Внезапно я почувствовал себя совершенно спокойным – выхода уже не было. Ничего другого не оставалось – только бежать, петляя, как безумный, чтобы затруднить прицел своим убийцам. Они были уже совсем близко: за неполные три секунды я услышал с полдюжины приглушенных ударов и дважды почувствовал, как невидимые руки упорно хватают меня за одежду. У самого края помоста я резко откинул голову назад, высоко выбросил обе руки, швырнул в воду кусок металла и – еще прежде чем услышал плеск – тяжело свалился на доски. Потом, как пьяный, вскинулся на ноги, схватился руками за горло и навзничь упал в воду. Набрал в грудь побольше воздуха и задержал дыхание перед ударом о воду.

Вода была холодной, но не ледяной, мутной и не слишком глубокой. Коснувшись ногами дна и оставаясь в таком положении, я начал очень осторожно, очень медленно выдыхать воздух, по-хозяйски расходуя его запас, который, вероятно, был не слишком велик – ведь мне нечасто доводилось исполнять подобные трюки. Если я не переоценил запала моих преследователей, а переоценить его было невозможно, то двое на главном пирсе и эти мгновения должны были с надеждой вглядываться в то место, где я пропал с их глаз. И оставалось верить, что они сделают все необходимые ошибочные выводы из медленного строения всплывающих пузырьков, а заодно уповать, что выводы эти они сделают быстро, потому что времени, как и воздуха, у меня было в обрез.

Через минуту, которая длилась, как мне показалось, минут пять, а вернее всего была не дольше тридцати секунд, я перестал выдыхать воздух и высылать ею пузырьки на поверхность – по той простой причине, что в моих легких его уже не осталось. Легкие начинали болеть, и я почти слышал – и несомненно чувствовал – сердце, бьющееся у меня в пустой груди, к тому же разболелись уши. Оттолкнувшись от дна, я поплыл вправо, уповая на бога, что двигаюсь в правильном направлении. По счастью, так и было. Рука – моя наткнулась на киль баржи, пользуясь этим упором, я пролез под килем и вынырнул на поверхность.

Пожалуй, мне не хватило всего несколько секунд, чтобы захлебнуться. Когда же вынырнул, понадобилось все мое самообладание, чтобы не набрать воздуха глубоко в легкие с хрипом, который был бы слышен чуть ли не на весь порт, но в некоторых обстоятельствах, например, когда от этого зависит жизнь, человек обнаруживает поистине неисчерпаемую силу воли. Так что я удовольствовался несколькими большими, но бесшумными глотками воздуха.

Поначалу ничего не было видно – из-за разлитого на поверхности воды слоя масла, которое на миг залепило мне веки. Я стер его, но по-прежнему немногое мог разглядеть: темный корпус баржи, за которой укрылся, кусок главного пирса да еще другую баржу, стоящую параллельно в каких-нибудь десяти футах. Потом послышались голоса, вернее приглушенный шепот. Я тихо доплыл до кормы, ухватился за руль и осторожно выглянул. Двое мужчин, один из них с фонарем, стояли на краю помоста, вглядываясь в то место, где я недавно исчез, и с удовлетворением убеждались, что вода там темна и неподвижна. Наконец, они выпрямились. Один из них пожал плечами и сделал выразительный жест поднятыми руками, другой кивнул и осторожно растер ногу. Тогда первый вскинул руки над головой и дважды скрестил их – сначала влево, потом вправо. И в этот же самый миг послышалось рваное пыхтение и кашель где-то очень близко заводимого дизеля. Видимо, эти новые звуки не вызвали радости, потому что тот, кто дал сигнал, тут же схватил другого за руку и повел его, тяжело ковыляющего, так быстро, как только мог. Кажется, чего уж сложного в том, чтобы взобраться на баржу, но когда край борта высится в четырех футах над водой, это простое дело может оказаться почти нереальным и оказалось бы таким для меня, но выручил кормовой линь – с его помощью удалось перевалиться через фальшборт. На большее сил не осталось.

И с полминуты я пролежал, дыша, как вытащенный на берег кит, пока новый прилив энергии, вызванный тем, что надо торопиться, не поднял меня на ноги и не направил к носу баржи, то бишь – к главному пирсу.

Двое, которые так недавно силились меня уничтожить, а сейчас несомненно наслаждались той оправданной радостью, какую приносит хорошо выполненное важное задание, были теперь только туманными тенями, исчезающими в еще более глубокой тени береговых строений. Взобравшись на помост, я приостановился, чтобы определить, откуда доносится рокот дизеля, после чего, пригибаясь, бросился к месту, где та баржа была пришвартована к боковому причалу. А там сперва опустился на четвереньки, потом пополз – и выглянул на край помоста.

Баржа выглядела ординарно и была примерно семидесяти футов длины и соответствующей ширины. Три четверти ее палубы целиком предназначались под груз, а дальше высилась рулевая рубка, к которой, со стороны кормы, прилегала надстройка для команды, окна которой светились желтыми огнями. Выглядывавший из окна рубки массивный мужчина в фуражке давал указания матросу, который как раз взбирался на боковой причал, чтобы отшвартоваться.

Корма баржи почти прижималась к главному пирсу – там, где я лежал. И дождавшись, пока матрос взберется на помост и отойдет, чтобы отдать конец на носу, я бесшумно соскользнул на корму и скорчился за надстройкой, слушая шуршание брошенных на борт линей и глухой удар по доскам, когда матрос спрыгнул обратно на палубу. Потом я тихонько двинулся к носу, добрался до железной лесенки, приваренной к передней части кубрика, взобрался по ней и растянулся на крыше рубки. Едва я успел это сделать, как зажглись навигационные огни, но теперь они уже не могли мне помешать, даже более того – закрепленные по обе стороны рубки, они создавали еще более глубокую тень там, где я расположился.

Рокот двигателя усилился, и причал начал медленно отдаляться от кормы. И мне мрачно подумалось, не угодил ли я из огня да в полымя.

Глава 10

У меня почти не было сомнений, что этой ночью я все-таки выйду в море. Принимая во внимание условия, при которых это могло произойти и которые нетрудно было предвидеть, не стоило забывать о возможности промокнуть перед этим до нитки. Любой нормальный человек, не чуждый предусмотрительности, выбрался бы на подобную прогулку в непромокаемом гидрокостюме, но мысль об этом так и не пришла мне в голову. И теперь выбора не было – оставалось лежать там, где лежал, и расплачиваться за свое легкомыслие.

Самочувствие подсказывало, что мне предстоит замерзнуть насмерть и ждать этого, недолго. Ночной ветер с Зейдер-Зее был достаточно пронзительным, чтобы пробрать до костей даже тепло одетого человека, если тот вынужден лежать без движения, а я был одет отнюдь не тепло. После купания в морской воде этот морозный ветер, казалось, превратил меня в глыбу льда, с той лишь разницей, что глыба неподвижна, а я трясся, словно в приступе малярии. Несколько утешало разве лишь то, что совершенно безразлично – пойдет дождь или нет, промокнуть сильнее я все равно уже не мог. Одеревеневшими пальцами я с нескольких попыток расстегнул молнии обоих карманов штормовки, вытащил пистолет и, запасной магазин из водонепроницаемых футляров, зарядил оружие и сунул его за пазуху. Мелькнула беспомощная мысль, что палец может и не послушаться, когда придется нажимать на спуск, и я спрятал было руку под промокший брезент куртки, но там ей стало еще холоднее, и пришлось отказаться от безнадежной попытки ее согреть.

Мы уже вошли в воды Зейдер-Зее, и огни Амстердама остались далеко позади. Я обратил внимание, что баржа движется по тому же самому широкому полукругу, что и «Марианна», когда входила в порт вчерашним полднем. Мы прошли совсем близко от двух буев, и когда я глянул вперед, показалось, что баржа явно намеревается столкнуться с третьим буем, находившимся примерно в четырехстах ярдах прямо перед нами. Однако шкипер, конечно, знал, что делает, и сомневаться в этом не приходилось.

Обороты двигателя уменьшились, ворчание его притихло, и из кабины на палубу вышли двое – первые члены команды, какие показались с тех пор, как мы покинули порт. Я попытался буквально втиснуться в крышу рубки, но они спокойно прошли мимо – на корму. Я повернулся головой к корме, чтобы удобнее было наблюдать за ними.

Один из них нес металлический брус с веревками-линьками на концах. Оба, встав по углам кормы, потихоньку стравливали эти линьки, так что брус должен был опуститься совсем близко к уровню воды. Я посмотрел в сторону носа. Баржа двигалась теперь очень медленно и находилась ярдах в двадцати от блестящего буя, продолжая идти по курсу, который должен был провести ее на расстояние двадцати футов от него. – Из рубки послышались резкие слова команды, и мужчины на корме начали пропускать линьки между пальцев, причем один из них что-то отсчитывал. На линьках очевидно были равномерно завязанные узелки, чтобы матросы могли удерживать брус перпендикулярно курсу баржи. Когда тот оказался точно на уровне буя, один из двоих что-то сказал, и они начали медленно и равномерно втягивать линьки на палубу. Я уже знал, что сейчас произойдет, однако продолжал смотреть, не отрываясь. В то время как оба тянули и тянули линьки, из воды выскочил цилиндрический буй длиною в два фута. Потом показался небольшой якорь с четырьмя лапами, одна из которых была зацеплена за металлический брус. От этого якорька тянулась вниз веревка. Буй, якорек и брус втащили на борт, затем оба матроса начали выбирать якорную веревку, пока наконец из воды не вынырнул какой-то предмет, который они тоже положили на палубу. Это была серая, обитая металлическими полосами железная коробка длиною около восемнадцати дюймов и высотою примерно в двенадцать. Ее немедленно унесли, но еще прежде, чем это сделали, баржа снова двинулась на всех парах, буй начал стремительно уходить назад. Вся операция была выполнена с легкостью и точностью, которые свидетельствовали о длительном знакомстве с использованной только что техникой. Время шло, и это было время пронизывающего холода, дрожи, и мучений. Мне думалось, что холоднее уже быть не может, но я заблуждался, потому что около четырех утра небо потемнело и хлынул дождь. Никогда еще дождь не казался мне таким холодным. Капля тепла, еще остававшаяся в моем теле, успела в какой-то степени высушить нательную одежду, но только до пояса, под защитой штормовки. Оставалось только надеяться, что, когда придет пора двинуться с места и снова прыгнуть в воду, не обнаружится, что паралич достиг той стадии, на которой мои способности сводятся единственно к тому, чтобы утонуть как можно быстрей и безболезненней.

Наконец на небе показался первый отблеск призрачного рассвета и стали более или менее различимы смазанные контуры берега на юге и востоке. Потом снова сделалось темно и какое-то время ничего не было видно, пока не начал бледно разливаться с востока настоящий свет, и я снова увидел берег и пришел к выводу, что мы довольно близко от северной оконечности острова Хейлер и начинаем поворачивать на юго-восток, а затем на юг, направляясь к маленькому порту. Никогда до сих пор я не представлял себе, что эти проклятые баржи движутся так медленно. При взгляде на берега Хейлера возникало впечатление, что баржа стоит на месте. Из всех моих желаний самым последним было подплыть к острову Хейлер в ясном дневном свете и дать неизбежным портовым зевакам богатую пищу для комментариев на тему, что одни из членов команды столь эксцентричен, что предпочитает ледяную крышу рубки ее теплому утру. Я подумал о тепле, но поспешно отогнал эту мысль.

Над далеким побережьем Зейдер-Зее показалось солнце, но мне оно мало помогло. Было это одно из тех особенных солнц, которые не осушают одежд. А через мгновенье я не без удовлетворения заметил, что это также одно из раннеутренних голиц, которые, как говорится, только отмечаются на службе: его тут же заслонил покров темных туч, после, чего ледяной дождь снова бодро взялся за дело, парализуя тот остаток кровообращения, что у меня еще сохранился. Но меня все это радовало: благодаря тучам снова потемнело, а дождь вполне мог склонить портовых зевак остаться дома.

Мы приближались к концу путешествия. Дождь разошелся вовсю, он больно барабанил по моему открытому лицу и рукам и вспенивал море. Видимость ограничилась несколькими сотнями ярдов, была видна лишь полоска навигационных знаков, к которым свернула баржа, но порт скрывался за плотной завесой. Вложив пистолет в футляр, я сунул его в кобуру. Вероятно, надежней было бы поместить его в карман штормовки, как при первом купании, но я не собирался брать ее с собой. Во всяком случае – на берег: так ослаб от переживаний этой долгой ночи, что липнущая к телу тяжеленная куртка попросту не дала бы мне выбраться из воды. Вместо нее сейчас пригодился бы надувной спасательный жилет, но, как уже было сказано, моя осмотрительность не простиралась так далеко.

Стянув куртку, я свернул ее и зажал подмышкой. Ветер вдруг показался мне куда более леденящим, чем когда бы то ни было, но уже не было времени обращать на это внимание. Я добрался до края крыши, тихонько соскользнул по лесенке, прокрался, пригнувшись, под открытыми теперь окнами надстройки, мельком глянул на нос, что было излишней предосторожностью, потому что ни один нормальный человек не высунулся бы в такую погоду, на палубу без крайней необходимости, швырнул брезентовый сверток за борт, потом свесился с кормы на всю длину рук, еще раз проверил, нет ли поблизости кого из команды, и разжал пальцы. В море было теплей, чем на крыше рубки, и это немного приободрило меня. По намеченному плану мне следовало оставаться в воде, пока баржа не войдет в порт либо по крайней мере не скроется в завесе дождя, но сейчас было не до умозрительных выкладок. Главная и единственная в эту минуту забота заключалась в том, чтобы остаться в живых. И я поплыл за удаляющейся кормой баржи так быстро, как только мог. Этот спортивный подвиг длился не более десяти минут и был вполне под силу прилично подготовленному шестилетнему ребенку. Не стану утверждать, что совершил невероятное, но повторить это плавание я не взялся бы ни за что на свете. Когда каменные очертания порта стали явственно различимы, я свернул, оставляя навигационные знаки по правую руку, и наконец выбрался на берег. И как по заказу: стоило мне, хлюпая набравшими воды туфлями пересечь пляж, дождь перестал. Я осторожно взобрался на небольшую возвышенность, верхушка которой находилась на одном уровне с краем портовой стены, растянулся на мокрой земле и тихонько приподнял голову.

Порт Хейлер состоял из двух маленьких прямоугольных бухточек, вроде плавательных бассейнов, соединенных узким проливом, а к внутренней бухточке сбегал словно сошедший с открытки городок Хейлер: одна длинная улица вглубь острова, две коротких – параллельно берегу, остальное – красивый лабиринт крутых закоулков с хаотичным нагромождением домов, выкрашенных главным образом в зеленое и белое и установленных на высоких фундаментах – на случаи наводнения. На первый этаж каждого дома вела с улицы деревянная лестница.

Я вернулся взглядом к порту. Баржа стояла у пристани, разгрузка шла полным ходом. Два маленьких портальных крана вытаскивали из грузового трюма ящики и мешки, вполне легальный, разумеется, груз, который ничуть меня не интересовал. Что же до металлического ящичка, поднятого с морского дна, я был твердо уверен, что это – самый нелегальный груз, какой только можно себе представить. Так что следовало все внимание сосредоточить на рубке и уповать на бога, что не опоздал, хотя и трудно было представить – как это могло произойти.

И действительно, я поспел вовремя, в самый последний момент, наблюдение за рубкой продолжалось неполных тридцать секунд, когда показались двое, один из которых нес перекинутый через плечо мешок. Содержимое мешка обозначалось выступами, и это не оставляло сомнений, что его-то я и ждал. Оба мужчины сошли на берег. Некоторое время я наблюдал за ними, чтобы составить общее представление о направлении их движения, затем сполз по грязному склону – очередной пункт в графе моих расходов, потому что одежда моя понесла этой ночью непоправимый урон, – и двинулся следом.

Следить за ними было легко. Не только потому, что у них, очевидно, не было ни малейших подозрений на этот счет. Хейлер был раем для слежки, благодаря всем этим своим узким и крутым улочкам. Наконец мои подопечные остановились перед приземистым продолговатым строением на северной окраине городка. Первый этаж – вернее подвал – был сооружен из бетона. А на следующем, куда надо было подниматься по деревянной лестнице, подобной той, за которой я укрылся на безопасном расстоянии ярдов в сорок, все окна были забраны такими густыми решетками, куда и кошка протиснулась бы не без труда. Две пары металлических скоб на дверях были заложены деревянными брусьями.

Мужчины поднялись по лестнице, тот, что шел налегке, снял засовы, толкнул двери, и оба исчезли внутри. Почти сразу же они показались снова, заперли за собой двери и ушли. Груза при них теперь не было.

Импульсивно я пожалел, что вес моего пояса с орудиями взлома вынудил оставить его этой ночью в отеле, по хотел бы я посмотреть на того, кто отправляется вплавь, опоясавшись изрядным грузом металла. Впрочем сожаление тут же прошло. Не говоря – уже о том, что на двери этого богатого решетками дома выходило с полсотни окон и любой обитатель Хейлера тут же обнаружил бы чужака. Еще не пришла пора открывать карты. Для кого-нибудь, может, и плотва – недурная пожива, но я охотился на акул, и железная коробка должна была послужить отличной приманкой.

Чтобы выбраться из городка, его плана не требовалось. Порт лежал на западе, так что конец дороги через дамбу должен быть в восточной стороне острова. Я миновал несколько похожих друг на друга тесных улочек, вовсе не будучи в настроении отдавать должное их удивительному старомодному очарованию, которое из года в год притягивало десятки тысяч туристов, и добрел до моста, дугой переброшенного через узкий канал. Тут мне впервые за все время повстречались местные жители – три матроны, одетые в свои традиционные богатые наряды. Они глянули на меня без малейшего любопытства и так же безразлично отвели глаза, словно это естественнейшая вещь на свете – наткнуться спозаранок на улицах Хейлера на человека, – который, очевидно, только что одетым искупался в море.

В нескольких ярдах за каналом неожиданно широко раскинулась автомобильная стоянка, правда, в этот час на ней отдыхало всего несколько машин да с полдюжины велосипедов, хозяева которых совершенно не опасались кражи и не тратились на колодки, цепи и тому подобные страховочные приспособления. Видимо, воровство не числилось среди социальных проблем острова Хейлер, что ничуть меня не удивило: когда почтенные местные жители – брались за преступления, они делали это на куда более высоком уровне. На стоянке не было живой души – слишком ранний час даже для обслуживающего персонала. Чувствуя себя более виноватым, чем за все вместе взятые действия, совершенные с момента посадки в аэропорту Схипхол, я выбрал самый с виду надежный велосипед, подвел его к запертой калитке, перекинул через нее, потом перелез сам и налег на педали. При этом не услышал за спиной ни возгласов «Держи вора!», ни чего-нибудь в этом роде.

Уже много лет не доводилось мне сидеть на велосипеде, а кроме того я был не в лучшей спортивной форме, чтобы снова ощутить, как некогда, прекрасное, беззаботное упоение. Тем не менее старые навыки восстановились довольно быстро. Хотя езда и не доставляла наслаждения, она была все же лучше, пешего марша, к тому же приводила в движение некоторое количество моих красных кровяных телец.

Я оставил велосипед на маленькой деревенской площади, где по-прежнему стояло полицейское такси, поглядел в раздумье на телефонную будку, а потом на часы, сделал вывод, что звонить еще рано, сел в машину и отправился в путь.

В полумиле на пути от деревни к Амстердаму показался старый овин, стоящий поодаль от хозяйского дома. Поставив машину так, чтобы овин оказался между ней и тем, кто мог ненароком выглянуть из дома, я открыл багажник, достал серый бумажный сверток, забрался в овин, который, естественно, не запирался, и переоделся в сухое. Это не преобразило меня, да и озноб никак не проходил, но все же без сковывающей движения ледяной оболочки сразу стало легче. Еще через полмили я наткнулся на придорожное строение, вроде маленького бунгало, вывеска которого зазывающе гласила, что это – мотель. Мотель или не мотель, он был по крайней мере открыт, а ничего другого мне и не требовалось. Пухлая хозяйка предложила позавтракать, но я дал ей понять, что нуждаюсь совсем в другом. В Голландии есть прелестный обычай – наполнять стаканчик виски по самые края.

Правда, хозяйка с удивлением и явной тревогой наблюдала, как мои дрожащие пальцы пытались поднести напиток к губам. На стойку пролилось не больше половины, сущий пустяк, тем не менее женщина, судя по выражению лица, раздумывала, не вызвать ли полицию или скорую помощь, чтобы кто-нибудь из специалистов занялся тяжелым алкоголиком в разгаре запоя либо – возможно – наркоманом, потерявшим свой шприц. Однако у нее хватило благородства принести мне вторую порцию виски, из которой я расплескал всего четверть, а из третьей – ни капли, зато отчетливо почувствовал, как уцелевшие кровяные тельца приходят в себя и энергично берутся за дело.

Я воспользовался электробритвой, а потом проглотил гигантский завтрак, состоявший из яиц, мяса, ветчины, сыров, четырех сортов хлеба и примерно галлона кофе. Еда была отменной. Вероятно, этот мотель совсем недавно родился, но у него было будущее. Затем я получил доступ к телефону.

До отеля «Тауринг» удалось дозвониться за несколько секунд, зато куда больше времени пришлось ждать отклика из номера Мэгги и Белинды. Наконец, отозвался заспанный голос Мэгги.

– Алло! Кто говорит?

Воображение легко нарисовало ее – сонную и позевывающую.

– Нагулялись вчера вечером? – спросил я сурово.

– Что? – она еще не пришла в себя.

– Не слишком ли вы крепко спите до полудня? – Стрелка часов только-только подбиралась к восьми. – Ни дать, ни взять, пара ленивиц в мини-юбках.

– Это… это вы?

– А кто же еще, как не хозяин и повелитель? – Несколько порции виски подействовали, хотя и с опозданием.

– Белинда! Он вернулся!

– Я так рада! – голос Белинды. – Я так рада! Ведь мы…

– Твоя радость – мелочь в сравнении с моей. Можешь возвращаться обратно в постель. А завтра утром постарайся встать до прихода молочника.

– Мы не выходили из номера, – она ужасно смутилась. – Разговаривали, почти не сомкнули глаз и думали…

– Извини, что перебиваю. Мэгги, оденься. Не трать времени на ванну и завтрак…

– Без завтрака? Держу пари, что вы завтракали! – Нет, все-таки Белинда дурно влияла на эту девушку.

– Да.

– И провели ночь в роскошном отеле?

– Таковы привилегии начальства. Возьми такси, оставь его на окраине города, вызови по телефону другое и поезжай в сторону Хейлера.

– Туда, где делают эти куклы?

– Именно. Встретишь меня, я еду тебе навстречу в желто-красном такси, – я назвал номер. – Вели шоферу остановиться. И ради бога, поспеши.

Я положил трубку, расплатился и тронулся в путь. Я радовался, что жив. Да, радовался. Минувшая ночь была из тех, которые не сулят утра. Но я был жив и радовался этому. И девушки тоже радовались. Мне было сухо и тепло. Еда вернула силы. Виски разгоняло мою кровь. Цветные нити сплетались в прекрасный узор, и к концу дня все уже должно быть позади. Еще никогда я не чувствовал себя так хорошо.

И уже никогда не суждено мне было чувствовать себя так хорошо.

Неподалеку от предместья из какого-то желтого такси мне дали знак остановиться. Я перешел на другую сторону шоссе в тот момент, когда Мэгги выходила из машины. На ней был темно-синий костюм и белая блузка. Если она и провела бессонную ночь, по ней этого не скажешь. Выглядела она прекрасно, впрочем, она так выглядела всегда, но в это утро было в ней что-то особенное.

– Ну и ну, – сказала она, – что это за призрак! Он выглядит совершенно здоровым. Можно вас поцеловать?

– Разумеется нет, – заважничал я, – Отношения между начальником и подчиненной…

– Перестань, Поль, – она поцеловала меня без разрешения. – Что я должна делать?

– Поехать на Хейлер. Близ порта есть множество кафе, где сможешь позавтракать. Есть также некое место, за которым ты должна наблюдать прилежно, но с перерывами, иначе это бросится в глаза. – Я описал ей заинтересовавшее меня строение и его расположение. – Постарайся разобраться, кто входит в этот дом и выходит оттуда и что там происходит. – И не забывай: ты – туристка. Все время держись других людей, как можно ближе к ним. Белинда еще у себя?

– Да, – улыбнулась Мэгги. – Ей звонили, когда я одевалась. Кажется, добрая весть.

– Кого же это Белинда знает в Амстердаме? – спросил я резко. – Кто звонил?

– Астрид Лимэй.

– Что ты бормочешь, черт побери! Астрид сбежала за границу. У меня есть доказательства.

– Ясное дело, сбежала, – Мэгги явно забавлялась. – Сбежала, потому что ты дал ей очень важное задание, а она не могла его выполнить: за каждым ее шагом следили. Вот она и вырвалась, вышла в Париже, получила деньги за свой билет до Афин и прилетела обратно. Теперь живет с Георгом под Амстердамом у друзей, которым можно доверять. Велела тебе передать, что последовала твоим указаниям, что была в Кастель Линден и…

– О боже! – выкрикнул я – Боже!..

Она стояла передо мной с улыбкой, медленно угасающей на губах, и в какой-то миг мне захотелось яростно броситься на нее – за легкомыслие, за глупость, за это улыбающееся лицо, за пустую болтовню о доброй вести, но я тут же устыдился этого припадка ярости, ведь вина-то была не ее, а моя. Я обнял ее за плечи и сказал:

– Мэгги, я должен сейчас же, немедленно тебя покинуть.

Она снова улыбнулась, на этот раз слабо и неуверенно.

– Извини, я не понимаю…

– Мэгги…

– Да, Поль?

– Как ты думаешь, откуда Астрид Лимэй узнала телефонный номер вашего нового отеля?

– Боже мой! – Теперь и она поняла.

Я бросился к своей машине, не оглядываясь, и с места выжал полный газ, как сумасшедший, которым, пожалуй, и впрямь стал в эти минуты. Включил полицейскую мигалку, а заодно и сирену, потом натянул наушники и начал отчаянно манипулировать кнопки рации. Никто не показал мне, как ими пользоваться, а сейчас не было времени учиться. Машину наполнил пронзительный рык надрывающегося двигателя, вой сирены, треск и помехи в наушниках и наконец то, что казалось мне самым громким – мои хриплые, бешеные и бесплодные проклятья, сопровождающие попытки запустить это чертово радио. Внезапно в наушниках стихло, и секундой позже я услышал чей-то спокойный, твердый голос.

– Комиссариат полиции? – крикнул я. – Дайте мне полковника де Графа! Неважно, кто я! Быстрее, слышите, быстрее! Наступила долгая, доводящая до бешенства тишина, во время которой я успел буквально продраться через утреннюю пробку на перекрестке, затем голос в наушниках произнес:

– Полковника де Графа еще нет на месте.

– Так разыщите его дома!

Наконец, его нашли дома.

– Полковник де Граф? Да, да, да. Не будем об этом. Та кукла, которую мы видели вчера. Я уже раньше видел такую девушку. Астрид Лимэй… – Из де Графа так и посыпались вопросы, на я прервал его: – Бога ради, все это неважно. Магазин… думаю, она в смертельной опасности. Мы имеем дело с убийцей-маньяком. Поспешите, ради бога!

Я сбросил наушники и сосредоточился на дороге и проклятиях, которыми теперь осыпал себя. Если кто-нибудь ищет человека, которого легче всего оставить в дураках, думал я в бешенстве, то Шерман как раз тот, кто ему нужен. И в то же время я отдавал себе отчет, что я несправедлив к себе. Я имел дело с превосходно налаженной преступной организацией, но с организацией, в которой был невычислимый психопатический элемент, делавший нормальное предвидение почти невозможным. Ясно, Астрид выдала Джимми Дуклоса, ей пришлось выбирать между ним и Георгом. Георг был ее братом. Потом ее послали следить за мной, ведь самой ей неоткуда было знать, что я остановлюсь в отеле «Рембрандт», а она вместо того, чтобы обеспечить себе мою помощь и сочувствие, в последнюю минуту струсила. Тем временем я приказал за ней следить – и именно тогда начались сложности, когда из приманки она превратилась в обузу. Начала встречаться со мной – либо я с ней – без ведома тех, кто желал знать о каждом ее шаге. Возможно, за мной следили, когда я тащил Георга от этой паршивой шарманки на Рембрандтплейн либо из церкви, вероятно, меня дожидались и те двое пьяниц перед ее жилищем, которые вовсе не были пьяницами…

В конце концов те пришли к выводу, что лучше ее убрать, но, так, чтобы я не подумал, что с ней произошло что-то плохое. Они полагали – и вполне справедливо, что если я допущу, будто она увезена насильно и находится в опасности, – брошу все надежды достигнуть моей конечной цели и сделаю то, что – как они теперь знали – было последним из всего, что мне хотелось бы сделать: пойду в полицию и открою все, что знаю, а у них были основания подозревать, что знаю я очень много. Как ни забавно, тут наши желания совпадали – для них это тоже было последним среди желаний: хотя, раскрываясь полиции, я отказался бы от главной задачи, я мог так серьезно повредить их организации, что понадобились бы месяцы, а то и годы, чтобы ее восстановить. Поэтому Даррел и Марсель, рискуя головой, точно сыграли свои роли вчера утром в «Новом Бали», в то время как я явно переиграл свою, и убедили меня, что Астрид и Георг улетели в Афины. И они действительно улетели, но в Париже их заставили покинуть самолет и вернуться в Амстердам. Когда Астрид разговаривала с Белиндой, к ее виску был приставлен пистолет.

А теперь, конечно, она уже стала для них бесполезна. Она перешла на сторону врага, а такие заслуживают только одного. Ну и, естественно, нечего было опасаться какой-либо реакции с моей стороны – ведь я утонул в два часа ночи в транспортном порту. Сейчас у меня был ключ ко всему происходящему, я знал, почему они выжидали. Но знал также, что ключ этот нашел слишком поздно, чтобы спасти Астрид.

Я ни во что не врезался и никого не задавил в этой гонке через Амстердам, но лишь потому, что у его жителей прекрасная реакция. Углубившись в старый квартал и не снижая скорости, я приближался к магазину ведущей туда узкой улочкой, как вдруг увидел полицейский заслон, полицейскую машину, перегородившую дорогу, и вооруженных полицейских по обе ее стороны. Тормоза еще визжали, когда я выскочил из машины. Рядом тут же возник полицейский.

– Полиция, – сообщил он на случай, если бы его приняли за страхового агента или кого-нибудь в том же роде.

– Не узнаете собственной машины? – гаркнул я. – Прочь с дороги!

– Проезд запрещен. Прошу вернуться.

– Все в порядке. – Из-за угла появился де Граф, и если полицейской машины было недостаточно, выражение его лица не оставляло сомнений. – Там не очень-то приятное зрелище, господин майор.

Не говоря ни слова, я миновал его, свернул за угол и глянул вверх. С такого расстояния похожая на куклу фигура, медленно раскачивающаяся у конца подъемной балки на фасаде магазина Моргенштерна и Муггенталера, казалась немногим больше куклы, которую я видел вчера утром, но ту я разглядывал вблизи, так что эта была больше, намного больше. Точно такая же традиционная одежда, что и на кукле, которая качалась там еще так недавно, и не надо было подходить ближе, чтобы понять, что лицо вчерашней куклы было точной копией этого лица… Я вернулся за угол, де Граф за мной.

– Почему вы ее не снимете? – Собственный голос слышался мне как бы издалека, холодный, спокойный и совершенно бесцветный.

– Наш врач только что приехал. Он пошел наверх.

– Конечно, – кивнул я невпопад и добавил: – Она, пожалуй, не может быть там давно. Жила еще неполный час тому назад. Наверно, магазин был открыт задолго до…

– Сегодня суббота. По субботам он не работает.

– Конечно, – повторил я машинально. Другая мысль пришла мне в голову, мысль, – пронзившая меня еще большим страхом и холодом. Астрид, с пистолетом, приставленным к голове, позвонила в отель «Тауринг». Но позвонила, чтобы передать мне известие, которое не имело значения, не могло, не должно было иметь значения – ведь я-то лежал на дне порта. Оно имело бы смысл, если б мне его передали. То есть в том единственном случае, если бы те, кто приставлял пистолет к голове Астрид, знали, что я по-прежнему жив. А откуда они могли знать, что я жив? Кто мог им это сообщить? Меня никто не видел, за исключением трех матрон на острове Хейлер. А с чего бы они стали заниматься чем-нибудь подобным?

Но было и еще кое-что. Почему Астрид приказали позвонить, а потом подвергали риску самих себя и свои планы, убивая ее, если совсем недавно так усиленно старались убедить меня, что она жива, здорова и невредима? Внезапно мне явился точный ответ. Они о чем-то забыли. Я – тоже. Они забыли о том, о чем забыла Мэгги: что Астрид не знала номера телефона нового отеля девушек. А я забыл, что ни Мэгги, ни Белинда никогда не разговаривали с Астрид и не слышали ее голоса. Я вернулся в переулок. Цепь и крюк под крышей магазина по-прежнему раскачивались, но уже избавленные от груза.

– Позовите доктора, – попросил я де Графа. Тот явился через несколько минут, молодой, наверно, только что получивший диплом, и, полагаю, бледнее, чем обычно. Я резко спросил:

– Она мертва уже несколько часов, не правда ли?

Он кивнул:

– Четыре-пять часов, более точно я смогу сказать позже.

– Благодарю, – я отошел в обществе де Графа. На его лице читалось множество вопросов, но у меня не было охоты на них отвечать.

– Это я ее убил, – сказал я. – Думаю, что, возможно, убил еще кое-кого.

– Не понимаю, – де Граф и впрямь выглядел растерянным.

– Видимо, я послал Мэгги на смерть.

– Мэгги?

– Извините, я вам не говорил. У меня были с собой две девушки, обе из Интерпола. Одна из них – Мэгги. Вторая сейчас в отеле «Тауринг», – я дал ему фамилию и номер телефона Белинды. – Свяжитесь с ней от моего имени, хорошо? Скажите ей, чтобы заперлась в номере на ключ и никуда не выходила, пока я ей не скажу, и чтобы не реагировала ни на какие звонки и письменные вести, которые не будут содержать слова «Бирмингем». Сделаете это лично?

– Разумеется.

Я кивнул на его машину:

– Вы можете связаться по радиотелефону с Хейлером?

Он покачал головой:

– Только с полицейским управлением.

Пока де Граф давал водителю указания, из-за угла показался мрачный ван Гельдер. В руке была дамская сумочка.

– Это сумка Астрид Лимэй? – спросил я, он кивнул. – Дайте ее мне.

– Не могу. В случае убийства…

– Отдайте ее майору, – распорядился де Граф.

– Спасибо, – поблагодарил я его и начал диктовать: – Рост пять футов четыре дюйма, длинные черные волосы, голубые глаза, очень красива, синий костюм, белая блузка и белая сумка. Должна быть в окрестностях…

– Минуточку! – Де Граф наклонился к водителю и почти сразу же выпрямился: – Связь с Хейлером мертва. Положительно, смерть ходит за вами по пятам майор.

– Позвоню вам позже! – и я бросился к своей машине.

– Я поеду с вами, – быстро вставил ван Гельдер.

– У вас и тут полно работы. Там, куда я еду, не понадобятся никакие полицейские.

Ван Гельдер кивнул:

– Это означает, что вы выходите за рамки закона.

– Какие тут рамки! Астрид Лимэй мертва. Джимми Дуклос мертв. Мэгги, возможно, тоже. Я хочу побеседовать с людьми, которые отнимают жизнь у других.

– Думаю, вы должны отдать нам оружие, – спокойно сказал ван Гельдер.

– А что, по-вашему, у меня должно быть в руке, когда я буду с ними разговаривать? Библия? Чтобы помолиться за их души? Можете забрать у меня оружие, но сперва вам придется меня убить.

– У вас есть какая-то информация и вы скрываете ее от нас? – спросил де Граф.

– Да.

– Это и невежливо, и неумно, и незаконно.

– Что до ума, то его вы оцените позже. А вежливость и законность меня не касаются.

Я запустил мотор, и в этот момент ван Гельдер двинулся ко мне, но послышался голос де Графа:

– Оставьте его, инспектор! Оставьте его…

Глава 11

Надо сказать, что по пути в Хейлер друзей у меня не прибавилось, а впрочем, я к этому и не стремился. В обычных условиях такое безумное и совершенно безответственное вождение вызвало бы, по меньшей мере, с полдюжины катастроф, причем тяжелых, но полицейские мигалка и сирена обладали магической силой расчищать дорогу. И встречные, и попутные машины тормозили еще за полмили до моего приближения и прижимались к обочинам. Правда, некоторое время за мной гналась какая-то полицейская машина, у водителя которой было больше осмотрительности, но значительно меньше причин для спешки, чем у меня, так что, в конце концов, он рассудил, что нет никакого смысла погибать, если в лучшем случае он может заработать на этих гонках недельное жалование, – и отстал. Я не сомневался, что он немедленно поднял тревогу по радио, но ни заграждения, ни прочие подобные неприятности мне не грозили: едва в комиссариате узнают номер машины, меня оставят в покое.

Конечно, я предпочел бы проделать этот путь на другой машине или на автобусе. Желто-красному такси не хватало одного качества, а именно – неприметности, но скорость теперь была важнее, чем тайна. В виде компромисса я проехал последний отрезок шоссе по дамбе с относительно умеренной скоростью, потому что вид желто-красного такси, приближающегося к городку со скоростью сто миль в час, дал бы повод к некоторым догадкам даже отменно нелюбопытным голландцам.

Я запарковал машину на быстро заполняющейся стоянке, снял пиджак, подмышечную кобуру и галстук, закатал рукава и вышел из машины, неся пиджак небрежно переброшенным через левую руку и держа под ним пистолет с навинченным глушителем.

Щедрая на капризы голландская погода заметно изменилась к лучшему. Еще когда я выезжал из Амстердама, начало проясняться, и сейчас редкие пухлые облака лениво проползали по безмятежному небу, а в жарком солнце слегка дымились дома и прилегающие к городку поля. Неторопливо, но и не слишком медленно я направился, к зданию, наблюдение за которым поручил Мэгги. Двери его были распахнуты, и можно было видеть движущихся, внутри людей – одни женщины все в тех же традиционных костюмах. Время от времени одна из них выходила и направлялась в город, а изредка выныривал какой-нибудь мужчина с большой картонной коробкой и, поставив ее на тележку, двигался в том же направлении. Вероятно, тут располагался какой-то крестьянский промысел, но извне трудно было определить какой. Впрочем, наверняка совершенно безобидный: проходящих мимо туристов иногда с улыбкой приглашали внутрь – посмотреть. Кто входил, неизменно выходил оттуда, так что зловещим это место не назовешь.

К северу от дома раскинулось широкое пространство лугов, и в отдалении группка все так же одетых женщин ворошила сено, чтобы высушить его под утренним солнцем. Мне подумалось, что мужчины Хейлера сумели, видимо, недурно устроиться: судя по всему, ни один из них вообще не работал. Нигде не было ни следа Мэгги. Я отправился в сторону порта и по дороге купил дымчатые очки, такие темные, что вместо того, чтобы способствовать маскировке, они скорее обращали на себя внимание, в чем, верно, и заключается секрет их популярности, а также соломенную шляпу с обвислыми полями, в которой даже будучи мертвым я не рискнул бы показаться нигде, кроме Хейлера. Это нельзя было назвать совершенным преображением, ничто, кроме грима, не могло скрыть белых шрамов на моем лице, но все же некоторой анонимности я как будто достиг и питал надежду, что не так уж сильно отличаюсь от десятков других туристов, фланирующих по городку.

Хейлер очень маленький город. Но когда ищешь взглядом кого-нибудь, не имея понятия, где он находится, да еще когда этот кто-нибудь прогуливается туда-сюда одновременно с тобой, тогда даже самый маленький городок становится удивительно пространным. Так быстро, как только мог, не рискуя привлечь к себе внимания, я промерил шагами все улицы Хейлера и нигде не нашел Мэгги. Было от чего прийти в отчаяние, тем более что внутренний голос настойчиво и уверенно бубнил, что я явился слишком поздно. К тому же поиски приходилось вести, ничем не выдавая их поспешности. Я начал по очереди обходить все магазины и кафе, хотя, если иметь в виду задание, которое я ей дал, и если Мэгги еще была жива и невредима, этот обход едва ли мог принести плоды. Но я боялся упустить хотя бы минимальную возможность.

Как и следовало ожидать, магазины и кафе близ порта ничего мне не дали. Тогда я стал очерчивать все более широкие концентрические круги, если можно приложить такой геометрический термин к хаотическому лабиринту улочек, каким был Хейлер. И вот на последнем из этих виражей обнаружил Мэгги-живую и здоровую.

Испытанное в тот миг облегчение можно сравнить разве что с пришедшим чуть позже сознанием собственной глупости: я нашел ее именно там, где должен был искать с самого начала, если бы поработал головой так, как это сделала она. Ей было приказано держать под наблюдением дом, но в то же время держаться других людей, что она и делала. В большом и людном магазине сувениров она стояла у прилавка, изредка брала в руки разные выставленные на продажу безделушки, но почти не глядела на них, зато упорно всматривалась в здание, расположенное ярдах в тридцати отсюда так упорно, что даже не заметила меня. Я шагнул внутрь, чтобы с ней заговорить, но тут увидел нечто, заставившее меня остановиться как вкопанного и заглядеться почти так же неотрывно, как Мэгги, хотя и в другом направлении.

По улице приближались Труди и Герта. Труди в розовом платьице без рукавов и длинных белых перчатках шла по-детски вприпрыжку, с развевающимися светлыми волосами и безмятежной улыбкой на лице. Герта в своем обычном причудливом одеянии важно семенила рядом с большой кожаной сумкой в руках.

Все это я разглядел почти мгновенно, – затем быстро вошел в магазин, однако направился не к Мэгги – что бы ни произошло, я не хотел, чтобы те двое видели, что разговариваю с ней, – а занял стратегически удобную позицию за высокой вертушкой с открытками – в ожидании, пока они пройдут.

И не дождался. Парадные двери они миновали, но дальше не двинулись, потому что Труди вдруг остановилась, глянула в витрину, за которой стояла Мэгги, и схватила Герту за руку. Потом она потащила явно упирающуюся Герту в магазин и, оставив ее на месте, грозную, как вулкан накануне извержения, подбежала к Мэгги и взяла ее под руку.

– Я тебя знаю! – сказала она радостно. – Знаю тебя!

Мэгги обернулась и улыбнулась:

– Я тоже тебя знаю. Добрый день, Труди.

– А это Герта, – Труди повернулась к Герте, которая очевидно не одобряла происходящего. – Герта, это моя подружка Мэгги.

Герта приняла это к сведению, ничем не выразив своих чувств. А Труди продолжала:

– Майор Шерман – мой друг.

– Я знаю, – улыбнулась Мэгги.

– А ты моя подружка, Мэгги?

– Конечно, Труди.

– У меня очень много подружек, – Труди была в восторге. – Хочешь их увидеть? – она чуть ли не потащила Мэгги к выходу и показала рукой. Показывала на север, так что речь могла идти только о женщинах, работавших на другом конце поля. – Смотри. Вот они.

– Наверно, они очень милые, – любезно заметила Мэгги. Какой-то любитель открыток придвинулся ко мне, давая понять, что не мешало бы уступить ему место у вертушки. Не знаю, какой взгляд я ему послал, наверняка достаточно решительный, потому что удалился он весьма поспешно.

– Да, они очень, очень милые, – прощебетала Труди и кивнула на Герту и ее сумку. – Когда мы с Гертой приезжаем сюда утром, всегда привозим им кофе и еду, – и вдруг предложила: – Пойдем я вас познакомлю, – и, видя, что Мэгги колеблется, тревожно спросила: – Ведь ты моя подружка, правда?

– Конечно, но…

– Они такие хорошие, – тон Труди стал умоляющим. – Такие веселые. И так хорошо играют. Если мы им понравимся, может, они станцуют для нас танец сена.

– Танец сена?

– Да, Мэгги. Танец сена. Я тебя очень прошу. Вы все мои подружки. Пойдем со мной. Ты ведь сделаешь это для меня, а, Мэгги?

– Ну, хорошо, – Мэгги произнесла это с улыбкой, но без энтузиазма. – Только для тебя. Но я не смогу оставаться долго.

– Я тебя люблю, Мэгги! – Труди сжала ей руку. – Я тебя очень люблю!

Они ушли. Некоторое время я выжидал, потом выглянул из магазина. Они уже миновали здание, за которым Мэгги должна была, по моей просьбе, наблюдать, и шли через луг. От работавших женщин их отделяло по меньшей мере шестьсот ярдов, а те укладывали первую копну сена близ чего-то, в чем даже с такого расстояния можно было признать старую и ветхую ригу. До меня, доносился щебет, который могла издавать только Труди, она снова, по обыкновению, проказничала, как овечка весной.

Труди, наверно, не умела ходить спокойно, только вприпрыжку.

Я последовал за ними, но без всяких прыжков. По краю поля тянулась живая изгородь, прячась за которой можно было держаться в тридцати-сорока ярдах от них. Думаю, мой способ передвижения выглядел не менее странным, чем тот, каким пользовалась Труди: высота изгороди не достигала и пяти футов, так что большую часть тех шестисот ярдов я ковылял скрючившись, совсем как семидесятилетний старец, мучающийся прострелом. Неторопливо достигли они старой риги и устроились под западной ее стеной, прячась в тени от все более распалявшегося солнца. Когда рига оказалась между мной и ними, а также убиравшими сено женщинами, я бегом пересек оставшееся пространство и через боковую дверку проник внутрь.

Первое впечатление не обмануло. Это строение насчитывало самое меньшее – сто лет и было ужасно дряхлым. Пол кое-где провалился, деревянные стены выщерблены чуть ли не всюду, где только возможно, доски, разделенные щелями для воздуха, перекосились, и щели превратились и дыры, сквозь которые можно было просунуть голову.

Почти под крышей риги был деревянный ярус, настил которого грозил рухнуть в любую секунду – настолько он прогнил, растрескался и был источен короедом. Вообще-то даже английскому посреднику в торговле недвижимостью нелегко было бы сбыть это строение, ссылаясь на его античность. Сомнительно, чтобы настил мог выдержать тяжесть мыши средней величины, не то что мою, но, во-первых, нынешний мой наблюдательный пункт мало соответствовал даже минимальным требованиям, а во-вторых, мне вовсе не улыбалось выглядывать через одну из щелей затем, чтобы убедиться, что в двух дюймах от меня кто-то заглядывает внутрь через соседнюю. Так что я ступил, пусть и неохотно, на ведшие наверх расшатанные деревянные ступеньки.

Восточная часть этой, с позволения сказать, антресоли была до половины заполнена прошлогодним сеном, а пол ее оказался именно таким опасным, каким выглядел, но я ступал осторожно и без приключений добрался до западной стены, которая предлагала еще больший выбор щелей, чем внизу. Одна из них – шестифутовой ширины – обеспечивала идеальную видимость и вполне меня устроила. Прямо подо мной виднелись головы Мэгги, Труди и Герты, а чуть поодаль – несколько женщин быстро и ловко укладывали копну, сверкая на солнце длинными трезубцами своих вил, видна была даже часть городка, включая почти всю автомобильную стоянку. Я испытывал тревогу и не мог понять ее причины. Сцена уборки сена, разыгравшаяся на лугу, была так идиллична, что даже наиболее буколически настроенный зритель не пожелал бы лучшей. Думается, это странное чувство тревоги происходило из самого неожиданного источника, а именно – из самих этих женщин, работавших на лугу: здесь, в естественном окружении, эти стелющиеся по земле полосатые юбки, эти пышно вышитые блузки и снежно-белые чепцы казались, как бы это сказать, слегка бутафорскими. Да, во всем этом было нечто театральное, какая-то атмосфера нереальности. И возникало ощущение, что я созерцаю представление, специально для меня предназначенное, а вовсе не подглядываю за ничего не подозревающими людьми.

Прошло с полчаса. Женщины работали непрерывно, а троица, сидящая подо мной, лишь изредка обменивалась репликами – в такой теплый и тихий день всякий разговор кажется излишним. Блаженную тишину почти не нарушали ни шелест сена, ни отдаленное жужжание… Поколебавшись, я решился на сигарету: достал из кармана пачку и спички, положил пиджак на пол, сверху – пистолет с глушителем и закурил, следя, чтобы дым не выползал в щели между досками.

Некоторое время спустя Герта взглянула на свои наручные часы размером примерно с кухонный будильник и что-то сказала Труди, та встала и дала Мэгги руку, чтобы помочь подняться. Вдвоем они направились к работавшим женщинам, вероятно, чтобы уговорить их сделать перерыв на завтрак. Герта тем временем расстелила на земле яркую салфетку, достала чашки и развернула еду.

Голос за моей спиной произнес:

– Не пытайтесь хвататься за пистолет. Вы умрете прежде, чем его коснетесь.

Я верил этому голосу. И не пытался даже взглянуть на пистолет.

– Повернитесь. Только помедленней.

Я повернулся так медленно, как только мог. Уж такой это был голос.

– Три шага от пистолета. Влево.

Никого не было видно, но слышно прекрасно. Я сделал три шага. Влево.

Сено у противоположной стены зашевелилось и из него вынырнули две фигуры: преподобный Таддеуш Гудбоди и Марсель, тот самый, уже подобный денди, которого я вчера избил и засадил в сейф в «Новом Бали». В руках у Гудбоди не было оружия, впрочем, оно ему и не требовалось – пушка, которую сжимал Марсель, была размерами в два обычных пистолета, и, судя по блеску в его узких черных немигающих глазах, он настойчиво искал хотя бы тени ослушания, чтобы ею воспользоваться. Не добавило мне оптимизма и то, что на ствол этого огнестрельного чудовища навинчен глушитель, делавший для них безразличным, сколько раз в меня стрелять, все равно никто ничего не услышит.

– Тут дьявольски душно, – пожаловался Гудбоди. – И щекотно, – он улыбнулся улыбкой, из-за которой малые дети, верно, потянулись бы к нему ручонками. – Надо сказать, дорогой майор, профессия приводит вас в самые неожиданные места.

– Профессия?

– Если мне не изменяет память, когда мы виделись в последний раз, вы выдавали себя за шофера такси.

– Ах, это… Держу пари, что несмотря на все вы не заявили на меня в полицию.

– Раздумал, – великодушно признал Гудбоди. Он подошел к месту, где лежал мой пистолет, поднял его и с отвращением сунул в сено. – Примитивное, неприятное оружие.

– В сущности, да, – согласился я. – В свои убийства вы предпочитаете вносить элемент утонченности.

– Что я и намерен вскоре продемонстрировать.

Гудбоди даже не давал себе труда понизить голос, в чем, правда, и не было нужды, потому что женщины из Хейлера как раз уселись за свой утренний кофе и даже с набитыми ртами ухитрялись говорить все разом. Гудбоди вытащил из сена брезентовый мешок и достал из него веревку.

– Будь внимателен, мой дорогой Марсель. Если господни Шерман сделает малейшее движение, хотя бы с виду безобидное, стреляй. Но не так, чтобы убить. В бедро.

Марсель провел кончиком языка по губам. Я от души надеялся, что вызванное учащенным сердцебиением колыхание моей рубашки он не сочтет чем-то таким, к чему надо отнестись подозрительно. Гудбоди легко подошел ко мне сзади, ловко затянул веревку на моем правом запястье, перебросил ее через потолочную балку, потом невероятно долго что-то там приспосабливал и наконец завязал узел на левом запястье. Мои ладони теперь были на уровне ушей. Затем он взял в руки второй кусок веревки.

– От присутствующего здесь моего приятеля Марселя, – произнес он доверительно, – я узнал, что вы довольно ловко пользуетесь руками. И, представляете, мне пришло в голову, что, возможно, вы не менее талантливы, если говорить о ногах, – он наклонился и связал мне щиколотки со старательностью, которая плохо отразилась на кровообращении в моих ступнях. – Кроме того, мне подумалось, что вы захотите вслух прокомментировать сцену, свидетелем которой вскоре станете. Мы бы предпочли обойтись без этих комментариев, – он затолкал мне в рот далекий от стерильности платок и обвязал его вторым, – Марсель, ты как считаешь, этого достаточно?

Глаза Марселя блеснули:

– У меня поручение к господину Шерману от господина Даррела.

– Ну-ну, мой дорогой, к чему такая спешка? Успеется. Пока мне бы хотелось, чтобы наш приятель обладал всем необходимым для восприятия – незамутненным взором, неослабленным слухом и острой мыслью, иначе ему трудно будет оценить все эстетические нюансы зрелища, которое мы для него приготовили.

– Разумеется, – послушно согласился Марсель и снова облизнул губы. – Но потом…

– Потом, – великодушно пообещал Гудбоди, – можешь передать ему столько поручений, сколько тебе понравится. Но помни: я хочу, чтобы он был еще жив, когда сегодня вечером рига заполыхает. Жаль, что мы не сможем наблюдать этого вблизи, – он и впрямь казался огорченным. – Вы и эта очаровательная молодая дама – вон там… Когда люди обнаружат на пожарище ваши обугленные останки, они легко сделают некоторые выводы насчет легкомысленных любовных утех. Курить в риге, как вы это только что делали, в высшей степени неосторожно. В высшей степени. Ну, я прощаюсь с вами и не говорю до свиданья. Хочу подойти поближе, чтобы лучше видеть танец сена. Это такой – красивый старинный обычай, надеюсь, вы со мной согласитесь.

Он ушел, оставив облизывающего губы Марселя. Не скажу, что мне было приятно оставаться с ним с глазу на глаз, но в данный момент это не имело значения. Я повернул голову и выглянул в щель между досок.

Женщины закончили трапезу и одна за другой поднимались на ноги. Труди и Мэгги находились прямо подо мной.

– Правда, пирожные были вкусные, Мэгги? – спросила Труди. – И кофе тоже.

– Все хорошо, Труди, просто прекрасно. Но я уже слишком долго тут сижу. У меня дела. Мне пора, – Мэгги вдруг замолкла и подняла глаза: – Что это?

Откуда-то тихо и спокойно зазвучали два аккордеона. Я не видел музыкантов. Похоже, звуки доносились из-за копны, которую женщины закончили укладывать перед завтраком.

Труди возбужденно вскочила и потянула за собой Мэгги.

– Танец сена! – выкрикнула она, как ребенок, получивший подарок в день рожденья. – Танец сена! Они будут его танцевать! Они делают это для тебя. Теперь ты – их подружка.

Женщины, все средних лет или старше, с лицами, пугающе лишенными всякого выражения, начали двигаться с какой-то медлительной точностью. Закинув вилы на плечи, как винтовки, они выстроились прямой шеренгой и, тяжело притопывая, начали раскачиваться то в одну, то в другую сторону, а их перевязанные лентами косы колыхались, в то время как музыка набирала силу. Они с серьезным видом выполнили пируэт, после чего вернулись к ритмичному раскачиванию туда и обратно. Я заметил, что шеренга постепенно изгибается, принимая форму полумесяца.

– Никогда в жизни не видел такого танца, – в голосе Марселя звучало удивление. Я тоже никогда такого не видел и с леденящей уверенностью знал, что никогда не захочу увидеть. Правда, все указывало на то, что у меня больше не будет возможности выражать какие бы то ни было желания.

Слова Труди зазвучали как эхо моих мыслей, но их зловещий смысл не дошел до Мэгги:

– Ты больше никогда не увидишь такого танца, Мэгги, – сказала она. – Он только начинается. Ах, смотри, ты им очень понравилась, они тебя приглашают!

– Меня?

– Да. Ты им нравишься. Иногда они приглашают меня. А сегодня – тебя.

– Мне уже пора.

– Ну я тебя очень прошу, Мэгги! Только на минутку. Тебе не придется ничего делать. Попросту постоишь напротив них. Ну, пожалуйста. Если ты откажешься, они обидятся.

Мэгги покорно рассмеялась:

– Ну ладно…

Несколькими мгновениями позже, тревожно озираясь, она уже стояла в центре полукруга, а образующие его женщины то приближались, то отдалялись от нее. Постепенно рисунок и темп танца изменялись и ускорялись, а танцующие образовали в конце концов замкнутый круг с Мэгги посредине. Круг этот сжимался и расширялся, сжимался и расширялся, женщины бесстрастно наклонялись, когда были всего ближе к Мэгги, и откидывали назад головы и косы, когда отодвигались от нее. В поле моего зрения появился Гудбоди, весело улыбающийся и словно бы косвенно участвующий в этом красивом старом танце. Он остановился рядом с Труди и положил ей руку на плечо, а она восторженно ему улыбнулась.

Я почувствовал прилив дурноты и хотел отвести взгляд, но тогда оставил бы Мэгги совсем одну. Не мог я ее оставить, хотя, бог свидетель, был не в состоянии хоть чем-нибудь ей помочь. На лице ее застыла смесь удивления и тревоги. Она неуверенно взглянула на Труди в просвет между двумя женщинами, а Труди широко улыбнулась и ободряюще помахала рукой.

Вдруг музыка стала иной. До сих пор это была мягкая, напевная танцевальная мелодия, может быть, чуть смахивающая на марш, а теперь быстро переходила в нечто совершенно иное, нарушающее маршевый ритм, – резкое, примитивное, дикое и оглушительное. Женщины, до предела расширив круг, начали снова его сжимать. Сверху я все еще мог видеть Мэгги: глаза ее широко раскрылись, в них появился страх, она качнулась вбок, чтобы найти взглядом Труди. Но в Труди не было спасения. Улыбка исчезла с ее лица, она с силой сцепила руки в белых перчатках и медленно облизывала губы. Я глянул на Марселя, который делал то же самое, но оружие было по-прежнему нацелено в меня, и следил он за мной по-прежнему внимательно, так же, как я за разыгравшейся снаружи сценой. Ничего нельзя было сделать. Теперь женщины стягивались к центру. Их луноподобные лица утратили бесстрастность и стали безжалостны и неумолимы, а лицо Мэгги исказилось ужасом, в то время как музыка звучала все громче, все дисгармоничней. Потом внезапно с военной точностью вилы, лежавшие на плечах, опустились, нацеливаясь прямо на Мэгги. Она кричала и кричала, но эти крики едва можно было расслышать в безумном крещендо аккордеонов. А потом она упала, и, к счастью, я уже видел только спины женщин, когда их вилы раз за разом высоко поднимались и вонзались во что-то, что неподвижно лежало на земле. Я не мог дольше смотреть, отвел взгляд и увидел Труди, руки которой сжимались и разжимались, и загипнотизированный, завороженный взгляд, казалось, принадлежал какому-то мерзкому зверю. Рядом с ней стоял преподобный Гудбоди, как всегда с добродушным и кротким выражением лица, которое никак не соответствовало его жадно всматривающимся глазам. Я снова заставил себя смотреть, когда музыка начала медленно стихать, утрачивая свою первобытную дикость. Движение среди женщин тоже затихало, удары прекратились, и вдруг одна из них отошла в сторону и набрала на вилы сена. Какое-то мгновенье я видел скорчившуюся на земле фигуру в белой блузке, которая уже не была белой, а потом ворох сена скрыл ее от моего взгляда. За ним последовал еще один, и еще, а два аккордеона приглушенно и ностальгически говорили о старой Вене, и женщины под этот рассказ укладывали на Мэгги копну сена. Доктор Гудбоди и Труди, снова весело улыбающаяся и щебечущая, держась за руки ушли в городок. Марсель отвернулся от щели в стене и вздохнул.

– Доктор Гудбоди так славно организует подобные вещи, не правда ли? Удивительное чутье на выбор времени, места, эта атмосфера… замечательное зрелище!

Прекрасно модулированный оксфордский акцент, исходящий, из этой змеиной головы, был не менее чудовищен, чем слова, которые произносились. Этот человек был так же безумен, как все остальные.

Он осторожно подошел ко мне, стянул платок, которым была обвязана моя голова и вытащил грязный кляп изо рта. Я не допускал мысли, что он руководствуется гуманистическими побуждениями, и оказался прав. Потому что услышал лениво, врастяжку произнесенную фразу:

– Я хочу слышать, как вы будете кричать. Сомневаюсь, что эти дамы на улице обратят на ваши крики внимание.

Я сомневался в этом даже больше, чем он.

– Странно, что доктор Гудбоди оказался способным оторваться от всего этого, – собственный голос показался мне совершенно чужим: он был хриплым и глухим, а слова я выговаривал с таким трудом, словно гортань не желала слушаться.

Марсель улыбнулся.

– У доктора Гудбоди срочные дела в Амстердаме. Очень важные дела.

– И ценный груз для перевозки отсюда – в Амстердам.

– Несомненно, – он снова улыбнулся. – Мой дорогой майор, когда кто-нибудь оказывается в нашем положении, когда этот кто-нибудь проиграл и должен умереть, то в принципе принято, чтобы выигравший, то есть я, до мельчайших подробностей объяснил, где жертва допустила ошибку. Но кроме того, что список ваших ошибок так длинен, что было бы слишком скучно и утомительно их перечислять, у меня попросту нет на это времени. Так что давайте покончим с этим, ладно?

– С чем мы должны покончить? – Сейчас это начнется, подумал я, но не почувствовал волнения, что-то произошло во мне, отчего отпущенный ничтожный отрезок будущего стал несущественным.

– С поручением господина Даррела, ясное дело.

Боль рассекла мне голову и левую сторону лица, когда Марсель треснул меня дулом. Насчет перелома скулы я не был уверен, зато мог установить кончиком языка, что безвозвратно утрачены минимум два зуба.

– Господин Даррел, – с удовольствием продолжал Марсель, – просил передать вам, что не любит, когда его бьют пистолетом.

На этот раз улар пришелся в правую сторону лица, и хотя я был готов к нему и попытался откинуть голову, избежать удара не удалось. Получилось не так болезненно, но белая вспышка перед глазами, а вслед за ней несколько секунд слепоты были нехорошим симптомом. Лицо горело, голова раскалывалась, но рассудок оставался странно ясным. Я знал, что еще немного такого систематического избиения – и даже лучший в мире хирург-косметолог с бессильным сожалением разведет руками, но куда важнее другое: если я и дальше буду с той же регулярностью получать по голове, то скоро потеряю сознание и, возможно, на много часов. Так то оставалась единственная возможность добиться, чтобы избиение перестало быть систематическим.

Я выплюнул зуб и выдавил из себя:

– Подонок…

Почему-то это его вконец разъярило. Оболочка цивилизованного воспитания была у него не толще луковой шелухи, она не осыпалась, а попросту исчезла в мгновение ока, остался только не знающий удержку, обезумевший дикарь, который набросился на меня с неистовой яростью душевнобольного, каким почти наверняка и был. Удары градом сыпались на мои голову и плечи со всех сторон, он бил пистолетом, потом кулаками, когда же я попытался заслониться, как мог, руками, он перенес свою сумасшедшую атаку на мое тело. Глаза мои полезли на лоб, ноги стали ватными, и я, верно, упал бы, но только безвольно повис на веревках, удерживающих меня за запястья.

Прошло еще несколько полных муки секунд, прежде чем он пришел в себя настолько, чтобы прекратить пустую трату времени: с его точки зрения не было большого смысла причинять страдания человеку, который уже не может их испытывать. Из горла его вырвался странный звук, который, насколько я понял, знаменовал разочарование, потом единственным доносящимся до меня звуком стало тяжелое дыхание Марселя. Я не смел открыть глаза и понятия не имел, что он теперь намерен предпринять. Судя по звуку, он немного отодвинулся, и я решился на быстрый взгляд краем глаза. Марсель тоже переживал минутное облегчение и использовал эту передышку, так сказать, в корыстных целях. Он поднял мой пиджак и стал обшаривать его с надеждой, но без успеха. Дело в том, что бумажник всегда выпадает из внутреннего кармана, если перекинуть пиджак через руку, так что я предусмотрительно переложил мой бумажник с деньгами, паспортом и водительскими правами в задний карман брюк. Впрочем, Марсель быстро пришел к правильному выводу – почти сразу же я услышал его шаги и почувствовал как он вытаскивает бумажник у меня из заднего кармана.

Теперь он стоял рядом со мной. Я не видел, но чувствовал это. И, негромко застонал, безвольно колыхаясь на веревке, переброшенной через балку. Полусогнутые мои ноги касались пола носками ботинок. Я чуть приоткрыл глаза. И увидел его ноги не дальше, чем в ярде от себя. Быстро глянул вверх. Марсель сосредоточенно и с выражением приятного удивления перекладывал в свой карман довольно серьезную сумму, которую я носил в бумажнике. Он держал бумажник в левой руке, на согнутом среднем пальце которой висел пистолет, зацепленный за дужку спусковой скобы. И был так поглощен своих доходным занятием, что не заметил, как я подтягиваюсь на руках, чтобы обрести более надежную опору на придерживающих меня веревках.

Затем я сжался и отчаянно резко бросил свое тело вперед и вверх, со всей ненавистью, яростью и болью, которые скопились во мне. И думаю, что Марсель даже не успел увидеть моих ног, ударивших в него подобно тарану. Он не издал ни малейшего звука, только сложился, как перочинный ножик, повалился на меня и медленно сполз на пол. Голова его моталась из стороны в сторону. Возможно, это была бессознательная реакция тела, пораженного пароксизмом боли, но я не был склонен рисковать, доверяясь этой бессознательности: отодвинулся так далеко, как только позволяла веревка, и бросился на него снова. Признаться, меня немного удивило, что его голова все еще держится на шее. Это было нехорошо, но, с другой стороны, и людей, с которыми я имел дело, трудно назвать хорошими. Пистолет по-прежнему держался на среднем пальце его левой руки. Я столкнул его носком ботинка и попытался ухватить ногами, но трение металла о кожу было слишком слабым и оружие то и дело выскальзывало. Тогда я стащил ботинки, опираясь каблуками об пол, а затем – таким же способом – и носки, что потребовало значительно большего времени. При этом я ободрал кожу и, конечно, набрал заноз, однако не почувствовал боли – лицо болело так, что любые меньшие повреждения не и силах были обратить на себя мое внимание.

Теперь дело пошло легче. Крепко стиснув пистолет босыми ступнями; я собрал вместе оба конца веревки и поднялся на них, пока не достиг балки. Это дало мне четыре фута свободной веревки, вполне достаточно. Я повис на левой руке, а правой потянулся вниз, одновременно подгибая ноги. Пистолет оказался в руке. Опустившись на пол, я натянул веревку, держащую левое запястье, и приложил к ней дуло. Первый же выстрел рассек ее чисто, словно нож. Я расплел все свои путы, оторвал клок снежно-белой сорочки Марселя, чтобы обтереть себе лицо и губы, обулся, забрал свой бумажник и деньги и вышел. Жив Марсель или уже нет, я не знал, он казался мертвым, а впрочем, это не настолько меня интересовало, чтобы заниматься исследованиями.

Глава 12

День клонился к вечеру, когда я добрался до Амстердама. Солнце, наблюдавшее утром гибель Мэгги, скрылось, словно не решаясь противоречить моему настроению. Тяжкие темные тучи тянулись с Зейдер-Зее. В Амстердам я мог попасть и раньше, но в амбулатории загородного госпиталя, куда я заехал, чтобы осмотрели мое лицо, врач засыпал меня вопросами и остался недоволен, когда я заявил, что на первый раз понадобится только пластырь, – конечно, в изрядном количестве – и что швы, а также стерильные бинты могут подождать. Надо полагать, с этим пластырем, соответствующим числу синяков, и полуприкрытым левым глазом я выглядел единственным пассажиром, уцелевшим при крушении железнодорожного экспресса, но все-таки не так плохо, чтобы при виде меня дети с криком цеплялись за подолы матерей. Полицейское такси я запарковал неподалеку от гаража проката и не без труда убедил хозяина дать мне ординарный черный «Опель». Это не привело его в восторг, – видимо, мое лицо наводило на сомнения относительно моих прежних автомобильных достижений, но в конце концов он согласился. Первые капли дождя упали на ветровое стекло, когда я отъехал от гаража, остановился у полицейской машины, забрал сумку Астрид и на всякий случай пару наручников и двинулся дальше.

В боковой улочке, ставшей для меня уже чуть ли не домашней, я остановил машину и направился в сторону канала пешком. Высунул голову из-за угла и тут же ее убрал, чтобы в следующий раз глянуть только одним глазом.

У входа в церковь Американского общества протестантов стоял черный «Мерседес». Его вместительный багажник был распахнут, и двое мужчин укладывали в него очень тяжелый на вид ящик. Несколько подобных ящиков уже находились внутри. В одном из мужчин я сразу распознал преподобного Гудбоди, другого – среднего роста, в темном костюме, с темными волосами и смуглым лицом – я тоже узнал мгновенно: это был тот человек, который застрелил Джимми Дуклоса на аэродроме Схипхол. Не могу сказать, что вид этого человека меня обрадовал, но и нисколько не удручил, ведь он и так почти не покидал моих мыслей.

Круг замыкался.

Они вышли из церкви, пошатываясь под тяжестью еще одного ящика, аккуратно уложили его и захлопнули багажник. Я вернулся к своему «Опелю», а когда доехал до канала, «Мерседес» с Гудбоди и смуглым мужчиной был уже в ста ярдах от крыльца. Держась на безопасном расстоянии, я направился следом за ними. Дождь усилился. Черный «Мерседес» пересекал город в юго-западном направлении. Был еще день, но небо так затянулось тучами, как если бы уже пали сумерки, до которых оставалось еще несколько часов. Это меня не огорчало, потому что очень облегчало слежку. В Голландии дорожные правила требуют во время густого дождя зажигать фары – и тогда любая машина выглядит темной, бесформенной массой.

Мы миновали предместья. И по-прежнему в нашей езде не было никакого элемента погони. Гудбоди, хотя и вел мощную машину, ехал с весьма умеренной скоростью, что впрочем, неудивительно, если принять во внимание груз в багажнике. Я внимательно следил за дорожными указателями и вскоре уже не имел сомнений относительно того, куда мы направляемся. Впрочем, их у меня не было и с самого начала.

Поразмыслив, я пришел к выводу, что имеет смысл прибыть к нашему общему месту назначения раньше Гудбоди и его смуглого спутника, прибавил газу и оказался в неполных двадцати ярдах от «Мерседеса». Можно было не опасаться, что Гудбоди узнает меня в зеркале заднего обзора: сквозь густую завесу водяной пыли он мог видеть за собой разве что две забрызганные фары. Дождавшись прямого отрезка дороги, я обошел «Мерседес». Когда мы поравнялись, Гудбоди мимолетно и без любопытства взглянул на обгонявшую его машину и так же безразлично отвел взгляд. Его лицо выглядело смазанным светлым пятном. И точно так же дождь и брызги, избиваемые обоими автомобилями, мешали ему распознать меня. Я продвинулся вперед и, не снижая скорости, вернулся на правую сторону шоссе.

Тремя километрами дальше вправо от шоссе вела частная дорога с указателем «Кастель Линден – 1 км». По ней минуту спустя я проехал внушительные полукруглые ворота, над которыми золотыми буквами было выведено «Кастель Линден», а ярдов через двести свернул и остановил «Опель» в плотных зарослях. Мне снова предстояло вымокнуть до нитки, но выбирать не приходилось. Выбравшись из машины, я бегом пересек открытое место, направляясь к тесному ряду сосен, который, по-видимому служил чем-то вроде заслона от ветра, и, осторожно протиснувшись между ними, увидел то, что они заслоняли – замок Кастель Линден. Не обращая внимания на дождь, барабанивший по моей открытой спине, я улегся, укрывшись в высокой траве и кустах, и пригляделся.

Прямо передо мной описывала полукруг покрытая гравием дорога, ведущая вправо, к тем полукруглым воротам. За ней возвышался Кастель Линден – четырехугольное четырехэтажное строение, с окнами на двух первых этажах, бойницами – повыше и с башенками на самом верху, в соответствии с лучшими средневековыми образцами. Со всех сторон замок был окружен рвом пятнадцати футов ширины и, судя но путеводителю, почти такой же глубины. Недоставало только подъемного моста, тем более что слева виднелись блоки от одной из цепей, по-прежнему вмурованные в толстые стены, но вместо моста через ров была переброшена лестница в два десятка широких каменных ступеней, ведущая к массивным запертым воротам, сделанным, на первый взгляд, из дуба. Поодаль, в каких-нибудь тридцати ярдах от замка стоял одноэтажный бетонный дом, видимо, возведенный сравнительно недавно.

Черный «Мерседес» показался в воротах, с хрустом проехал по гравию и остановился прямо перед лестницей. Гудбоди остался в машине, в то время как его смуглый спутник вылез и обошел замок вокруг: Гудбоди никогда не производил на меня впечатление человека, любящего рисковать. Потом они вдвоем внесли содержимое багажника в замок. Двери были заперты, но Гудбоди, видимо, имел подходящий к ним ключ, во всяком случае не отмычку. Когда последний ящик исчез внутри, двери захлопнулись. Пригибаясь за кустами, я добрался почти до самого здания.

Так же осторожно приблизился к «Мерседесу» и заглянул в него, однако не обнаружил ничего достойного внимания, во всяком случае моего внимания. Затем еще осторожней, на цыпочках подошел к боковому окну и стал наблюдать за происходящим. Это было, по-видимому, нечто вроде мастерской, склада и выставочного зала одновременно. Стены были сплошь завешаны старинными часами с маятниками – либо их копиями всех возможных видов, конструкций и размеров. Некоторые часы, а также детали ним лежали на четырех больших верстаках, будучи, вероятно, в стадии, изготовления, сборки или ремонта. В глубине зала стояло несколько деревянных ящиков, похожих на те, которые только что принес Гудбоди со своим товарищем. Ящики эти были постланы соломой. Над ними – на полках – также находились часы, при каждых из которых лежали маятник, цепь и гирьки.

Гудбоди и смуглый мужчина, что-то делали у этих полок. Потом полезли в один из открытых ящиков и начали доставать оттуда гирьки для часов. Но вскоре Гудбоди прервал работу, вынул из кармана какую-то бумагу и погрузился в ее изучение. Наконец показал – какую-то запись и что-то сказал смуглому мужчине, который кивнул и вернулся к прежнему занятию. А Гудбоди, держа листок в руке, направился к боковой двери и пропал с глаз. Тем временем его напарник взял другой лист бумаги и, заглядывая в него, начал укладывать в ряд пары одинаковых гирек. Я как раз задумался, куда это подевался Гудбоди, когда он объявился. Его голос, послышался за моей спиной:

– Я рад, что вы не обманули моих ожиданий, майор Шерман.

Медленно обернувшись, я увидел, что и он не обманул моих – он улыбался самой благочестивой из своих улыбок и держал в руке большой пистолет.

– Конечно, никто не бессмертен, – сиял он, – но должен признать, что вы обладаете запасом живучести. Вообще-то трудно недооценить полицейского, но в вашем случае я, видимо, оказался несколько легкомысленным. С прошлой ночи мне уже дважды представлялось, что я избавился от вашего присутствия, которое откровенно говоря, начинает меня немного тяготить. Однако, надеюсь, третья попытка будет для меня более удачной. Знаете, между нами говоря, вы должны были убить Марселя.

– Неужели не убил?

– Ну-ну, пора бы уже, при вашем-то опыте, научиться скрывать свои чувства и не показывать разочарования. Марсель пришел в себя, правда, совсем ненадолго, но все же успел обратить на себя внимание тех достойных женщин на лугу. Боюсь, у него проломлен череп и кровоизлияние в мозг. Вряд ли выживет. – Он поглядел на меня задумчиво. – Однако, у меня такое впечатление, что он неплохо себя зарекомендовал.

– Борьба не на жизнь, а на смерть, – признал я. – А нам обязательно стоять тут, под дождем?

– Конечно, нет, – он под пистолетом ввел меня в помещение.

Смуглый мужчина обернулся к нам без особого удивления. Я задумался, сколько же времени прошло с тех пор, как они получили предостережение с Хейлера?

– Познакомься, Жак, – представил меня Гудбоди. – Это господин Шерман. Майор Шерман. Похоже, он связан с Интерполом или с какой-то другой такой же ублюдочной организацией.

– Мы уже встречались, – осклабился Жак.

– Ах да! Как же я мог забыть? – Гудбоди направил на меня пистолет, а Жак отобрал у меня мой.

– У него только один, – удостоверил он. И провел по моей щеке мушкой оружия, частично отдирая пластырь. – Держу пари, больно, а? – Он снова оскалился.

– Посдержанней, Жак, посдержанней, – осадил его Гудбоди. Было все же в его натуре некоторое добросердечие. Например, если бы он был людоедом, верно, оглушал бы человека, прежде чем приготовить его на обед. – Держи его на мушке, хорошо? – Он сунул пистолет в карман. – Признаться, никогда не жаловал это оружие. Примитивное, шумное, лишенное какой бы то ни было изысканности…

– Такой, как насаживание девушки на крюк? – поинтересовался я. – Или закапывание вилами?

– Ну-ну, не стоит нервничать, – он вздохнул. – Знаете, даже лучшие из вас неуклюжи, так бросаются в глаза… Сказать по правде, ожидал от вас большего… Мой дорогой майор, у вас репутация, которую вы совершенно не оправдываете и не заслуживаете. Слишком много ошибок, слишком много беспокойства людям, самодовольной уверенности, что вызываете их на ответные действия. Появляетесь буквально везде, где появляться не стоит. Дважды заходите в жилище мисс Лимэй, не принимая никаких мер предосторожности. Вытаскиваете из чужих карманов клочки бумаги, помещенные там как раз для того, чтобы вы их нашли, а кроме того, – добавил он с укором, – не было никакой нужды убивать этого парня. Средь бела дня гуляете по Хейлеру, не ведая по простоте душевной, что все население Хейлера – моя паства. Мало этого, позавчера вы даже оставили свою визитную карточку в подвале моей церкви – кровь. Ну, правда, за это я на вас не в обиде, – в сущности, я и сам подумывал уже избавиться от Генри, он стал для меня обузой, а вы освободили меня от необходимости этим заниматься. – Он сменил тему. – Ну а что вы думаете об этой нашей уникальной коллекции? Это все копии на продажу…

– Боже мой, – я покачал головой. – Ничего удивительного, что церкви пусты.

– Нет-нет, вы неправы, надо уметь ценить такие ситуации. Вот, скажем, гирьки. Измеряем их, взвешиваем и в соответствующий момент заменяем другими, теми, которые привезли сегодня. И все. Разве что у наших гирек есть – кое-что внутри. Потом укладываем все это в ящики и сдаем на таможенный досмотр, запечатываем и с официального согласия властей высылаем неким… друзьям за границу. Всегда говорил, что это одна из лучших моих идей…

Жак почтительно кашлянул:

– Вы говорили, что надо спешить.

– Ты прагматик, Жак. Но, разумеется, прав. Сперва займемся нашим… э-э… асом сыска, а потом за работу. Проверь, тихо ли вокруг.

Гудбоди с явным неудовольствием снова достал пистолет, а Жак бесшумно выскользнул за дверь. Очень скоро он вернулся и кивнул. Они приказали мне идти вперед. Мы поднялись по лестнице и, пройдя длинный коридор, остановились у каких-то дверей.

Это была огромная комната, почти полностью завешенная сотнями часов. Никогда не видел столько часов разом, тем более – такую ценную коллекцию. Все без исключения были с маятниками, очень старые, а некоторые просто огромные. Заведены были далеко не все, но и так едва не сливающееся судорожное тиканье производило оглушительный эффект. Работать в такой комнате я не смог бы и десять минут.

– Одна из прекраснейших коллекций в мире, – произнес Гудбоди с такой гордостью, словно она принадлежала ему, – если не самая прекрасная. И сами видите, вернее слышите, что все отлично действуют.

Слух машинально зафиксировал эти слова, но до сознания они не дошли. Я всматривался в лежащего на полу человека с длинными черными волосами, падающими на шею, в острые лопатки, торчащие под потертой курткой. Рядом с ним валялись куски кабеля в резиновой оплетке, а около головы – наушники с резиновыми предохранителями. Не требовалось медицинского образования, чтобы понять, что Георг Лимэй мертв. – Вы убили его, – сказал я.