— Не знаю… Я ее совсем не помню. Когда-то я много писал. Иногда даже по несколько картин в день.

— Тебе бы еще сердечности, сострадания, был бы вполне хорошим человеком.

— Последние несколько лет я особо ни с кем не встречалась, — продолжает Дафна. — По крайней мере, серьезно. Не могу найти то, что ищу. А у тебя как?

— …

— Я не хочу быть вполне хорошим человеком, — сказал я и спохватился: — Стой, разве я в Брюсселе был плохим парнем? Разве не угощал тебя бельгийским шоколадом?

Чарли кивает.

— Я был как одержимый. А потом вдруг… Все кончилось в один день… Я решил, что все это никому не нужно… Что я ничего не стою…

Она помедлила, потом ответила:

— Да так же.

— …

— Да, покупал... Может, пойдем на второй этаж, пока не увезли все на Джордан-Филдз?

— А что ищешь ты?

Он говорил очень тихо и, казалось, сам удивлялся своим словам. Он говорил о живописи так, как, проснувшись, силятся вспомнить сон. Мы сидели и слушали его. Изображали почитателей. В конце концов, молодец, что бросил писать. Оказался проницательным. А та картина с коровой, несмотря на наши комплименты и симпатию к автору, все равно устрашающая мазня. И останется в истории как эталон дурного вкуса. Бабушка, явно пожалев его, проговорила:

Чарли закашливается.

— Пошли.

— Жаль, что вы бросили. Надо было продолжать писать…

— М-м-м?

— Правда? Вы так считаете?

— Что ты ищешь в партнере?

— Конечно. У вас есть стиль. Никто не пишет коров так, как вы.

Глава 6

Это точно, никто не пишет коров так, как он, подумал я. Но художник казался глубоко взволнованным. Я понял, что мой сюрприз бабушке превращается в нечто совсем иное. Мы пришли шутки ради, в общем, чтобы немножко над ним посмеяться, и вот теперь пытаемся вернуть к работе отчаявшегося художника. Его лицо порозовело, пробелы между словами исчезли. Он вдруг разговорился:

— А-а. Ну, я… — Чарли запинается, потом затихает, словно рассчитывает отделаться от этого разговора, просто оборвав фразу. Дев скребет щеку и ждет, чтобы Чарли высказался до конца. — Ну, я пазить люблю.

— Да-да, припоминаю… У меня был период, когда я писал животных. Сделал целую серию кошек. В них есть что-то загадочное. Они достигли величайшего мастерства в ничегонеделании, и это сродни счастью. Люди так не умеют. Им надо совершать какие-то телодвижения, разговаривать, что-то устраивать.

В основной спальне царили чистота и порядок — если, конечно, не считать разбившегося флакона на полу в ванной, отчего вся комната провоняла духами. Мебель была современная, сугубо функциональная, скорее всего скандинавская. Отсутствие плавных линий изящества, ничего свидетельствующего о том, что это дамский будуар. Мне почему-то подумалось, что я не хотел бы заниматься любовью в этой обстановке. Даже берберский ковер на полу не подходил к спальне: плотно сотканный, твердый, не оставляющий следов. Зато бросались в глаза два десятка всевозможных флаконов с духами, очень дорогими, по словам Синтии, и много платьев в шкафу, за которые тоже, как она сказала, переплачено. Второй шкаф, меньшего размера, принадлежащий «ему», если бы у Энн был муж или сожитель, набит военным обмундированием на весенне-летне-осенний сезон, включая камуфляжную зеленку, походную форму, ботинки и всякие принадлежности. Но самое интересное находилось в дальнем углу шкафа — «М-16» с полным магазином и патроном в патроннике, поставленный на предохранитель, но готовый к стрельбе.

Джулс, стоящая слева от Дева, фыркает. Операторы снимают обиженную Дафну.

— Да, действительно, я теперь тоже начинаю это понимать… — согласилась бабушка.

— Автоматическая винтовка, — сказал я.

— Это что-то сексуальное?

— Простите за нескромный вопрос, — отважился я, — а сейчас вы чем занимаетесь?

— Нет! — Чарли едва не роняет бокал с вином. — Я имел в виду «пазлить». Я пазлы люблю.

— Выносить из расположения части запрещается, — добавила Синтия.

— Ничем. Вот уже десять лет я не делаю ничего. Получил наследство. Не бог весть что, но жить можно. Работу бросил. Я преподавал изобразительное искусство. В основном в шестых классах. С малышней уже не мог. Из-за них я возненавидел гуашь.

— Ну и ну, — выдохнул я.

— …

— А знаете, что было ужасней всего? — продолжал он.

Мы продолжали поиски. Я перебирал ящик с бельем.

— Что же?

— Что я работал в коллеже Пабло Пикассо. Это было круто. Каждое утро я читал над входом имя Пикассо. Я бросил живопись, и Пикассо был ежедневным свидетелем моей никчемности. Впрочем, я вам, наверно, надоел своими историями…

— Так тебе для этого нужна женщина? — медленно спрашивает Дафна. — Пазлы собирать?

— Да что вы, нисколько не надоели, — отозвались мы в один голос, но наш тон был не слишком убедителен. Художник этого не заметил и продолжал говорить. Впервые за долгие годы он рассказывал кому-то свою жизнь, делился воспоминаниями. Это было настоящее событие. Мы на миг вырвали его из глубочайшего одиночества.

— Ты там уже смотрел, Пол. Странный интерес у тебя, — заметила Синтия.



— Нет. — Чарли потеет и промокает лоб салфеткой. — Это было бы абсурдно.

— Ищу ее выпускное кольцо из Уэст-Пойнта. Его нет ни у нее на пальце, ни в шкатулке с драгоценностями.

Потом он принялся расспрашивать нас. Поинтересовался, где я работаю, сказал, что я сделал правильный выбор, что лучшие идеи приходят ночью. Вернее, он сказал так: «Добрые мысли приходят среди ночи, пока дурные спят». Может быть, цитата не вполне точна, но смысл такой. Первое впечатление, несколько шокирующее, сгладилось: этот человек нравился мне все больше. У него были мечты — правда, он не сумел их воплотить, и теперь жил в этой голой квартире, проедая скромное наследство, таявшее как шагреневая кожа. С тех пор всякий раз, как меня охватывал страх, что я так и не напишу свой роман, передо мной вставал образ его пустой комнаты.

— Так какие качества ты ищешь в участницах «Долго и счастливо»?

— Кольцо снято. Я заметила светлый ободок на пальце.



Бабушка тоже расчувствовалась. Уходя, она взяла художника за руку и долго так держала — в благодарность за прием. Он коснулся губами ее руки, можно сказать, сложился вдвое; я запомнил этот неуклюже-прекрасный жест. После нашего ухода бывший художник еще целый час бездвижно сидел на диване. Потом вскочил, побежал за своим ежедневником и записал: «Купить полотно, кисти, гуашь». Так он вернулся к былой страсти. И начал новую серию картин, озаглавленную «Коровы».

Я задвинул ящик.

Еще пара секунд, и Чарли стошнит ризотто Дафне на платье. Он отталкивается от стола, стул опрокидывается и с грохотом падает на мраморный пол.

Выйдя на улицу, мы некоторое время молчали. Квартал был по-прежнему погружен в свое надмирное воскресенье. В машине тоже разговаривать не хотелось. Приехав в дом престарелых, я проводил бабушку до комнаты. Она поблагодарила меня: «Спасибо за чудный день рождения». Я поцеловал ее и поехал в свой отель, чувствуя себя одновременно счастливым и грустным. День накануне драмы никогда ничего дурного не предвещает, и я не мог даже предположить, что всех нас ждет.

— Держи меня в курсе.

— Ты… это… я сейчас, ладно? — Чарли бросается к ближайшей двери. Дев несется за ним, из замка к садовой скамеечке. Чарли опускает голову между колен.

— Ты тоже, — огрызнулась Синтия.

— Прости меня! Пожалуйста, прости! — извиняется Чарли. Он смотрит в землю и дышит с трудом. — Получилось скверно. Очень скверно.

22

Белоснежная ванная комната была идеально чистой. Все как положено по инструкции: ни соринки, ни волоска.

— Да уж, скверно, — соглашается Дев, опустившись на скамейку рядом с ним. Он кладет ладонь Чарли на спину и, чтобы успокоить, растирает сквозь слои одежды.

Воспоминание художника, написавшего корову

— Да?! — Чарли резко выпрямляет спину. — Разве тебе не полагается меня утешать?

Мы открыли аптечку, но ничего необычного там не обнаружили: ни рецептов, ни мужских бритвенных принадлежностей, только одна зубная щетка и самое сильное лекарство — аспирин.

— Какие из этого следуют выводы? — спросил я Синтию.

— Боюсь, только что случившееся в ином свете не представишь. Поверить не могу, что ты сказал «пазить».

— Ипохондрией не страдала, не пользовалась кремами, волосы не подкрашивала, противозачаточные средства держит где-то в другом месте.

— Так ты признаешь, что это целиком твоя вина? Что ты исковеркал слово «пазл»?

— Может быть, она велела своим мужчинам пользоваться резинками. Ты, наверное, слышала, что резинки снова входят в моду. Люди боятся заразиться. Теперь полагается прокипятить партнера, прежде чем спать с ним.

— Ничего подобного я не признаю.

Шумный выдох Чарли звучит почти как смешок. Дев продолжает растирать ему спину

Синтия пропустила мимо ушей мое тонкое наблюдение и сказала:

— Может быть, у нее не было мужчины.

— Думаешь, Дафна теперь меня ненавидит? — спрашивает Чарли, словно его волнует ответ. Словно его волнует Дафна. В сердце у Дева просыпается надежда.

— Я не подумал об этом. Неужели такое бывает?

— Думаю, Дафна — человек великодушный и просто хочет, чтобы ты ей открылся, — отвечает Дев. — Чтобы с ней ты был самим собой. Почему ты не сказал ей то, что говорил мне, когда мы пазлили?

— Бывает, еще как бывает.

— Не знаю. С тобой мне проще. — Чарли задевает плечом плечо Дева и замирает. Так же, как получилось с коленями под столом «Можжевельников»; так же, как при рукопожатии в первый вечер съемок. Чарли Уиншо, ненавидящий прикосновения, льнет к Деву и не отстраняется. От него пахнет ризотто и органическим овсяным гелем, который Дев видел в душе. Деву отстраняться тоже не хочется.

— А что, если она была... как сейчас говорят? Голубая? Лесбиянка? Как правильно сказать?

— Что за хрень?! — Из замка выбирается Райан. За спиной у него Джулс. — Чарльз, возвращайся в зал. Нужно переснять весь разговор.

— Тебе-то что?

— Ему нужен перерыв, буквально минута.

— Для отчета пригодится. Не хочу связываться с феминистками.

— Минута уже прошла. Сейчас он должен отключить психа и вернуться к приглашенной на свидание девушке.

— Тебе не надоело изгаляться?

Чарли заметно съеживается.

Мы закончили осмотр ванной комнаты, и Синтия сказала:

— Извини.

— Загляни в гостевую спальню.

И тут Дев взрывается.

Через коридор наверху мы прошли в небольшую комнату. Я не ожидал засады, но Синтия, вытащив пистолет, прикрывала меня, пока я пополз под двуспальную кровать. Помимо кровати в комнате стояли платяной шкаф и тумбочка с лампой. Открытая дверь вела в ванную — она была такая чистая, словно ей никогда не пользовались, В гостевой спальне, похоже, никогда не было гостей.

Синтия откинула покрывало с постели. Под ним был голый матрас.

— Райан, ты ведешь себя как бессердечный говнюк!

Воцаряется тишина. А потом миниатюрная Джулс встает между Девом и Райаном.

— Здесь никто не спит.

— А давайте я отведу Чарли к гримеру? — невозмутимо говорит она. Чарли напоследок оглядывается на Дева, потом Джулс его уводит, и Дев остается с Райаном. Наедине. Впервые со дня их ссоры.

— Да, не заметно.

Дев настолько погрузился в подготовку Чарли, что о собственных проблемах думать не успевал. Но теперь они стоят перед ним, пять футов девять дюймов его комплексов в человеческом обличии.

Один за другим я выдвигал ящики из шкафа. Ничего.

— Какого хрена?! — бурлит Райан. — Не смей так со мной разговаривать перед звездой шоу!

Вдруг Синтия кивком показала на большие двойные двери на дальней стене комнаты, которые я не заметил. Прыгнув к стене, я толчком ноги распахнул дверь. За дверями вспыхнул свет. Синтия присела, обеими руками направив туда пистолет. Через секунду или две мы приблизились к дверям — это оказалось просторным стенным шкафом из кедрового дерева. В нем пахло дешевым одеколоном, которым когда-то я отпугивал комаров и женщин. На двух длинных перекладинах висела, укутанная в мешки, женская одежда для любого климата на земле и всевозможное военное обмундирование: уэст-пойнтские куртка и юбка, походные комплекты для пустынь и для Арктики, белая парадная форма, синяя — для столовки, вечерняя — для приемов, словом, все то, что надеваешь раз в год по обещанию. Плюс ко всему — уэст-пойнтский кортик. На полке сверху лежали соответствующие головные уборы, на полу — соответствующая обувь.

— А ты не смей так разговаривать с моей звездой! — бушует в ответ Дев. — Он не псих!

— Она была примерным солдатом, — сказал я. — Равно готовая к балу и к бою в джунглях.

Райан фыркает и складывает руки на груди.

— А разве у тебя шкаф с обмундированием не так же выглядит?

— Слушай, Ди, отдам тебе должное, за две недели ты обтесал его лучше, чем смог бы я. И я рад, что им занимаешься ты, а не я, но ведь… — Райан расправляет плечи. — Этот парень сумасшедший. Ни в какие ворота не лезет то, что мы должны мириться с его выкрутасами, потому что Морин налажала с кастингом.

— Мой шкаф выглядит как на третий день распродажи по сниженным ценам.

— Боже, Райан, Чарльз не становится сумасшедшим только потому, что порой просит паузу, чтобы взять себя в руки. Ты и меня сумасшедшим считал?

В действительности шкаф выглядел еще хуже. У меня упорядоченный ум, но на этом моя аккуратность кончается. У капитана Кемпбелл внешне все было упорядочено, организовано, выстроено и вычищено до блеска. Тогда, может быть, у нее в душе был хаос? Не знаю. Она решительно не давалась в руки.

— Что? — Райан резко опускает руки на бедра.

Мы оставили гостевую спальню. Спускаясь по лестнице, я сказал Синтии:

— Когда мы были вместе… В дни, когда я не мог выбраться из постели… Ты тоже считал меня сумасшедшим?

— До работы в УРП я улик под собственным носом не видел.

— А сейчас?

Пусть Райан признает, что так говорить подло. Пусть Райан поймет, почему «сумасшедший» из уст бывшего бойфренда, с которым прожито шесть лет, для Дева — личная обида; почему оно злит, унижает, заставляет лезть в бутылку. Пусть Райан извинится.

— А сейчас они мне на каждом шагу чудятся. Даже отсутствие улик — это тоже улика.

Райан закатывает глаза.

— Вот как? Нет, я до этого еще не доросла. Отдает дзен-буддизмом.

— Да ладно тебе! Знаешь ведь, я не это имел в виду. Не надо так болезненно реагировать.

— Скорее, Шерлоком Холмсом. Помнишь: собака, которая не лаяла ночью. — Мы вошли в кухню. — Почему она не лаяла?

Дев чувствует себя сплющенным. Одномерным. Картонной фигуркой самого себя. Он таращится на Райана и гадает, как целых шесть лет считал, что у них идеальная совместимость.

— Она сдохла.

— А тебе что до этого парня? — спрашивает Райан. — Чарльз тебе нравится?

К новому напарнику притираться трудно. Не люблю молодых подхалимов, которые тебе в рот смотрят. Но и умников не люблю. Я в таком возрасте и звании, когда пользуешься заслуженным уважением, но при всем самомнении иногда смотришь на вещи реально.

Дев больно скребет себе голову.

Мы с Синтией молча разглядывали запертую дверь, ведущую на цокольный этаж. Но я неожиданно завел речь не о двери, а о жизни.

— Черт подери, нет. Дело не в этом…

— Тогда почему ты воспринимаешь эту ситуацию так близко к сердцу?

— Жена у меня по всему дому оставляла улики, — сказал я.

Синтия молчала.

Дев хочет объяснить это Райану, но знает, что затея бесполезная. Он расстался с Райаном потому, что наконец уяснил: Райану никогда не понять его, Дева со слишком большим сердцем и неугомонным мозгом. Больно — словами не передать, но плюс расставания в том, что можно больше не мучить себя попытками достучаться.

— Но я их не замечал.

— Да просто так, — наконец отвечает Дев.

— Замечал, замечал.

Но по ощущениям все совсем не так просто.

— М-м... Только потом, задним числом понял, что замечал. Когда человек молод, он тупой и словно запеленутый. Занят только собой, других не понимает или понимает плохо. Тебя еще мало обманывали, тебе еще мало лгали. И нет той дозы цинизма и подозрительности, которые нужны хорошему сыщику.

ЧАРЛИ

— Пол, хороший сыщик должен уметь отделять профессиональную работу от личной жизни. Я лично не хотела бы иметь такого мужа, который шпионит за мной.

С Девом что-то не так.

— Наверное, не хотела бы, если принять во внимание твое прошлое.

Сначала он наорал на Райана. Потом не разговаривал с Чарли до конца съемок, что Чарли списал на катастрофический разговор с Дафной, но сейчас Дев сидит на заднем сиденье лимузина и свирепо двигает желваками. Джулс поехала в фургоне с оборудованием, наверное, потому что не желала связываться с мрачным Девом, так что сейчас никакого буфера между Чарли и дурным настроением Дева нет.

Чарли осторожно нащупывает проблему:

— Катись ты...

Один-ноль в пользу Пола. Я откинул запор на двери.

— Ты, ну… расстроен?

— Нет! — резко отвечает Дев. Голос у него очень расстроенный.

— Твоя очередь.

— Ладно. Жаль, что у тебя нет пистолета. — Синтия подала мне свой «смит-вессон» и отворила дверь.

— Да… но сейчас ты на себя не похож.

— Может, взять «М-16» наверху?

Дев упорно смотрит в окно.

— Не полагайтесь на оружие, которое вы не опробовали. Так инструкция говорит. Давай окликни их, а после прикрывай меня.

— Прости, что моя хандра портит тебе вечер, — монотонно отвечает он. — Отныне постараюсь быть только Девом-весельчаком.

Я сунулся в дверь и крикнул:

Чарли запорол разговор в рекордно короткие сроки и теперь отчаянно пытается его спасти:

— Эй, мы из полиции! Поднимайтесь по одному, руки за голову!

— Мне не нужно, чтобы ты был Девом-весельчаком, но если ты расстроен из-за инцидента с Дафной, то, пожалуйста, прости.

Дев наконец поворачивается к Чарли. Уличные фонари высвечивают его мокрое лицо. Дев плачет.

«Руки за голову!» — это совершенный вариант прежнего оклика «Руки вверх!», и, если вдуматься, в нем больше смысла.

На мой оклик никто не отозвался. Синтии надо было спускаться самой. Она тихо попросила:

— Дело не в тебе. Дело в Райане. Мы с ним типа встречались… целых шесть лет. Три месяца назад расстались.

— Не зажигай свет. Я засяду справа от лестницы. Выжди пять секунд.

— Ой! — вырывается у Чарли.

— Даю тебе одну секунду.

«Ой!» — думает Чарли, когда проясняется важный факт о Деве. Факт, который он, пожалуй, должен был выявить раньше. Вопрос его звучит грубо и прямолинейно:

— Погоди, ты что, гей?

Я огляделся, ища что-нибудь такое, что можно кинуть вниз, увидел тостер, но Синтия уже прыжками сбегала по лестнице, ее ноги едва касались ступеней. Вот она повернула вправо и пропала из виду. Я последовал за ней, взял от лестницы влево и присел с пистолетом в руках, вглядываясь в темноту. Мы выждали секунд десять, потом я крикнул:

Напряжение на заднем сиденье лимузина разом спадает.

— Эд, Джон, прикрывайте нас! — Мне до смерти хотелось, чтобы Эд и Джон в самом деле были рядом, но, как сказала бы капитан Кемпбелл, «пусть противник поверит в воображаемые батальоны».

— Да, Чарли! Господи! Как же ты мог не знать, что я гей?!

Теперь, рассуждал я, если здесь кто-нибудь есть, то он или они должны уже дрожать от страха.

Если честно, такой вариант вообще не приходил Чарли в голову.

Нарушая мой приказ соблюдать осторожность, Синтия уже поднялась бочком по лестнице и повернула выключатель. Замигали флуоресцентные лампы на потолке, и все открытое обширное помещение залило холодным белым светом, который ассоциировался у меня со всякими неприятными заведениями.

Синтия спустилась, и мы осмотрелись. Это было обычное подвальное помещение со стандартным набором бытовой техники и приспособлений: стиральная машина, сушка, верстак, отопительная система, устройство для кондиционирования воздуха, разные ящики. Пол и стены были бетонные, и поверху шли бетонные балки, электропровода, водопроводные трубы.

— Оправдывает меня то, что ты со страстью помогаешь натуралам найти любовь и носишь жуткие шорты.

— Мой стиль одежды — одно, моя любовь к членам — другое.

Мы внимательно осмотрели верстак и полутемные углы, но ничего не обнаружили, кроме того, что у Энн Кемпбелл было обилие всевозможного спортивного инвентаря. Стена справа от верстака представляла дырчатую деревянную панель от пола до потолка, из которой торчали привинченные крюки и колья с проволочными подвесками различных размеров и форм. Тут висели лыжи, теннисные ракетки, в растяжках ракетки для сквоша и бадминтона, бейсбольная бита, снаряжение для подводного плавания — всего не перечесть. Все в определенном порядке, как в спортивном клубе. Кроме того, к панели был привинчен большой рекламный щит высотой примерно в шесть футов с увеличенной фотографией Энн Кемпбелл в полный рост, в боевой форме и с полным походным снаряжением, на ремне под правой рукой «М-16», к уху прикреплен радиотелефон. Энн изучает топографическую карту и сверяет время по часам. Лицо ее вымазано маскировочной краской, но только евнух не заметил бы на этой картинке неуловимую печать сексуальности. Надпись в верхней части щита гласила: «Пора распоряжаться собственной жизнью». Внизу другая надпись: «Сегодня же зайди на призывной пункт». А вот то, о чем умолчали надписи: «Обещаем тесное общение с лицами противоположного пола, здоровый совместный сон в лесу, купание в реке и прочие интимные забавы на природе, и все это там, где ни у кого вроде бы нет личной жизни».

Чарли невольно содрогается.

Вероятно, я читал на этом фото свои собственные эротические фантазии, но умники из рекламной службы, которые придумали эту картинку, знали, что будет происходить в моем грязном воображении.

Дев со стоном проводит пальцами по щетине на остром подбородке.

Кивнув на щит, я спросил у Синтии:

— Пожалуйся, не напрягайся из-за этого! Не превращайся в очередного парня-натурала, считающего себя мечтой любого гея. Я к тебе в штаны не лезу.

— Что ты об этом думаешь?

— М-м-м, то есть… да, очевидно.

— Ты не станешь из-за этого напрягаться?

Она пожала плечами:

— Конечно, нет.

— Нормальное объявление.

— Не улавливаешь скрытой сексуальной идеи?

— И не станешь пугаться каждый раз, когда я тебя касаюсь?

— Я и так пугаюсь, когда ты меня касаешься.

Дев разевает рот, но тотчас захлопывает.

— Не улавливаю. В чем это конкретно выражается?

— Я… неловко выразился. Я не имел в виду… — Чарли чувствует, что на затылке проступает пот, и довольно резко меняет тему. — Почему вы с Райаном расстались?

— Конкретно ни в чем. Это действует на подсознание.

— Потому что он подарил мне на день рождения девчоночью футболку.

— Попробуй описать.

— У меня, конечно, нет большого опыта в расставаниях, но что?

Я чувствовал, что меня вот-вот поймают на крючок.

Дев вздыхает.

— Женщина с автоматом. У автомата ствол. Ствол как бы заменяет пенис. Карта и часы указывают на подспудное желание полового акта, но на ее собственных условиях — то есть там и тогда, где и когда ей захочется. По радиотелефону она ведет переговоры с мужчиной, сообщает свои координаты, говорит, что дает ему пятнадцать минут на то, чтобы он отыскал ее.

— На двадцативосьмилетие Джулс устроила мне большую вечеринку-сюрприз в моем любимом баре, пригласила половину съемочной группы. Райан появился с футболкой-мерчем сериала «Недотепы» в коричневом бумажном пакете из супермаркета. Я не материалист, но мы встречались шесть лет, а Райан купил мне футболку-мерч за двенадцать баксов в девичьем отделе «Таргета». Было ясно, что он забыл про мой день рождения и захватил футболку по дороге на вечеринку. Размер был XXL, и мне он не подошел, к тому же она сидела как кроп-топ, но в плохом смысле, а не сексуально, как в «Кошмаре на улице Вязов».

Синтия посмотрела на свои часы, сказала:

— Так тебе «Недотепы» нравятся?

— Я думаю, нам пора двигать.

— Конечно же, мне нравятся «Недотепы»! Дело не в этом. Дело в том… Именно такую ценность имели для Райана наши отношения — футболка за двенадцать баксов, не подходящая по размеру. Я мечтал о свадьбе и детях, а Райан не удосужился даже мой размер выяснить. А самое неприятное… — Дев втягивает щеки, и в темном салоне машины резкие черты его лица кажутся еще резче. — Самое неприятное, что, начиная отношения, я понимал, что Райану ничего этого не нужно, но надеялся его изменить. Я надеялся, что, если буду достаточно хорошим и достаточно веселым, Райан захочет остаться со мной навсегда.

— Пора.

Дев на секунду замолкает, судорожные вдохи снова балансируют на грани слез, и Чарли паникует, не зная, что следует делать дальше. Он вспоминает Дева на тротуаре, Дева на скамейке, Дева, готового утешить, когда ему, Чарли, это нужно. Чарли кладет руку Деву на колено.

Мы начали подниматься по лестнице, но тут я непроизвольно оглянулся и сказал:

— Мне кажется, мы что-то пропустили.

— Мне очень жаль, — говорит он.

Мы не сговариваясь кинулись к панели, единственному месту в подвале, где не виднелась бетонная стена фундамента. Я постучал по ней, нажал плечом, но она не поддавалась, так как была прибита к массивной раме. На верстаке я нашел шило и сунул его в свободное отверстие в панели. Через пару дюймов шило наткнулось на что-то твердое.

Дев смотрит на белые пальцы Чарли, накрывшие его смуглое колено.

— Вообще-то самое худшее в том, что я потратил шесть лет на человека, который любил меня только в ипостаси Дева-весельчака.

Я нажал посильнее, и оно пошло легко, видно, через что-то мягкое.

— Смотри, стена-то ложная. Никакой перегородки нет.

— Что такого особенного в Райане? — Чарли не понимает, почему именно этот вопрос пришел в голову первым.

Синтия ничего не ответила. Она стояла перед вербовочным щитом. Потом подсунула под его раму пальцы и рванула на себя. Щит повернулся на невидимых петлях, открыв нам темное помещение. Мы стояли с Синтией рядом, освещаемые сзади мертвенно-белым светом флуоресцентных ламп.

— Ну, ты ж его видел. Райан очень привлекательный. И мне не по зубам.

Прошло несколько секунд. Нас не изрешетил град пуль. Мои глаза привыкли к темноте, и я различил в комнате кое-какие предметы, очевидно мебель. Потом увидел светящийся циферблат часов. Я прикинул: комната была футов пятнадцать в ширину и сорок — пятьдесят в длину, то есть тянулась от фасада коттеджа до задней стены.

Чарли осмелился бы не согласиться. Райан похож на пирата, впаривающего дорогую страховку прокатной машины, на помесь неряшливости и элегантности, которая сбивает с толку и почти маскирует то, что смотреть на него скучновато. Лицо Дева скучным не назовешь.

— А еще… Не знаю… — Дев пожимает плечами. — Он запал на меня? Он смеялся над моими шутками? Ему, как правило, нравилось в моей компании.

Я отдал Синтии ее пистолет и стал шарить по стене, пытаясь нащупать выключатель.

— Так вот где Кемпбеллы держат, вероятно, свою свихнувшуюся доченьку, — сказал я.

— Низковата у тебя планка притязаний. Я-то считал тебя безнадежным романтиком.

— Я и впрямь безнадежен. В том, что касается чужих романов.

Щелкнул выключатель, и комнату осветила настольная лампа. Краем глаза я видел, что Синтия изготовилась к стрельбе, и осторожно шагнул вперед. Встав на колени, я заглянул под кровать — ничего. Потом обошел комнату, открыл шкаф, затем небольшую ванную.

Мы с Синтией стояли молча, глядя друг на друга, затем, словно опомнившись, я сказал:

Водитель сворачивает на извилистую дорогу, ведущую к замку «Долго и счастливо», и в салоне воцаряется тишина. Взгляд Дева снова упирается в белые пальцы Чарли, распластавшиеся у него на колене. Дев ли первым отодвигает колено или он сам поднимает руку, Чарли не знает. Он знает лишь то, что их контакт вдруг обрывается.

— Ну, вот оно.

— Хватит себя жалеть! — заявляет Дев. Его лицо — игра проказливых теней и изумленная кривоватая улыбка. — Знаешь, чем нам нужно сегодня заняться?

В самом деле, это было «оно»: двуспальная кровать, тумбочка с зажженной лампой, комод, длинный стол, на котором стояли стереосистема, телевизор и видеокамера на треножнике для домашнего кино. Пол был устлан белым мягким дорогим ковром, правда, не таким чистым, как наверху. Стены были обшиты светлыми деревянными панелями. По левую руку стояла каталка на колесах, какие бывают в больницах, очевидно, для массажа или еще для чего-нибудь. Над кроватью на потолке было зеркало, а в раскрытом шкафу виднелись прозрачные кружевные предметы женского туалета, от которых бросило бы в краску продавца секс-шопа. Там же висели чистенький, опрятный фартук медсестры, который Энн вряд ли надевала для работы в больнице, черная кожаная юбка и такой же жилет, чересчур броское и бесстыдное платье с багровыми блестками, а также стандартная повседневная форма наподобие той, в которой Кемпбелл была на том дежурстве.

У Чарли пересыхает во рту.

Синтия, мисс Недотрога, огорченно оглядывала комнату, словно Энн Кемпбелл посмертно обманула ее ожидания.

— М-м-м, чем?

— Нужно устроить тренировочное свидание, но с бурбоном.

— Господи Иисусе! — воскликнула она.

* * *

— Обстоятельства ее смерти, — сказал я, — конечно же, связаны с образом жизни, но не будем делать поспешных выводов.

Едва они возвращаются в гостевой дом, Дев направляется прямиком к холодильнику и встает на цыпочки: над холодильником шкафчик буфета, в недрах которого он припрятал бутылку бурбона. Дев вытаскивает бутылку, а Чарли смотрит, как задирается белая футболка и натягиваются шорты-карго.

Ванная комната тоже была не такая чистая, как две другие, и в аптечке лежали презервативы, предохранительные тампоны, противосеменные мази... Такое количество противозачаточных средств могло бы вызвать резкое падение кривой рождаемости на Индийском субконтиненте.

— Присаживайся, — велит Дев, не поворачиваясь к Чарли. — Мне не по себе, когда ты рядом топчешься.

— Разве женщины не пользуются каким-нибудь одним способом? — растерянно спросил я.

Чарли послушно скидывает пиджак, ослабляет галстук и усаживается на табурет у стойки. Дев вручает ему стакан, и первый глоток прожигает огненную дорожку через все его тело.

— Все зависит от настроения.

— Понятно.

Дев прислоняется к столешнице, примыкающей к стойке, небольшое расстояние между ними заполняет тишина. Что дальше, Чарли не знает. Им бы разговаривать, а они таращатся друг на друга, и Дев вот-вот поймет, что Чарли — ужасный собутыльник.

Чарли хочет что-то сказать — как-то удержать Дева у столешницы в расслабленной позе, чтобы стройные ноги напоминали притоки реки, но чем дольше молчание, тем сложнее его прервать. Тревога нарастает, и наконец Чарли выпаливает:

Помимо контрацептивов в аптечном шкафчике были еще полоскания, разноцветные зубные щетки, зубная паста и шесть клизм. Никогда не думал, что у человека, питающегося молодыми побегами фасоли, могут возникать проблемы с пищеварением.

— О Боже, — сказал я, беря большую бутыль со спринцовкой, от которой несло земляникой — не самый любимый мой запах.

— Расскажи, как ты попал на реалити-телевидение.

Синтия вышла, а я заглянул в ванну. Ее явно не вымыли, махровая мочалка была еще влажная. Интересно. Потом я направился в спальню, где Синтия изучала содержимое ящика ночного столика: мазь, вазелин, руководства по технике секса, обычный вибратор и резиновый муляж полового члена героических размеров.

— Зачем это?

К ложной стене, разделявшей комнату и собственно подвал, на высоте человеческого роста была прикреплена пара кожаных наручников, а на полу валялись кожаный ремень, березовый прут и страусовое перо, вряд ли попавшее сюда случайно. У меня моментально и непроизвольно разыгралось воображение, и кровь прилила к щекам.

— Ой, прости, я думал, ты хочешь, чтобы я учился задавать личные вопросы, — частит Чарли. — Если тебе комфортнее, мы можем просто напиться в неловкой тишине.

— О-па! — У Дева аж челюсть отвисает. — Немного крепкого алкоголя, и ты уже меня подначиваешь. Давным-давно следовало тебя напоить.

— Любопытно знать, — промычал я, — зачем все это.

Почему-то в разговоре снова возникает заминка, Чарли и Дев делают еще по глотку.

Синтия молчала, ее взгляд был устремлен на наручники.

Я откинул одеяло, на кровати простыни были помяты.

— В детстве я обожал кино и телевидение, — начинает Дев. — Я единственный ребенок, мои родители оба преподавали в колледже. Они много работали, так что меня практически вырастил телевизор. Лет в семь-восемь я начал писать сценарии. Родители меня баловали — купили камеру, оборудование для монтажа, каждое лето отправляли в кинематографический лагерь, каждый день, тратя на дорогу по полчаса, возили на восток Роли, чтобы я занимался в школе искусств. — Дев улыбается, но не обычной изумленной улыбкой, изгибающей уголок рта. На сей раз улыбка больше и полнее. Пожалуй, она реальнее, она морщит обе стороны рта, посылая к ушам десятки парабол. — Каждый раз, когда я дописывал сценарий, родители устраивали «премьеры». Не знаю, мне всегда хотелось именно сценарии писать.

Волосков из паховой области и с груди, пятен спермы и других следов человеческой деятельности хватит, чтобы загрузить лабораторию на целую неделю.

— Именно поэтому ты пошел работать на несценарное телевидение?

Я заметил, что Синтия тоже смотрит на постель, и старался угадать, о чем она думает. Так и подмывало сказать: «Я же тебе говорил...» — но я сдержался: в глубине души надеялся, что мы ничего не найдем, потому, как я уже упомянул, я начал питать слабость к Энн Кемпбелл. Кроме того, я не люблю судить людей за их сексуальные пристрастия и поведение, но на свете немало тех, кто скор на такой суд.

Дев пронзает Чарли взглядом, однако никакой злости в нем нет.

— Знаешь, все-таки хорошо, что она не была бесполым существом, — сказал я. — А то армия сделала из нее вербовочного гермафродита.

— Ну да. То есть я люблю «Долго и счастливо», а сразу после университета мне посчастливилось попасть на стажировку сюда в телекомпанию. Опыт, который я приобрел за последние шесть лет, просто неоценим…

Синтия взглянула на меня и слегка кивнула.

В последней фразе Чарли чувствуется многоточие. Дев неугомонно сучит руками, как всегда, когда хочет что-то сказать.

— Психиатру пришлось бы поломать голову, чтобы разобраться с ней. У нее явное раздвоение личности... Хотя, если вдуматься, у каждого из нас есть другая жизнь, а то и не одна. Правда, не каждый выделяет отдельную комнату для своего второго \"я\"... Впрочем, она и сама отчасти психиатр.

— Но?..