещать не могу. Но если что-нибудь услышу или увижу, — я дам вам знать.

Я поблагодарил его и вышел. Мне незачем было сюда приходить, но было бы подозрительно, если бы я не добавил и свою мольбу в общий хор обиженных. Счастье мое, что я не поленился это сделать.

Во время дневного сеанса связи с Лондоном слышимость была отвратительная. Не столько потому, что ночью проходимость волн лучше, чем днем, сколько из-за того, что я не мог воспользоваться нашей телескопической антенной. Но все же слышно было достаточно хорошо, чтобы различать деловитый и оживленный голос дядюшки.

— Ну, Каролина, мы нашли наших пропавших друзей, — сказал он.

— Сколько? — спросил я. Двусмысленные высказывания дядюшки Артура не всегда столь понятны, как он полагает.

— Двадцать пять. — Это был весь бывший экипаж «Нантсвилла». — Двое довольно тяжело ранены, но они выкарабкаются. — Я вспомнил кровавые лужи в каютах механика и капитана.

— Где? — спросил я.

Он дал мне координаты. Прямо к северу от Уэхсфорда. «Нантсвилл» шел из Бристоля, он был в пути лишь несколько часов, когда это случилось.

— Тот же метод, что в предыдущих случаях, — продолжал дядюшка Артур. — Их держали в заброшенном фермерском домике два дня. Достаточно еды и питья и даже одеяла на случай холодов. На третье утро они проснулись и увидели, что охрана исчезла.

— Не было ли каких-нибудь особенностей в методе захвата... наших друзей? — Я чуть было не назвал «Нантсвилл». Дядюшке Артуру это бы не понравилось.

— Никаких. Нельзя сказать, что они отличаются изобретательностью. Сначала внедряют своего человека на борт, потом используют тонущую рыбацкую лодку, вдруг появляется больной с аппендицитом. Я думаю, скоро они начнут повторяться. До сих пор они еще не повторялись — на этот раз они впервые провели операцию в ночное время. Судно с пробоиной в носу, все топливо вытекло на поверхность, спасательный плотик, и на нем десять человек, терпящих бедствие. Остальное вы знаете. — Да, Аннвбель. — Я знал остальное. Спасенные поднялись на борт с криками благодарности, потом выхватили пистолеты, окружили экипаж, надели всем на головы темные мешки, чтобы те не смогли узнать корабль, вызванный по радио, переправили экипаж на борт этого неизвестного судна, а затем высадили их где-то на пустынном берегу и двое суток держали в заброшенном фермерском доме. Всегда они используют заброшенную ферму. И всегда в Ирландии — три раза в северной части, а теперь уже второй раз на юге. Новый экипаж тем временем ведет похищенное судно бог весть куда, а первые вести о нападении поступают лишь через два-три дня, когда освобожденные моряки доберутся до телефона.

— А Бетти и Дороги? — спросил я. — Они оставались на борту, когда остальной экипаж сияли с судна?

— Думаю, что да. Хотя точно не знаю. Подробности выясняются, и побеседовать с капитаном не разрешают врачи. — Только капитан знал, кто такие Бейкер и Дельмонт. — Теперь осталось сорок один, Каролина. Что вы сделали?

Целую минуту я с раздражением пытался сообразить, что же он имеет в виду. Затем я вспомнил. Он дал мне сорок восемь часов. Семь из них уже прошли.

— Три часа я спал. — Он, разумеется расценил это как бесполезную трату времени: его работники ее должны нуждаться во сне. — Потом побывал в полицейском участке. И уже побеседовал с одним состоятельным яхтсменом — его судно стоит на якоре рядом с нами. Мы собираемся навестить его вечером.

Он помолчал.

— Что вы собираетесь сделать, Каролина?

— Сходить в гости. Мы приглашены — Харриет и я. На коктейль.

На этот раз он молчал гораздо дольше. Затем сказал:

— У вас остался сорок один час, Каролина.

— Да, Аннабель.

— Что то за яхтсмен?

Я сказал ему. Это заняло довольно много времени, поскольку мне пришлось называть все имена по буквам при помощи его дурацкого шифровального блокнота, а кроме того, я должен был передать все, что сказал мне Скурос, и все, что сержант Мак-Дональд сказал о Скуросе. Когда до меня вновь донесся голос дядюшки, в нем слышалась настороженность.

— Черт возьми, я хорошо знаю его, Каролина. Мы обедали вместе. Одна из лучших фамилий. И я знаю его теперешнюю жену даже лучше, чем его. Бывшая актриса. Филантропка, так же, как и он. Он ведь там провел пять сезонов. Разве человек с такими деньгами стал бы все это строить, тратить свои деньги и время, если бы он...

— Я и не утверждал, что подозреваю его, Анаабель. У меня нет оснований подозревать его.

— Ах, вот так! — Трудно в двух словах выразить я сердечную радость, и облегчение, и чувство удовлетворения, но дядюшке Артуру то удалось без особого труда. — Тогда зачем вы идете? Слушая каш разговор со стороны, любой уловил бы в голосе дядюшки Артура ревнивые нотки, и он был бы прав. У дядюшки был только один пробел в воспитании — он был ужасный сноб.

— Мне нужно побывать у них на борту. Хочу посмотреть на их сломанный передатчик.

— Зачем?

— Я бы назвал это предчувствием, Аннабель. Больше ничего. Дядюшка Артур вновь надолго смолк, что было характерно для нашего разговора. Затем он сказал:

— Предчувствие? И только предчувствие? Утром вы говорили, что хотите что-то предпринять.

— Это само собой. Я бы хотел, чтобы вы связались с Главным Управлением страховых банков в Шотландии. Кроме того, надо поднять подшивки некоторых шотландских газет. Скажем. «Глазго Геральд» «Скотяш Дейди Экспресс» и особенно еженедельника Западного Хайленда «Обан Таймс».

— Ага! — На этот раз в его голосе звучало только удовлетворение. — Это уже похоже на дело, Каролина. Что именно вас интересует?

Я рассказал ему, что меня интересует, что опять потребовало большой возни с шифровальным блокнотом. Когда я закончил, он, сказал:

— Я дам своим людям задание проверять все это. Вы получите всю информацию, которая вас интересует, в полночь.

— Тогда она уже не будет меня интересовать, Аннабель. Полночь — это слишком поздно. В полночь мне это не нужно.

— Не просите у меня невозможного, Каролина. — Он пробормотал что-то себе под нос, я не разобрал. — Я нажму на все педали, Каролина. В девять часов. — В четыре, Аннабель.

— В четыре часа? — Когда он не хочет верить своим ушам, он всегда кажется смертельно уставшим. — В четыре пополудни? Вы там просто с ума сошли, — За десять минут вы можете заставить работать десять человек. За двадцать минут — двадцать. Есть ли такая дверь, которая перед вами не откроется? Объясните им там, что профессионалы не убивают просто так. Но они убивают, когда вынуждены это сделать. Убивают, чтобы выиграть время. Для них сейчас каждый час на вес золота. А если это так, то насколько же дорого время для нас? Или вы думаете, Аниабель, что мы имеем дело с дилетантами?

— Вызовите меня в четыре, — сказал он устало. — Посмотрим, что удастся для вас сделать. А чем вы сейчас займетесь, Каролина?

— Лягу спать, — сказал я. — Мне надо выспаться.

Мне казалось, что я лишь прилег вздремнуть на минуту, и вот уже набежало без десяти минут четыре. Я чувствовал себя еще хуже после этого короткого отдыха — хуже даже, чем после нашего нищенского ленча, состоящего на солонины и сушеного картофеля. Право, если в старике Скуросе теплится хоть искра живого человеческого участия, он просто обязан накормить нас приличным обедом.

Четыре часа пополудни осенью это уже скорее ночь, чем день. Солнце еще не село, но не потому, что ему надо было проделать слишком длинный путь, а потому, что не могло пробиться сквозь массы мрачных тяжелых облаков, катящихся куда-то на восток, к чернильному мраку за горизонтом. Косой дождь вспенивал залив, снижая и без того малую видимость до трех-четырех сотен ярдов. Поселок на расстоянии в полмили, угадывавшийся в тени покрытых сосняком холмов вроде бы не существовал вовсе. К северо-западу можно было различать огни судна, огибающего мыс, — должно быть, Скурос возвращался на катер из своего похода. На «Шангри-Ла» светились иллюминаторы камбуза — там кок готовил роскошный обед, который нас с Ханслеттом не пригласили. Я попытался не думать о еде, у меня это не получилось, поэтому я поспешил отвернуться и пошел следом за Ханслеттом в машинное отделение.

Ханслетт взял запасные наушники и пристроился рядом со мной, держа на коленке блокнот. Ханслетт соображал в стенографии не хуже, чем и во всем остальном. Я надеялся, что дядюшке Артуру будет что рассказать, поэтому присутствие Ханслетта может оказаться необходимым. Так оно и вышло.

— Мои поздравления, Каролина, — сказал дядюшка Артур без предисловий. — Вы и впрямь кое-что нащупали. — Это было сказано самым теплым тоном, на какой был способен дядюшка с его мерным монотонным голосом. Он говорил прямо-таки дружелюбно. Вполне возможно иллюзия возникала из-за помех при передаче, но все-таки было похоже, что дядюшка больше не стремится вывести меня из игры.

— Мы изучили книги страхового банка, — продолжил он. И стал перечислять номера книг, даты и размеры вкладов, и другие вещи, которые меня не интересовали, а потом сказал: -Последние взносы были сделаны 27 декабря. По десять фунтов в каждом случае. На сегодня итог составляет 78 фунтов, 14 шиллингов и 6 пенсов. На каждом счете, естественно. И оба счета не закрыты... Он выдержал паузу, чтобы дать мне возможность поздравить его, что я сделал, затем продолжил.

— Но это не все, Каролина. Слушайте. Ваш запрос о различных катастрофах, гибели или пропаже судов в районе западного побережья Инвернесшира или Эрджилла, или о каких-либо загадочных происшествиях с людьми: из этих мест. Мы нащупали жилу, мы поистине нащупали жилу, Каролина. Боже, почем мы никогда не думали об этом раньше! У вас есть карандаш под рукой?

— Он у Харриет.

— Тогда продолжим. Этот сезон выглядит самым урожайным на катастрофы за все годы мореплавания на западе Шотландии. Но первым было одно судно в прошлом году. «Пинчо» прекрасная морская моторная яхта длиной сорок пять футов, вышла из Киля в Обан в восемь утра 4 сентября. Должна была прибыть в тот же день. Но не пришла. Никаких следов найдено не было.

— Какая была погода в тот день в Анвабель?

— Я знал, что вы спросите об этом, Каролина. — Эта сочетание скромности и самодовольства иногда кажется очень утомительным. — Я справлялся у метеорологов. Ветер до одного балла, переменный. Море спокойное, небо облачное. Перейдем к этому году. 6 и 28 апреля. «Ивнинг Стар» и «Джинки Роз». Две рыбацкие шхуны с восточного побережья — одна из Вакхи, а другая из Фрэйбурга.

— Но обе базировались на западном побережье?

— Я бы предпочел, чтобы вы ее перебивали меня, — выразил недовольство дядюшка Артур. — Обе базировались в Обане. Первая из них, «Ивнинг Стар», была найдена на мели вблизи Ислэя. «Джинки Роз» исчезла без следа. Никто из членов экипажей не найден. Затем 17 мая. На этот раз хорошо известная гоночная яхта «Кап-Грис-Нец», английского производства, с английский экипажем, очень опытный капитан, и штурман, и весь экипаж — все они давно успешно участвовали в гонках. Покинула Лондондерри и отправилась на север Шотландии при прекрасной погоде. Пропала. Была обнаружена месяц спустя — вернее, то, что от нее осталось, — на берегу острова Скай.

— А экипаж?

— Нужно ли спрашивать? Не найден никто. Затем последний случай, несколько недель назад, 8 августа. Муж, жена, двое детей — подростков, дочь и сын. Переоборудованная спасательная шлюпка «Кингфишер». По отзывам муж довольно опытный мореход, много лет был матросом. Но он никогда не водил судно ночью, поэтому выбрал спокойный вечер, чтобы совершить ночной поход. Пропала. Лодка и экипаж.

— Откуда они отправились?

— Из Торбея.

Ради этого слова ему стоило потратить полдня. И мне то же. Я спросил:

— Вы все еще считаете, что «Наятсвилд» спрятан в Исландии или в каком-нибудь удаленном фиорде в северной Норвегии?

— Я никогда не думал ничего подобного. — Дядюшка вновь вернулся от дружелюбного тона к нормальному. А норма для него нечто среднее между холодным и ледяным. — А вы обратили внимание на совпадение дат?

— Да, Анвабель, я заметил совпадение.

«Ивнинг Стар» была найдена выброшенной на камни вблизи Ислэя через три дня после исчезновения сухогруза «Холмвуд» у южного побережья Ирландия. «Джинни Роз» пропала ровно через три дня после того, как загадочно исчезло торговое судно «Ангара» в проливе Святого Георга. Гоночная яхта «Кап-Грес-Нец», которую в итоге нашли на камнях острова Скай, исчезла в тот же день, когда судно «Хидли Пайонир» пропало где-то, как предполагали, у побережья Северной Ирландии. А бывшая спасательная шлюпка «Кингфишер» ушла и больше не появлялась как раз через два дня после того, как теплоход «Харрикейв Спрэй» вышел из Клайда, после чего его никто никогда больше не видел. Совпадения совпадениями, но не до такой же степени. А исчезновение всех четырех экипажей малых судов, погибших в таком ограниченном районе, забило последний гвоздь в гроб этой мысли о простом совпадения. Примерно так я и сказал дядюшке.

— Давайте не будем тратить время на обсуждение очевидных вещей. Каролина, — холодно сказал дядюшка. Не очень-то вежливо с его стороны, если учесть, что эта идея никогда бы не пришла ему в голову, не вложи я ее туда четыре часа назад. — Вопрос в том, как теперь быть. От Ислея до Ская довольно большое расстояние. Где все это искать?

— Какие у вас есть возможности обеспечить содействие радио и телевидения?

— Что вы еще задумали, Каролина? — спросил он после паузы самым угрожающим тоном.

— Я хочу. чтобы они вставили небольшое сообщение в сводку новостей.

— Так.., — Пауза на этот раз была длиннее. — Если удастся убедить их, что это не имеет отношения к политике и делается в национальных интересах, тогда шансы есть. Что нужно передать?

— Сообщение о том, что получен сигнал бедствия с яхты, потерпевшей крушение где-то к югу от Ская. Сигналы слабые, прогноз неблагоприятный. Точное местоположение не установлено.

Спасательная авиация начнет поиск с первыми лучами солнца. Это все.

— Это я могу организовать. Зачем вам то, Каролина?

— Хотел бы пошарить вокруг. Осмотреть окрестности, во так, чтобы это ни у кого не вызвало подозрений. На восточной оконечности острова Торбей есть маленькая пустынная песчаная коса, хорошо защищенная крутым берегом и соснами. Будьте добры выслать туда вертолет с большим радиусом действия завтра перед рассветом.

— Сейчас я, как фокусник, щелкну пальцами и — оп-ля! вертолет к рассвету будет на месте.

— Четырнадцать часов назад, Аниабель, вы собиралась щелкнуть пальцами с тем, чтобы вертолет прибыл к полудню. Теперь у вас только семь часов — половина того времени. Но на этот раз и вертолет нужен для более важного дела, чем взбучка, которую вы собирались задать мне в Лондоне.

— Свяжитесь со мной в полночь, Каролина. Бог с вами, надеюсь, вы знаете, что собираетесь делать.

— Да, сэр, — сказал я. Я не имел в виду, что знаю, что делать. Да, сэр, хотел сказать я ему, надеюсь, я знаю, что делать дальше.

Если ковер в салоне «Шангрн-Ла» стоил хоть одним пени меньше пяти тысяч фунтов, значит, старик Скурос приобрел его по случаю, через вторые руки. Двадцать на тридцать футов, бронзовые, коричневые и золотые, но в основном золотые узоры палуба была похожа на поле спелой пшеницы, эту иллюзию усиливал высоченный ворс, по которому не так-то просто было передвигаться. Это проклятую штуку надо было переходить вброд. Я в жизни не видывал ничего роскошнее, если не считать обивки, скрывавшей две трети площади переборок. На фоне обивки ковер выглядел довольно дешево. Персидская или афганская парча, чьи тяжелые, сверкающие складки переливались при малейшем движении «Шангри-Ла». Там, где не было обивки, переборки были обшиты шелковистой тропической древесиной, той самой, из которой был изготовлен великолепнейший бар на корме. Роскошнейшие канапе и табуреты возле бара, обитые темно-зеленой замшей с золотой окантовкой, — вот вам еще одно состояние. Да что говорить! Если бы продать окованные медью столы, которые были аккуратно расставлены на ковре, на эти деньги можно было бы прокормить в течение года семью из пяти человек в гриль-баре отеля «Савой». Слева смотрели две картины Сезанна, справа — две Ренуара.

Не стоило вешать здесь картины. Среди этой роскоши они не могли привлечь к себе внимания. Им было бы уютнее на камбузе.

И мне тоже. И Ханслетту тоже, наверняка. Дело даже не в том, что ваши спортивные пиджаки и шарфы на шее были в резком противоречии с обшей роскошью обстановки с черными галстуками я смокингами хозяина и его гостей. И не в том, что общий разговор, казалось, велся с единственное целью, поставить вас с Ханслеттом на место. Вся эта болтовня об акциях, акционерных компаниях, учетных ставках и концессиях, о миллионах и миллионах долларов, — все это, конечно, не могло не подавлять людей малоимущих, но не нужно было быть гением, чтобы понять, как мало эти ребята в черных галстуках старались произвести на нас впечатление. Для них все эти акции и компании были единственным смыслом их существования, потому разговор все время вертелся вокруг них.

Если бы отключить звук, как это можно сделать в кино, то все происходящее здесь со стороны выглядело бы вполне нормально. Все вокруг так удобно, продуманно. Глубокие кресла обещают приятный отдых. Огонь в камине пылает ярко, почти ослепительно. Скурос сияет улыбкой хлебосольного хозяина. Стаканы ни на мгновение не остаются пустыми — хозяин незаметно нажимает на кнопку звонка, возникает стюард весь в белом с головы до ног, бесшумно наполняет стаканы и столь же бесшумно исчезает. Все так изысканно, так роскошно, так приятно и спокойно. Пока выключен звук. Но стоит включить его, и вам тут же захотелось бы оказаться подальше отсюда.

Скурос наполнил свой стакан в четвертый раз за те сорок пять минут, что мы пробыли здесь, улыбнулся своей жене, сидевшей в кресле у огня, и провозгласил тост:

— За тебя, моя дорогая. За твое терпение, с которым ты следовала за нами повсюду. Это было самое скучное путешествие для тебя. Поздравляю с его окончанием. Я посмотрел на Шарлотту Скурос. Все посмотрели на Шарлотту Скурос. Неудивительно миллионы людей смотрели на Шарлотту Скурос, когда она была самой популярной актрисой в Европе. Даже в те времена, когда она уже не будет ни молодой, ни красивой, она все равно будет привлекать взгляды, поскольку она была великой актрисой, а не смазливой, но пустоголовой кинозвездой. Уже сейчас она выглядела старше своих лет, и фигура у нее начала полнеть, но на нее заглядывались бы и тогда, когда в она сидела в инвалидном кресле на колесах. Такой уж у нее был тип лица. Потрепанное лицо, лицо сильно поношенное, лицо, которому так часто приходилось изображать смех и слезы, раздумья и переживания, лицо с усталыми карими глазами, всепонимающими глазами, которым тысяча лет; лицо, в каждой морщинке и черточке которого было столько смысла и характера — да уж, черт побери, в нем не было недостатка!

— Вы очень добры, Энтони... — Грудной голос Шарлотты Скурос, ее медленная речь с едва заметным иностранным акцентом очень естественно сочетались с ее усталой, извиняющейся улыбкой и тенями под глазами. — Но я никогда не устаю. Правда. Вы знаете это.

— Даже в подобной компании? — Улыбка Скуроса была широкой как никогда. — На борту у Скуроса вблизи Западных островов вместо круиза по Леванту с вашими любимчиками голубых кровей? Возьмите хотя бы Дольмана. — Он указал на сидящего рядом с ним высокого тощего типа с редкими темными волосами, с залысинами тот выглядел так, словно забыл вовремя побриться. Джон Дольман был управляющим пароходной компании Скуроса. — Эй, Джон, как вы считаете — сможете вы заменить юного виконта Хорли? Того, у которого в голове опилки, зато в банке пятнадцать миллионов?

— Боюсь, что с трудом, сэр Энтони. — Дольман держался столь же корректно, как и сам Скурос, что особенно подчеркивало дикость всего происходящего. — С большим трудом. Я привык больше работать головой и у меня нет таких денег. Кроме того, я не мастер поддерживать светскую беседу.

— Да, молодой Хорли был душой общества, не так ли? Особенно, когда меня не было поблизости, — задумчиво добавил Скурос. — Он посмотрел на меня: — Вы знали его, мистер Петерсон? — Я слышал о нем. Я ведь не вращаюсь в этих кругах, сэр Энтони. — Я был сама учтивость.

— Хм. — Скурос насмешливо посмотрел на двух мужчин, сидящих подле меня. Один из них, весельчак с хорошей англо-саксонской фамилией Лаворски, большеглазый, громогласный, с неистощимым запасом весьма рискованных анекдотов, был, как мне сказали, бухгалтером и финансовым советником. Никогда не встречал человека менее похожего на бухгалтера и финансового советника может быть, именно это и помогало ему преуспевать. Другой средних лет, лысый, с лицом сфинкса, с лихо закрученными усами, которые так и просили для полноты картины шляпу-котелок, — был лорд Чернли, вынужденный, несмотря на свой титул, заниматься маклерством в Сити, чтобы сводить концы с концами. — А как вы оцениваете этих наших добрых друзей, Шарлотта? — Еще одна широкая улыбка, адресованная жене.

— Боюсь, что не понимаю вас. — Шарлотта Скурос смотрела на мужа без улыбки.

— Ну-ну, вы все, конечно, понимаете. Я говорю о той жалкой компании, которую я собрал здесь для столь молодой и привлекательной женщины, как вы. — Он посмотрел на Ханслетта. — Она ведь молодая и привлекательная женщина, не так ли, мистер Ханслетт?

— Миссис Скурос никогда не будет старым. Что касается привлекательности, то это излишне и обсуждать. Для десятков миллионов мужчин-европейцев — и для меня в том числе — миссис Скурос была самой привлекательной актрисой своего времени. Если бы у меня в руках была шпага и я имел бы на то полномочия, я тут же произвел бы Ханслетта в рыцари, Разумеется, после того, как проткнул ею Скуроса.

— Времена рыцарства еще не прошли, — улыбнулся Скурос. Я заметил, что, кроме нас, еще двое чувствовали себя неудобно в своих креслах: Генри Бискарт, банкир с голым черепом и козлиной бородкой, н высокий грубоватый шотландец — адвокат по имени Мак-Каллэм. Да и остальным было неловко, но Скурос продолжал: -Я только хотел сказать, дорогая, что Чернли и Лаворски — плохая замена той блестящей молодежи, что составляла вашу свиту. Этот нефтепромышленник из Штатов... Или Доменко — испанский граф, да еще и астроном-любитель. Тот, что обычно уводил вас на корму, чтобы показывать звезды над Эгейским морем. — Он снова посмотрел на Чернли и Лаворски. — Мне очень жаль, джентльмены, но я бы не советовал вам так поступать.

— Не помню, чтобы я позволил себе такое, — учтиво сказал Лаворски. — У Чернли и у меня есть своя принципы. Однако я что-то давно не видел юного Доменко... — Он хорошо понимал, кто платит ему жалованье, этот Лаворски, и научился высказываться к месту.

— И не увидите его в дальнейшем, — угрюмо сказал Скурос. — По крайней мере на моей яхте или у меня дома. И вообще вблизи моей собственности. Я предупредил его, что узнаю цвет его благородной кастильской крови, если он снова попадется мне на глаза. Я должен извиниться, что упомянул имя этого пустозвона в вашем разговоре... Мистер Ханслетт, мистер Петерсоа, ваши стаканы пусты.

— Благодарю вас, сэр Энтони. Мы получили истинное удовольствие... — Старый дурах Калверт был слишком искушен, чтобы не понимать, что последует дальше. — Вы бы предпочли вернуться. К вечеру стала портиться погода, и мы с Ханслеттом думаем перевести «Файркрест» под прикрытие острова Гарв. — Я выглянул в иллюминатор, подняв одну из парчовых занавесей. Чувствовалось, какая она тяжелая: она могла держаться под собственным весом, без фиксаторов. — Мы нарочно оставили включенными огни на палубе и в каюте. Чтобы заметить, если нас начнет сносить. За ночь нас протащило довольно далеко.

— Так скоро? Так скоро? — Он произнес это по-настоящему растерянно. — Но, конечно, если вы беспокоитесь. — Он нажал кнопку, но не ту, какой вызывал стюарда. Вошел человек невысокого роста, с крепко сбитой фигурой. На рукаве у него было два шеврона. Капитан Блэк — шкипер «Шангри-Ла». Он сопровождал Скуроса во время обхода судна, который дал нам возможность осмотреть и сломанный передатчик. Тут у нас не возникло никаких сомнений — их передатчик был и в самом деле выведан из строя. — А, капитан Блэк... не могли бы вы подготовить катер? Мистер Петерсон и мистер Ханслетт намерены вернуться на «Файркрест» как можно быстрее.

— Да, сэр. Но боюсь, получится небольшая задержка, сэр Энтони.

— Задержка? — Скурос мог выразить неодобрение голосом, не меняя выражения лица.

— Все те же неполадки, — извиняющимся тоном сказал капитан. — Эти проклятые карбюраторы! — проворчал Скурос. — Вы правы, капитан Блэк, вы правы. Последний катер с бензиновым двигателем, который я покупаю. Дайте знать, когда все будет готово. И присматривайте повнимательнее за «Файркрестом» мистер Петерсон боится, что может сорвать якорь, — Не беспокойтесь, сер. — Я не понял, сказал это Блэк мне или Скуросу. — С яхтой все будет в порядке.

Он вышел. Скурос некоторое время восхвалял дизельные двигатели и проклинал карбюраторные, потом заставил нас выпить еще виски, игнорируя мои протесты. Не то чтобы я испытывал неприязнь к виски вообще или к виски Скуроса в частности, но мне не казалось, что выпивка это подходящая подготовка к тому, что предстояло мне завтра! Незадолго до девяти Скурос нажал кнопку в поручне кресла, раздвинулись шторки, и мы увидели телевизор с 28-дюймовым экраном. Дядюшка Артур не подвел меня. Диктор дал довольно драматическую оценку последнему сообщению, полученному от учебного, судна «Морей Роз», которое потеряло управление и быстро наполняется водой. Судно должно находиться где-то к югу от острова Скай. Было объявлено о развертывании спасательных работ на море и с воздуха завтра на рассвете. Скурос выключил телевизор.

— В море развелось полным-полно идиотов, которых нельзя выпускать из канала. Что слышно о погоде? Кто-нибудь знает?

— Ветер с Гебридов силой восемь баллов, получено штормовое предупреждение на волне 1768 корабельного вещания, — сказала Шарлотта Скурос спокойно. — Юго-западный ветер, они сказали.

— С каких это пор вы стали слушать сводку погоды? недоверчиво спросил Скурос. — И вообще радио? Ах да, конечно, дорогая, я и забыл... Тебе нечем заняться, не так ли? Так значит, юго-западный, восемь баллов? А яхта должна была идти из Кайо-оф-Лоха-вгла прямо на юго-запад... Должно быть, они сумасшедшие. Ведь у них было радио — они послали сигнал бедствия. Надо быть просто лунатиком, чтобы так поступать. Слышали они предупреждение или не слышали, но раз они туда полезли, значит они лунатики. Туда им и дорога.

— Некоторые из этих лунатиков, может быть, сейчас умирают, тонут. Или уже утонули, — сказала Шарлотта Скурос. Тени под ее глазами стали еще глубже, только глаза еще и жили на лице. Секунд пять Скурос с напряженным лицом смотрел на нее; я почувствовал, что если сейчас щелкнуть пальцами, то этот звук прозвучит как выстрел — настолько тягостным было молчание. Затем он со смехом отвернулся и сказал мне:

— Слабая женщина, да, Петерсон? Жалостливая мать — вот только детей у нее нет. Скажите, Петерсон, вы женаты?

Я улыбнулся ему, раздумывая над тем, плеснуть ли ему в физиономию виски или ударить его чем-нибудь тяжелым, но отказался от своих намерений. Кроме всего прочего, меня не прельщала перспектива вплавь добираться до «Файркреста».

— Мне тридцать восемь, и до сих пор не представилось возможности, — весело сказал я. — Старая история, Энтони. Тем, что нравились мне, нравился я, И наоборот. Это было не совсем правдой. Вот только Вентлиг, выпивший, как показало вскрытие, не менее бутылки виски оборвал мое супружество на втором месяце и вдобавок оставил уродливый шрам на моей левой щеке. Именно после этого дядюшке Артуру удалось уговорить меня оставить работу по страхованию морских перевозок. После этого ни одна нормальная девушка не отважится выйти за меня замуж, если только узнает, чем я теперь занимаюсь. Но хуже всего то, что я не имею права сказать ей об этом до свадьбы. Ну, и шрамы, конечно, облегчают мне задачу.

— Вы, я вижу, не дурак, — улыбнулся Скурос. — Если мне будет позволено так заметить. — Богатство приучило старика Скуроса не слишком беспокоиться, позволено ему что-то или нет. Рот, застегнутый на молнию, растянулся в нечто, напоминающее, как стало ясно из дальнейшего, ностальгическую улыбку. — Я шучу, конечно. Не обязательно брак — это так уж плохо. Мужчина должен надеяться... Шарлотта!

— Да? — Карие глаза насторожились.

— Мне кое-что нужно. Не могли бы принести из моей каюты... — А стюард? Он не мог бы...

— Это очень личное, дорогая. А поскольку по словам мистера Ханслетта вы, слава богу, немного моложе меня... — Он улыбнулся Ханслетту, показывая, что не нуждается в его позволении. — Фотографию на моем туалетном столике.

— Что?!

Она внезапно выпрямилась в кресле, упираясь руками в подлокотники, точно собиралась вскочить. И тут что-то изменилось в Скуросе, его улыбающиеся глаза стали мрачными, холодными и темными, а взгляд внезапно изменил направление. Это длилось какое-то мгновение, его жена, заметив этот взгляд, резко поднялась, расправив рукава своего платья. Она проделала это быстро и спокойно — но недостаточно быстро. Примерно в течение двух секунд руки ее были обнажены, и я увидел багровые синяки, охватывающие их дюйма на четыре ниже локтей.

Непрерывным кольцом. Такие синяки образуются не от ударов и не от давления пальцев. Синяки такого типа бывают от веревок. Скурос снова улыбался, вызывая звонком стюарда. Шарлотта Скурос, не говоря ни слова, вышла из каюты. Не удивительно, если бы мне только померещилось то, что я увидел. Но кто, черт возьми, знал, что это не так. Не за то мне платили жалованье, чтобы мне что-то мерещилось.

Мгновение спустя она вернулась, в руках у нее была фотография в рамке примерно шесть на восемь дюймов. Она вручила ее Скуросу и быстро села в свое кресло. На этот раз она была осторожнее с рукавами, но так, чтобы это не бросалось в глаза. — Моя жена, джентльмены, — сказал Скурос. Он приподнялся и пустил по кругу фотографию темноволосой, темноглазой женщины, улыбка украшала ее скуластое славянское лицо. — Моя первая жена Анна. Мы были вместе тридцать лет. Брак это не обязательно плохо... Это Анна, джентльмены.

Будь я рабом светских приличий, я должен был бы ударить его, растоптать. Чтобы мужчина демонстрировал в компании, что он держит у изголовья фотографию бывшей жены, после того, как он дал вонять веем, что нынешняя жена утратила привлекательность, после того, как он унизил ее — в это было невозможно поверять. Этого, да еще следов от веревок на руках его нынешней жены, было достаточно, чтобы застрелять его. Но я не мог этого сделать. И я не стал бы этого делать, потому что читал по глазам этого старого шута, по его голосу, что творилось в его душе. Если тут была игра — то самая искусная игра, какую мне доводилось видеть, а слеза, скатившаяся по его щеке, заслуживала всех Оскаров, какие были вручены со дня основания кинематографа. Если же это не было игрой, то значит передо мной был несчастный и одинокий человек, забывший весь мир, сосредоточившийся на единственной вещи, которая осталась ему от той, что он любил и что ушла безвременно. И так оно и было.

И если бы здесь не было спокойной, гордой, не униженной Шарлотты Скурос, которая невидящим взглядом уставились в огонь, я бы и сам чего доброго расчувствовался. Но поскольку она сидела рядом, мне не составило труда скрыть свои чувства. Однако кое-кто не смог этого — и отнюдь не из сочувствия к Скуросу. Мак-Каллэм, шотландский адвокат, бледный от отвращения, поднялся, что-то пробормотал о плохом самочувствии, пожелал нам доброй ночи и вышел. Бородатый банкир остался сидеть. Скурос не заметил, что кто-то вышел, он все смотрел перед собой невидящим взглядом, словно и он, и его жена что-то хотели увидеть в языках пламени. Фотография лежала у него на коленях. Он даже не взглянул на капитана Блэка, когда тот вошел и сказал нам, что катер подан.

Когда катер высадил нас на борт нашего судна, мы выждали, пока он не пройдет половину пути до «Шангри-Ла», закрыли дверь салона, отодрали прибитый к палубе ковер и сняли его. Я аккуратно поднял газетный лист, я под ним, на тончайшем слое специального порошка обнаружились четыре четких отпечатка ног. Мы обследовали обе носовые каюты, машинное отделение и кормовой отсек, и все те шелковые нити, которые мы так старательно завязывали перед отбытием на «Шангри-Ла», все они были оборваны.

Кто-то — их было по крайней мере двое, если судить по отпечаткам ног, — обшарил «Файркрест» сверху донизу. Они затратили на эту работу по меньшей мере час, и мы с Ханслеттом не меньше часа пытались выяснить, что им было надо. Мы не нашли ничего.

— Ну, — сказал я, — мы хотя бы знаем, зачем они нас так старательно удерживали на борту «Шангри-Ла».

— Чтобы обеспечить им свободу действий здесь. Именно поэтому катер не был подан сразу — он был здесь.

— Что еще?

— Есть еще что-то. Я не мог бы в этом поклясться, но что-то есть.

— Скажешь мне утром. А когда будешь разговаривать с дядюшкой в полночь, постарайся добыть у него информацию, какую удастся, насчет всех этих типов на «Шангри-Ла» и о враче, который лечил бывшую леди Скурос. И еще кое-что я бы хотел знать о бывшей леди Скурос. — Я объяснил ему, что бы я хотел узнать. — И между делом переведи яхту к острову Гарв. Мае придется вставать в половине четвертого, а ты потом можешь спать хоть до скончания веков. Я должен был выслушать Ханслетта. Я снова должен был выслушать Ханслетта. И снова ради самого же Ханслетта. Но я не знал, что у Ханслетта и впрямь будет возможность спать до скончания веков.

Глава 4

Среда, 5 утра — сумерки

Неприятности начались сразу же, как я высадился на берег. Сразу же, как я попытался высадиться. В обуви на резиновой подошве я пытался втащить резиновую лодку на скользкие, покрытые тиной камни — некоторые были до шести футов в поперечнике, а до береговой линии оставалось еще двадцать ярдов. Преодолевая их даже при дневном свете, можно переломать ноги, а в полной темноте это верный способ быстро и эффективно покончить с собой. При третьей попытке я разбил фонарик. Несколько ударов о камни, и компас постигла та же судьба. При этом глубиномер остался невредим. Глубиномер, конечно, весьма способствует поискам дороги через лес ночью.

Выпустив воздух из лодки и спрятав ее, я пошел вдоль линии берега, удаляясь от поселка Торбей. По логике вещей, если идти так довольно долго, то придешь к той самой песчаной косе на дальнем конце острова, на которой приземлится вертолет. Но по той же самой логике, когда лес доходил до самой кромки берега или попадались обрывистые, изрезанные участки, я сослепу шагал в пустоту и падал в море. Это повторялось регулярно и, выудив себя из воды в третий раз, я бросил эту затею и пошел напрямую через лес.

Единственными моими проводниками были косые струи дождя и рельеф местности. Коса, к которой я направлялся, лежала не востоке, а ветер дул почти точно с запада, так что пока холодный дождь стегал меня по шее сзади, я шел в правильном направлении; для проверки достаточно было помнить, что остров Торбей в профиль напоминает дикого кабана, хребет которого тянется с востока на запад, значит, когда земля под ногами начинала клониться влево или вправо, я начинал сбиваться с пути. Но порывы ветра то в дело непредсказуемо меняли направление, хребет кабана имел отростки и неровности, и в результате много времени терялось понапрасну. За полчаса до рассвета — если верить часам, потому что темно было так же, как н в час ночи, — я начал сомневаться в том, что успею к сроку. А если вертолет не прибудет, мне придется вернуться сквозь холод к сырость туда, где я спрятал лодку, а потом, окончательно замерзшему и голодному, дожидаться, пока вновь стемнеет, и только к ночи я смогу вернуться на «Файркрест» незамеченным. Сейчас у меня еще оставалось в запасе двадцать четыре часа. К ночи у меня останется только двенадцать. Я побежал.

Пятнадцать минут бега, бог знает сколько сокрушительных ударов о деревья, и я услышал его. Сначала слабый, еле различимый, потом постепенно нарастающий рокочущий звук двигателя вертолета. Он появился рано, слишком рано, черт побери, он приземлялся там, ничего не обнаружил и вот теперь возвращается на базу! В отчаянии я даже не подумал, как он мог приземлиться в незнакомом месте при практически полной темноте. Я уже готов был зажечь сигнальный факел, я даже вытащил его наполовину из кармана, во тут же сунул обратно. Было условлено, что факелом я укажу место посадки, если я зажгу его здесь, вертолет последует на огонь, напорется на верхушки сосен, и это будет конец всему.

Я побежал еще быстрее. Прошло много лет с тех пор, как мне приходилось пробегать больше двух сотен ярдов зараз, поэтому я задыхался н хрипел, легкие сипели как драные кузнечные мехи. Но я бежал что было сил. Налетал ив деревья, спотыкался о корни, падал в канавы и опять врезался а эти чертовы деревья, я низко растущие ветки царапали мне лицо. Я выставил перед собой руки, во это не помогло — я все равно натыкался на стволы. Один, два, три раза я слышал как звук мотора исчезает на востоке, в третий раз я был уверен, что он больше не появится. Но каждый раз он возвращался. Небо уже начало светлеть на востоке, но я еще не видел вертолет; для пилота же все внизу было темным, как ночь. Земля под ногами вдруг исчезла, я снова упал. Я напрягся, выставил руки вперед, чтобы не удариться о другой край канавы. Но протянутые руки ничего не нашли. Никакой опоры. Я продолжал падать, это была оконечность острова Торбей. Я скатился по травянистому склоку в лег навзничь на мокрый мягкий песок. Все еще хрипя и задыхаясь, пытаясь перевести дух, я все-таки выкроил время, дабы возблагодарить провидение и те миллионы лет, что превратили зазубренные береговые камни в этот прекрасный, мягкий песчаный пляж.

Вертолет снова появился с востока на высоте примерно триста-четыреста футов. Я выбежал на середину косы, вытащил факел, содрал с него защитное покрытие и дернул запальный шнур. Сразу вспыхнул бело-голубой магниевый свет, столь ослепительный, что мне пришлось защитить глаза другой рукой. Факел горел лишь тридцать секунд, но этого было достаточно. Вертолет завис почти прямо над моей головой, обдавая острым, раздражающим запахом выхлопных газов. Два вертикальных луча с носа и хвоста высветили на песке сверкающие белые круги. Через двадцать секунд полозья мягко погрузились в песок, рев мотора стих, лопасти медленно вращались по инерции. Я никогда не летал на вертолете, но видел их достаточно, так вот этот в полумраке казался самым больший из всех, что мне доводилось видеть. Правая дверца сдвинулась, и когда я приблизился, в лицо мне ударил луч фонаря. Кто-то, судя по экльскому выговору уроженец Ронда-Велли, спросил:

— Вы, Калверт?

— Я. Можно войти?

— А откуда мне знать, что Калверт?

— Я же сказал. Слушай, парень, не будь таким занудой. Разве тебе приказано спрашивать у меня удостоверение?

— У вас что, нет никаких документов? Совсем никаких?

— Ты что — плохо соображаешь? Мог бы сообразить, что кое-кто никогда не носит документов, чтобы его нельзя было опознать. Или ты думаешь, что я случайно оказался здесь в пяти милях от жилья, и у меня случайно оказался в кармане сигнальный факел? А может, ты хочешь лишиться работы еще до захода солнца? Очень многообещающее начало наших совместных действий...

— Мне приказали соблюдать осторожность... — Он был осторожен, как кот, беспечно уснувший на согретом солнцем тротуаре. Особой сердечности тоже не чувствовалось. — Лейтенант Скотт Вильямс, Военно-воздушные силы. Адмирал прислал меня в ваше распоряжение. Влезайте.

Я забрался в кабину, закрыл дверцу и уселся. Он не протянув руки, включил свет и спросил:

— Черт возьми, что это с вашим лицом?

— А что случилось с моим лицом?

— Кровь. Сотня маленьких царапин.

— Сосновые иглы. — Я рассказал, как его произошло. — А почему такая большая машина? На ней можно перевезти батальон.

— Четырнадцать человек, если быть точным. Я вытворял много всего, а этой жизни, Калверт, но я никогда не полетел бы на двухместной малютке в такую погоду. Может сдуть с неба на землю. С двумя пассажирами на этой машине можно заполнить все запасные баки.

— И вы можете летать целый день?

— Более или менее. В зависимости от скорости. Чего вы хотите от меня?

— Для начала вежливости. Или вы не любите рано вставать?

— Я пилот морской спасательной службы, Калверт. Это единственная на базе машина, достаточно большая для поиска в такую погоду. И я должен был вылететь на поиск, а не на какие-то игры в шпионы. Не знаю, насколько все это важно, но где-то милях в пятидесяти отсюда люди, может быть, из последних сил цепляются за спасательный плотик. Это моя работа. Но я должен выполнять приказ. Так что вы от меня хотите?

— Вы имеете в виду «Морэй Роз»?

— Вы тоже слышали? Да, ее.

— Она не погибла. Она вообще не терпела бедствия.

— Что это вы говорите? Передача новостей...

— Я сказал все, что вы должны знать, лейтенант. Это было нужно, чтобы я мог исследовать этот район, не вызывая подозрений. Нужно было придумать убедительный повод. Поиск «Морей Роз» — именно такой повод. Пришлось сочинить сказку...

— Фальшивка?

— Фальшивка.

— И вы смогли это подстроить? — медленно сказал он. — Вы смогли подделать передачу новостей?

— Да.

— Чтоб мне провалиться на этом месте! — Он в первый раз улыбнулся. — Виноват, сэр. Лейтенант Вильямс — для вас просто Скотт — обрел свою обычную бодрость и готов действовать. Что дальше?

— Вы хорошо знаете береговую линию и острова в этом районе? — С воздуха?

— Да.

— Я здесь уже двадцать месяцев. Спасение на море, в промежутках армейские и морские учения, а также спасение альпинистов. Основная моя работа связана с командос. Я знаю этот район насколько это вообще в человеческих силах.

— Я ищу место, где можно спрятать лодку. Довольно большую лодку. Сорок, может быть, даже пятьдесят футов. Для этого годится вместительный эллинг, небольшой залив, скрытый зарослями, или бухта, вход в которую трудно заметить с моря. Между Ислэем и Скаем.

— Только и всего? А вы представляете, сколько это сотен миль, если взять береговую линию всех островов? А может, даже тысяч... Сколько мы потратим времени на эту работу? Месяц?

— Времени у вас до захода солнца. Но подождите. Следует исключить все населенные центры — даже если это два-три домика, стоящие рядом. Исключить все известные рыболовные районы. Исключить районы, где проходят регулярные пароходные линии. Это поможет?

— Более чем достаточно. А что же мы в самом деле ищем?

— Я уже сказал.

— О, кей, о, кей! Не мое дело рассуждать и выяснять причины. У вас есть какие-нибудь соображения, откуда начнем и каким районом ограничим поиск?

— Давайте сначала двинемся на восток к материку. Двадцать миль вверх по берегу, двадцать миль на юг. Затем исследуем пролив Торбей в остров Торбей. Затем острова к западу и северу. — Через пролив Торбей проходит пароходная линия.

— Я имел в виду ежедневные рейсы. Пароход на Торбей ходит два раза в неделю.

— Пристегните ремни и наденьте эти наушники. Сегодня нас потрясет и покачает. Надеюсь, вы хороший моряк.

— А зачем наушники? — Таких больших я еще не видел: четыре дюйма в диаметре и толщиной в дюйм, они были сделаны из чего-то вроде натуральной резины. Микрофон был прикреплен на пружине к головному обручу.

— Для ушей, — добродушно сказал лейтенант. — Чтобы у вас не лопнули барабанные перепонки. И чтобы вы не оглохли на неделю после всего этого. Представьте себя внутри стального барабана посреди цеха, где делают паровые котлы, да еще рядом работает дюжина отбойных молотков, и вы получите представление о том удовольствии, какое вас ожидает.

Наш первый заход в северном направлении вдоль побережья материка начался с ложной тревоги, одной из множества за этот день. Минут через двадцать после вылета мы заметили реку, маленькую, но все же реку, впадающую а море. Мы поднялись вверх по течению на милю, затем внезапно появились деревья, которые подступали к самым берегам с обеих сторон в том самом месте, где начиналось скалистое ущелье. Я закричал в микрофон:

— Мне надо посмотреть что там! Вильямс кивнул:

— Нам придется вернуться назад на четверть мили. Там подходящее место для посадки.

— У вас должна быть лестница. Можете спустить меня на ней? — Если бы вы знали о свойствах ветра, дующего со скоростью сорок или пятьдесят миль в час, столько, сколько знаю я, вы бы никогда не заговорили о ней. Даже в шутку. Я намерен привести этот воздушный змей обратно домой.

Он вернулся и высадил меня без особого труда под прикрытием обрывистого берега. Через пять минут я добрался до ущелья. Еще пять минут ушло на обратный путь.

— Есть добыча? — спросил лейтенант.

— Никакой. Старый дуб лежит поперек реки как раз у входа в ущелье.

— Что ж, нельзя угадать с первого раза...

Еще несколько минут и еще одно устье. Трудно было представить, что в него может войти довольно большая лодка, тем не менее мы повернули вверх по течению. Меньше чем через полмили от устья река пенилась на порогах. Мы повернули назад. К тому времени совсем рассвело, мы достигли северной границы района. Крутые отроги уступили место обрывистым утесам, которые почти вертикально возвышались над морем.

— На сколько миль берег тянется на север? — спросил я.

— Миль десять-двенадцать, до Лох-Лэрга.

— Знаешь эти места?

— Летал здесь много раз.

— Пещеры есть?

— Никаких пещер. Я и сам не думал, что они здесь есть.

— А с другой стороны? — Я указал на запад, где сквозь низко висящие облака еще виднелась гористая береговая линия, круто обрывающаяся на входе в пролив Торбей.

— Там даже чайке негде ногу поставить. Можете мне поверить.

Я поверил ему. Мы полетели назад тем же путем, каким добирались сюда, потом отправились дальше на юг. От острова Торбей до материка море было почти сплошь покрыто белой пеной, большие волны с белыми бурунами шли поперек пролива в восточном направлении. Нигде не было видно ни одного судна, даже большие траулеры остались в гавани, настолько плохая была погода. Под натиском ураганной силы ветра наш большой вертолет чувствовал себя довольно скверно, сильно вздрагивал и раскачивался, как неуправляемый курьерский поезд перед тем, как сойти с рельсов; один час полета заставил меня на всю жизнь проникнуться отвращением к вертолетам. Но стоило подумать, каково было бы мне сейчас на лодке в этом бурлящем водовороте посреди пролива, как я начинал чувствовать к этому проклятому вертолету некоторую привязанность.

Мы пролетели двадцать миль к югу — если только эту болтанку и ввинчивание в воздух можно называть полетом, — но покрыли при этом добрых шестьдесят миль. Каждый маленький пролив между островами и материком, каждый естественный залив, бухта или фиорд должны были быть исследованы. Большую часть времени, мы летели низко, не выше двухсот футов; иногда мы спускались еще ниже — настолько сильным был дождь, который, несмотря на стеклоочистителя, мешал вам рассмотреть что-нибудь внизу. Как бы то ни было, я не думаю, что мы пропустили хоть ярд береговой линяя материка или прилегающих к нему прибрежных островов. Мы осмотрели все. И ничего не увидели. Я посмотрел на часы. Девять тридцать. День проходит, а толку нет. Я спросил:

— Сколько еще выдержит этот вертолет?

— Я залетал миль на сто пятьдесят в Атлантику в гораздо худшую погоду. — Лейтенант Вильямс не выказывал признаков усталости, тревоги или напряженности, более того — казалось, он даже доволен. — Вопрос в том, сколько еще выдержите вы.

— Совсем немного. Но мы должны попытаться. Возвращайтесь туда, где вы меня подобрали, и мы сделаем круг по берегу Торбея. Сначала южный берег, затем северный и западный, после этого восточная часть и снова южный берег пролива.

— Как прикажете. — Вильямс повернул вертолет на северо-запад резким, заваливающим движением, что плохо отразилось на моем желудке. — Там, в ящике на пульте, есть кофе и бутерброды.

Я оставил кофе и бутерброды там, где они были.

Путь в двадцать пять миль до восточной оконечности острова Торбей отнял у нас почти сорок пять минут, поскольку встречный ветер отбрасывал нас назад на два фута, когда мы пролетали три. Видимость была настолько плохая, что весь путь Вильямс летел по приборам, а из-за сильного ветра он должен был промазать на несколько миль от места посадки. Но несмотря ни на что, он вывел вертолет точно на песчаную косу, будто летел по радиомаяку. Я испытывал все большее уважение к Вильямсу, как к человеку, который точно знает, что делает; одновременно я все меньше уважал самого себя, поскольку уже не знал, что мне делать дальше. Я вспомнил о дядюшке Артуре и быстро решил, что лучше буду думать о чем-нибудь другом.

— Там, — показал Вильямс. Мы прошли примерно половину южного берега Торбея, — Похоже на то, что надо, вам не кажется? Это и в самом деле походило на то, что надо. Большой, сложенный из белого камня дом в георгианском стиле, построенный в сотне ярдов от берега в ярдах тридцати над уровнем моря. Дюжины подобных строений рассеяны в самых разных местах, на самых отдаленных и пустынных островах Гебридского архипелага. Черт знает, кто их строил, для чего и как. Но не дом нас интересовал в данном случае, а большой эллинг у закрытой бухты. Не дожидаясь указаний, Вильямс бросил огромную машину вниз, к стоящему под сенью деревьев дому.

Я расстегнул полиэтиленовую сумку, спрятанную под курткой, там было два пистолета. Люгер сунул в карман, а «Лилипут» закрепил пружинным зажимом на левом предплечье. Вильямс с отсутствующим видом смотрел вдаль и что-то насвистывал. В этом доме уже многие годы никто не жил. Часть кровли обвалилась, соленый воздух разъел краску, и комнаты, которые я увидел сквозь открытые, с разбитыми стеклами, окна, были голы; длинные полосы обоев устилали полы. Тропинка к маленькой бухте сплошь заросла мхом. Пятки все время проваливались, оставляя на тропе глубокий и четкий след — первый в этих местах за много-много лет. Эллинг был достаточно вместительным, по меньшей мере шестьдесят футов на двадцать, но это и все, что я могу о нем сказать. Двустворчатая дверь с тремя парами петель и двумя висячими замками. Замки и петли, казалось, насквозь проела ржавчина. Я чувствовал тяжесть люгера в кармане, и это ощущение показалось мне забавным. Я вернулся к вертолету.

Еще двадцать минут, и еще две ложные тревоги. Большие белые дома в георгианском стиле с эллингами при них. Я знал, что тревоги ложные, но должен был проверить. Пустой номер в обоих случаях. Последние обитатели этих домов умерли до того, как я родился. Когда-то здесь жили люди, семейные люди: большие семьи, много денег и амбиций, вера в себя и уверенность в будущем. Иначе не строили бы они такие большие дома. А теперь люди ушли, бросив эти монументы утраченной веры в будущее. Западный берег не дал ничего. Мы оставили поселок Торбей и остров Гарв далеко в стороне и полетели на север, пока не достигли северного берега залива, затем на запад вдоль этого берега. Мы дважды приземлялись, один раз для того, чтобы обследовать окруженную деревьями закрытую бухту ярдов сорока в диаметре, и еще раз, чтобы осмотреть небольшой комплекс промышленных зданий, где, как сказал Вильямс, перерабатывался высококачественный песок, входящий в состав известной зубной пасты. Снова ничего.

Во втором случае мы задержались еще на пять минут. Лейтенант Вильямс проголодался. Я — нет. Теперь я уже начал привыкать к вертолету, но есть мне не хотелось. Был полдень. Половина времени прошла, а ничего не прояснилось. И уже казалось, что и не прояснится. Дядюшка Артур будет торжествовать. Я взял карту.

— Нам надо быть поразборчивее, — сказал я. — Мы не можем упустить свой шанс. Пройдем вдоль пролива до мыса Долман-Хед, что напротив острова Гарв, затем до залива Хайварт. — Залив Хайварт тянется на семь миль, там всегда ветрено и он весь усеян островками, вытянувшимися в цепочку с запада на восток; в некоторых местах ширина залива достигает полмили, по берегам горные массивы. — Снова возвратимся к мысу Долман и затем вдоль южного берега до самого мыса Карара. Затем на восток вдоль южного берега залива Лох-Гурон.

— Лох-Гурон, — кивнул Вильямс. — Самое дикое и самое опасное для плавания место к западу от Шотландии. Если хотите знать, это последнее место, куда бы я полетел добровольно. Скорее всего вы там не найдете ничего, кроме обломков и скелетов. Там на двадцати милях больше рифов, шхер, подводных камней, быстрин и водоворотов, чем во всей остальной Шотландии. Местные рыбаки туда и близко не подходят. — Он показал на карте. — Посмотрите на этот проход между островами Даб-Сгейр в Валлара, которые торчат в самом устье Лох-Гурона. Самое страшное место. Видели бы вы, как рыбаки хватаются за стаканы с виски при одном упоминании о нем. Его называют Войл-нан-Уам. Пасть могилы.

— Они тут у вас весельчаки... Нам пора отправляться. Ветер дул с прежней силой, море внизу все так же штормило, но дождь прекратился, и это сильно облегчило нам поиск. Путь от песчаной отмели до пролива ничего не дал. Ничего не дал и залив Хайнарт. Между заливом Хайварт и мысом Каррара — восемь миль в западном направлении — было только две деревушки, прижавшихся к кромке воды, за домами высились голые холмы. Бог знает, чем живы местные обитатели.

Мы повернули на север, затем на северо-восток, потом на восток вдоль берега Лох-Гурона.

Многие места имеют дурную репутацию. Не все ее оправдывают, но есть и такие, что любым рассказам варишь с первого взгляда. Обрывистые, темные, каменистые берега лишены какой-либо растительности. Четыре острова, вытянувшиеся цепью с востока на запад, гармонируют с видом побережья. Издали казалось, что южный и северный берега залива смыкаются, что это не острова, а сплошной отвесный утес, примыкающий к зловещей грозной гряде. Под прикрытием островов в заливе было темно как в полночь, только вода казалась белой от пены — так бешено она бурлила и крутилась в водоворотах, прокладывая себе путь в узких протоках между островами в берегом. Прокладывая путь в мухах. В Войл-нан-Уам, Пасти могилы, вода была молочно-белой, как в половодье на порожистой реке Макензи, когда тает снег. Рай для яхтсменов. Только чокнутый сунулся бы сюда на яхте. Очевидно, чокнутые поблизости все же были. Когда мы миновали первый из островов, Даб-Сгейр, и направились к проходу, я заметил узкий просвет между скалами в южной стороне острова. Там была окруженная камнями бухта — если можно ее так назвать величиной с два теннисных корта, почти полностью отделенная от моря — проход был не шире десяти ярдов. Я посмотрел на карту: бухта Малая Подкова, так она называлась. Не оригинально, но очень метко. В бухте была лодка, достаточно большая лодка, похожая на переоборудованную спасательную шлюпку. Она стояла на двух якорях прямо посреди бухты. За бухтой была небольшая поляна, поросшая мхом или травой, а дальше что-то вроде русла пересохшей реки, уходящего вдаль, за холмы. На поляне стояли четыре палатки цвета хаки, около — работали люди.

— Похоже на то самое? — спросил Вильямс.

— Похоже на то.

— Но это было не то. При первом же взгляде на худого человека в очках с толстыми линзами и с клочковатой бородой, который быстро шагнул вперед, как только я высадился, стало ясно, что это совсем не то. Второй взгляд — на семь или восемь парней, бородатых, закутанных в шарфы и нелепо одетых, которые не работали, как я сперва подумал, а боролись с ветром, срывающим палатки, — этот взгляд был уже лишним. Эта лодка явно не была захвачена. Теперь я разглядел, что это спасательная морская шлюпка, корма ее была полузатоплена, она имела крен на правый борт.

— Приветствуем вас! — закричал тип с клочковатой бородой. — Здравствуйте, здравствуйте. Бог знает, как мы рады видеть вас.

Я посмотрел на него, пожал протянутую руку я сказал мягко: — Вы, должно быть, потерпели крушение я находитесь в безвыходном положении. Но вы не на дальних островах. Вы вблизи от материка. Так что ваше спасение в ваших руках.

— О, мы прекрасно знаем, где находимся. — Ом махнул рукой. — Мы пришли сюда три дня назад, но видимо, наша шлюпка получила пробоину в шторм прошлой ночью. И к несчастью, в очень неудачном месте.

— Получила пробоину здесь, на этой стоянке?

— Да, конечно.

— Вам и впрямь не повезло. Оксфорд или Кембридж?

— Конечно, Оксфорд! — Он, казалось, был шокирован моим невежеством. — Комплексная геологическая и биологическая морская экспедиция.

— Да, здесь нет недостатка в камнях н морской воде, — согласился я. — А насколько серьезно повреждение?

— Течь сквозь пробоину в обшивке. Боюсь, что для нас это достаточно серьезно.