Наряды возвращались с границы, и старшие докладывали одинаковыми уставными словами: «Никаких происшествий во время несения службы, ничего подозрительного не обнаружено»…

Но вот как-то раз в канцелярию заставы поднялся по скрипучим ступенькам рядовой Александр Киселев. Едва взглянув на него, начальник сразу подумал: «Произошло что-то не совсем обычное…»

Действительно, у Киселева появилось сомнение, правда, ничем не подкрепленное, но о нем он все же посчитал необходимым доложить.

Ничего не было удивительного в том, что сегодня на противоположном берегу реки, на чужой территории, паслась отара. Но вот что странно: как правило, возле нее находится один чабан, самое большее — два… Киселев даже успел приметить их лица, по походке может узнать. А сегодня к ним присоединился третий. Не много ли для одной отары? Конечно, может быть, какой-нибудь их приятель заглянул проведать, выпить с ними чайник-другой чаю…

Но, может быть…

— Да может быть, он не к чабанам, а к нам в гости собрался, — согласился с Киселевым капитан. — Ты правильно сделал, что доложил. На всякий случай будем ждать. Нехорошо, когда гость застает хозяев врасплох…

Следующей ночью Александр Киселев и с ним Алексей Пальчук находились в наряде. Перед рассветом на полосе были обнаружены следы, напротив того места, где накануне паслась отара.

Следы вели к нам в тыл.

Как хотелось ребятам немедленно броситься по следу, догнать, задержать…

Но когда они сообщили о своем открытии на заставу, им было приказано залечь, наглухо закрыть нарушителю обратный путь.

Скрепя сердце они подчинились. Что ж поделаешь — приказ есть приказ.

Киселев и Пальчук залегли.

Минуты прошли после их сообщения, когда с заставы, нахлестывая лошадей, выскочили трое — сержант Петр Порубаев и рядовые Михаил Панченко и Анатолий Федоренко.

Километра два бешеной скачки по пескам. Полное безлюдье. Но потом в лощине в слабом сумраке рассвета показалась одинокая фигура.

Человек в рваном халате оглянулся, заметил пограничников и отчаянно метнулся в сторону.

Все действия тревожной группы на случай встречи с нарушителем были намечены заранее.

Панченко поскакал в обход.

Федоренко свернул влево.

А Порубаев во весь опор стал нагонять нарушителя.

Расстояние между ними быстро сокращалось. И когда тот увидел, что ему никуда не уйти, он повернулся и с оскаленным ртом кинулся навстречу своему преследователю. Он бы горло перегрыз ему, если б только был в силах…

Сержант прямо с коня, бросив поводья, прыгнул на него, свалил, связал…

Задержанный катался по песку, яростно выл — так у нас на Днепропетровщине воют волки, попавшие в капкан и чующие гибель.

— Все ясно… — сказал Порубаев подскакавшему первым Анатолию Федоренко. — Наш дружок перед тем как идти через границу, для храбрости накурился терьяку…

Приехавший переводчик долго беседовал с задержанным на следующий день, когда тот отоспался и пришел в себя.

— Стоит на своем… — говорил он потом. — Иду в поисках лучшей жизни… На той стороне у меня семьи нет — денег на калым не мог собрать за всю жизнь…

Позднее выяснилось — не в поисках лучшей жизни шел он. В его задачу входило узнать, благополучно ли перебралась на нашу сторону та четверка; а если ей не удалось — сделать то, что должны были сделать они.

Капитан рассказал об этом своим солдатам и особо похвалил Киселева:

— Ты не горюй, задержали другие… Все же первым ты его заметил, первым о нем сообщил и след на полосе с Пальчуком обнаружил… А все остальное было уже совсем просто…

И Порубаев, который сам прыгнул на нарушителя и связал его, крепко пожал Киселеву руку.

Гектор встал. Звонил Марсель. Он, стало быть, не сердился за тот ужин со стриптизом; прямо гора с плеч! Сам Гектор после того вечера так и не решался позвонить другу, избегая обременительных объяснений. Тон у Марселя был невероятно игривым. Лоранс находилась рядом с ним, ибо в трубке слышалось ее громкое дыхание… Она прошептала: «Ну, что он говорит?» Марсель, прикрыв микрофон телефонной трубки, отвечал ей: «Да погоди же, как я могу с ним говорить, когда ты так ко мне липнешь! Дай сначала разрядить обстановку!» Марсель и всегда-то был необычайно дружелюбен с Гектором, однако начало разговора обещало превзойти в дружелюбии все их прежнее общение. Казалось, Марсель напропалую заискивает перед другом. Он говорил, что они не виделись уже целую вечность, и что он соскучился, и что было бы очень славно съездить куда-нибудь вчетвером, а еще лучше – устроить совместный ужин (ни словечка, ни намека насчет той эксгибиционистской сцены), и дальше в том же духе. Потом он осведомился, как поживает Брижит, после чего сделал паузу и отдышался. Да, как она там? Гектор признался, что приметил у жены начатки истерии, и засмеялся. Марсель тотчас ухватился за его смех и засмеялся тоже. В конце концов он решился: «Слушай, мы тут с Лоранс хотели бы… это, конечно, покажется тебе странным… ну, в общем, чтобы Брижит снова помыла у нас окна…» Гектор неудержимо расхохотался, это просто потрясающе – иметь таких забавных друзей. И заметив, что Брижит выходит из кухни, повесил трубку, потому что пора было обедать.

— Ты о нем заранее сообщил, так мы втроем и не спали в ту ночь, ждали, ворочались с боку на бок…

И снова в наряд…

Кони неслышно ступают, погружая копыта в сыпучий песок.

За столом Брижит поинтересовалась, зачем звонили друзья и, главное, не сердятся ли они за тот вечер.

Два всадника — один метрах в двадцати от другого — медленно едут вдоль границы.

Сегодня два Ивана снова несут службу.

– Они не просто не сердятся! Марсель даже пошутил, спрашивая, не хочешь ли ты опять помыть у них окна!

Только к полуночи они добрались до пограничного знака на конечной точке маршрута. Отсюда наряд отправляется в обратный путь. С первыми лучами солнца солдаты возвращаются на заставу, и старший Иван докладывает дежурному офицеру с покрасневшими от бессонницы глазами и направляется разряжать оружие.

Сегодня обстановка на участке сложилась благоприятно.

– Очень забавно! Это они в отместку…

А завтра?

Жерар ничего не понял из этого разговора и, решительно взявшись за дело, на всякий случай упомянул велогонку Уарзазате – Касабланка.

Кто знает, не придется ли дозорам, которые выйдут на границу, преследовать переброшенных на советскую землю врагов?.. Кто знает…

Пограничники привыкли к тишине, которой нельзя доверять, к постоянному напряжению, к жизни в постоянной боевой готовности.

Такая у них служба.

VI

Павел Ельчанинов

Брижит отправилась в гости к родителям. Она старалась навещать их каждую неделю. Если Гектор в это время не шел к своей матери, он всегда с удовольствием сопровождал жену. Его тесть и теща были просто идеальными родственниками. Простые, любезные, заботливые, с ними даже можно было потолковать о том о сем. За последние месяцы они ужасно постарели. Особенно отец Брижит, который был практически не в состоянии ходить. Всю жизнь он обожал покидать супружеский кров, отправляясь на более или менее длительные прогулки. Он любил зайти в кафе, выкурить сигарету, перекинуться в картишки и позубоскалить о женщинах. Его супружеская жизнь наверняка держалась благодаря этим его эскападам. Лишившись способности ходить, он, несомненно, более всего страдал от необходимости целый день видеть свою жену. Старость сужает жизненное пространство супругов. В конце концов люди начинают жить друг у друга на голове, словно готовясь к подселению на кладбищенский участок. В том возрасте, когда людям уже нечего сказать друг другу, приходится пробавляться банальностями. Во время своих визитов Брижит превращалась в арбитра. Она присуждала очки, не пытаясь по-настоящему помирить стариков. Отец говорил все меньше и меньше, и она мучилась, не находя больше интересных для него тем для обсуждения. О прошлом он говорить решительно не желал. А также ни о настоящем, ни о будущем. И она просто смотрела на него – на этого старика, который был ее отцом. На его лицо, покрытое старой кожей, съежившейся, словно время, которое ему оставалось прожить. Глядя на него, она вовсе не впадала в отчаяние, а наоборот, более чем когда-либо размышляла о необходимости наслаждаться жизнью. Дряхлое лицо отца, стоявшее перед ее глазами, несомненно, оказало влияние на ее выбор позиции в недавнем супружеском кризисе.

НЕУДАЧНАЯ МАСКА

Пограничники передали следственным органам четырех нарушителей. Все они при задержании заявили, что границу перешли в поисках лучшей жизни. А один даже назвался руководителем бедняцкого выступления против бая и организатором побега из полицейского участка.

Но в руках следователя было донесение об обстоятельствах задержания. Он обратил внимание на то, что двое из перешедших не сразу сдались пограничникам. Это была первая зацепка. А дальше выяснились подробности тщательно готовившегося нарушения.

Брижит всегда появлялась у родителей с большой живостью, и, прежде чем снова погрузиться в ничтожество своей повседневности, отец вздыхал: «Ах, это моя дочь!» Она шла вместе с матерью за покупками, она всегда приносила подарки, чтобы добавить жизни их дому. Во время ее последнего посещения мать обмолвилась, что они хотят покинуть Париж и перебраться в какой-то дом престарелых в Тулоне. Брижит и Жерару было бы куда сложнее навещать их там; не было ли это стратегией постепенного отдаления, переходом на последнюю лестничную площадку перед смертью? Брижит не хотелось об этом думать, она предпочитала оставаться в сфере вещей конкретных. Она снова заговорила о госпоже Лопез, очаровательной домработнице, которую мать уволила под весьма туманным предлогом: «Она ничего не умеет делать как следует!» Быть может, таким образом мать хотела наказать себя за то, что больше не могла делать все сама. Брижит рассердилась и сказала, что в таком случае необходимо найти кого-нибудь другого – не собираются же родители захлебнуться в грязи? Она спросила отца, что он обо всем этом думает; ему было совершенно наплевать. Пришлось тогда самой Брижит пройтись по квартире с пылесосом и вытереть пыль с мебели. Заметив, что окна грязные, она сначала не решилась. Губы ее расплылись в улыбке, особенно при воспоминании об ужине у Марселя и Лоранс. Затем она все же принялась за дело. Обстоятельства были совершенно иные!

* * *

…Абдулла бросил последнюю лопату земли на выросший холмик могилы любимой жены, присел на камень, принесенный для надгробия, и, вытирая набежавшие слезы, произнес:

Видя, что его дочери приходится заниматься уборкой, отец раздраженно буркнул матери:

— Прости, дорогая, что я к тебе не пригласил доктора. Ведь у меня не осталось и монеты. А кто пойдет за пятьдесят миль даром?.. Я не мог тебе дать хорошей пиалы риса и пшеничной лепешки. Даже в могиле тебя не покинет бедность.

На лице Абдуллы, изможденном не по возрасту глубокими морщинами, лежала печать обреченности:

– Знать ничего не желаю: на будущей неделе позовешь госпожу Лопез!

— Как жить-то будем? — горестно вздохнул Ахмет, присаживаясь к Абдулле. — Ты хоть немного испытал счастья. У тебя была семья. Ох, как приятно, наверно, слушать певучий голос жены и воркованье детей. Я не испытал этого. Надо много денег, чтобы уплатить калым. А у меня всегда карманы дырявые.

— Счастье? Лучше его бы не было! — в гневе проговорил Абдулла. — Пятнадцать лет копил деньги. Недоедал. Выкупил у Тимур-хана батрачку и соединил с ней свою жизнь. Родились три сына. И здесь их похоронили. А теперь вот жена… — глухие рыдания заглушили голос, и он беспомощно упал на плечо друга.

Чего, собственно, Брижит и добивалась: чтобы дом ожил, чтобы отец снова принял участие в повседневных делах. Она так сноровисто мыла окна, что мать даже удивилась, и в голове у нее промелькнуло: «Можно подумать, она занимается этим каждый день!» Она и представить себе не могла, до какой степени была права. Муж любезно попросил у нее попить; вот уже по меньшей мере три десятилетия, как он ничего не просил
любезноу своей сварливой супруги. У него вдруг пересохло в горле. Ей тоже захотелось пить. Между тем она была уверена, что пять минут назад выпила полный стакан воды.

— Вчера, Абдулла, мне удалось побывать у самой границы. Тридцать лет не приходилось так близко подходить, — желая отвлечь мысли товарища, переменил тему разговора Ахмет. — Обрабатывают поля там машинами. А обед! Запах жирной баранины и румяной лепешки раздразнил мой пустой желудок. Я и не помню, когда в последний раз ел мясо. Говорят, что там нет бедняков и женятся без калыма.

— Вот бы мне туда. Хоть наелся бы вдоволь, — вступил в разговор Карим, второй близкий человек, пришедший на помощь к Абдулле. — Как только туда попасть? Граница-то охраняется и здесь и там.

Через две минуты весьма результативного мытья Брижит обернулась. То, что она увидела, опять напомнило ей Марселя и Лоранс. Родители впервые за бог знает сколько времени сидели рядышком. Воистину объединенные созерцанием.

— Тише, тише! — замахал на него руками Абдулла. — Ты захотел в яму и сгнить заживо?

— Будь спокоен, друг, — самоуверенно произнес Карим. — Я не одну границу уже нарушал. Был в Пакистане, Индии, плавал на английских пароходах. Только везде затрещины получал. Вот в Россию уйти! Есть у меня на примете проводник. Обойти бы только советских пограничников.

– Доченька, какая же ты красавица! – сказала мать.

— А что они тебе сделают? — спросил Ахмет недоумевая.

Карим покровительственно посмотрел на Ахмета, схватил за козырек его фуражки, натянул ее на глаза и, лукаво подмигнув, ответил:

— Темнота ты, темнота! Мне верные и знающие люди говорили, что всякого, кто попадает в руки коммунистов от нас, они вешают, как баранов на крюк, и сдирают кожу.

Что до отца, то ему было неловко от охватившего его ощущения, одновременно сладостного и противоестественного. Он не мог признаться даже самому себе – ведь это была его обожаемая дочь, – что он испытывает нечто вроде легкого возбуждения. Ее манера мыть окна была такой приятной, такой… как бы это сказать… ну, одним словом, такой…

— Кто они, твои верные люди? — не отставал Ахмет.

— К примеру, Мухамед.

— Это у твоего Мухамеда бараний ум, — с раздражением в голосе выпалил Абдулла, — поэтому он и говорит, что с ним будут обращаться как с бараном. Или он шпик?

– Вообще-то не обязательно звать госпожу Лопез… Если, конечно, тебе это не в тягость, доченька… Ты могла бы время от времени мыть у нас окна…

— Ну, ты брось. Он такой же бедняк, как и мы, — неуверенно ответил Карим. — Он спас меня от голодной смерти, спасал от байских надсмотрщиков, страдая сам от их притеснений. Мухамед свой человек. Мы с ним окончательно решили бежать в Советский Союз от этой проклятой жизни. Хотите с нами? Не пожалеете!

— А как же с пограничниками? — ехидно улыбаясь, спросил Ахмет.

В голосе отца Брижит уловила эмоциональную уязвимость. Его волнение было чрезвычайно трогательным. Брижит согласилась. Согласие свое она сопроводила прелестной гримаской капризницы, уверенной, что ее всегда простят. Покончив с мытьем, она нежно расцеловала родителей. Она чувствовала, что произошло что-то необычное. Можно было подумать, что начиная с этой минуты они наконец-то будут счастливы. Отец сделал усилие, до сих пор казавшееся ему нечеловеческим, и поднялся с кресла, чтобы встать рядом с женой; стоя на крыльце, они вместе прощально махали руками. На обратном пути Брижит дала волю праздным и сладостным мыслям. Ей казалось – и это было восхитительной причудой, – что она внезапно открыла в себе дар продлевать жизнь своим родителям.

— Обойдем. Так сделаем, что и документики будут у нас самые настоящие. Жизнь станет райской. А главное — ты, Ахмет, найдешь себе красивую жену без калыма.

— Нет, с твоим Мухамедом я не пойду. Темная он личность, — высказал свои опасения Абдулла. — Если идти, то честно. Рассказать, что мы бедняки, что жизни нам нет от баев. Земли, хлеба, семьи нас лишили, шайтаны.

Перед вечером к баю проскочил черный лимузин. Мухамед уже знал, что это приехал сам шеф и что он будет требовать немедленного перехода советской границы. «Успел ли Карим сколотить компанию? Нашлись ли желающие пуститься в поиски лучшей жизни?» — размышлял Мухамед.

VII

— А вот и сам Карим! — обрадованно воскликнул Мухамед, увидев приближающегося батрака.

Карим был хмур. Он уселся на кошму, взял предложенную Мухамедом пиалу с чаем и сдавленным голосом сказал:

Было в ней что-то потрясающе эротическое. Брижит мыла окна как никто другой. Испытав волнение при виде родителей, окутанных дымкой счастья, она признала странность происшедшего. После извращенца-мужа, после его друзей, возжелавших вновь ее увидеть за мытьем окон, это был уже третий случай, когда упомянутое мытье вызывало у людей удовольствие, близкое к чувственному наслаждению. У отца был точь-в-точь такой же взгляд, как у Гектора. Она испытала неловкость, немедленно изгнанную: бессознательно она чувствовала, что лишь она одна ответственна за вызываемый ею мимолетный восторг. Каждый человек наверняка обладает сказочным эротическим потенциалом, однако редки те, кто способен его обнаружить. После никчемного отрочества и первых лет девичества, когда она считала, что не способна понравиться мужчине, она превратилась в некую чувственную потенцию. Постепенно возбуждение возрастало. Все находило объяснение. Прохожие оглядывались на нее, она подскакивала. И тотчас замирала на месте. Возможно, ее принимали за сумасшедшую.

— Хоть ты и друг мне, Мухамед, но тебя мы не берем. Товарищи не хотят, говорят — мало знаем. Я говорю тебе это потому, что ты всегда помогал Кариму.

— Ничего, Карим, время покажет, что я свой человек! — зло выпалил Мухамед. — А теперь давай отужинаем вместе.



Проводив Карима, Мухамед окольными путями отправился к шефу.

— Господин шеф, — обратился Мухамед. — Бедняки подозревают, что я с чужого поля ягода. Придется где-нибудь вступиться за бедняков. Вот тогда я был бы для них своим человеком.

— Да, у вас стоящая мысль, — сказал шеф, — действительно, мы так и сделаем. Кстати, завтра бай будет выдавать батракам деньги.

В этот день Гектор не пожелал предаться послеобеденному отдыху. Он тщетно пытался найти какое-нибудь оригинальное занятие. К счастью, вернулась Брижит, крича: «Я невероятно эротична! Это моя вина!» В качестве хозяина дома Гектор принял на себя ответственность за ситуацию. Он погладил жену по голове. Ее следовало немедленно успокоить, ведь он же угадал у нее начатки истерии. Правда, все было как-то невнятно; мысли путались в мозгу, она пыталась объяснить мужу, что никакого срыва у него не было. С самого момента их встречи он больше, как и надеялся, не страдал коллекционитом. Он попытался ее усадить и принес стакан с выдержанным бурбоном, но ничего не помогало: она трясла его за плечи, повторяя: «Неужели ты не понимаешь?» Он обеспокоенно качал головой. Она-то наконец все поняла (таковы женщины), а вот ему еще требовалось некоторое время, чтобы понять (таковы мужчины).

На другой день во дворе, огороженном трехметровым дувалом, стояла толпа бедняков, голодных и оборванных. Казначей бая подъехал на коне в сопровождении полицейских и надсмотрщиков.

— Абдулла! — позвал казначей, приготовив деньги.



Абдулла протиснулся вперед.

— На, получай, — и байский холоп презрительно бросил ему две монеты.

— Это за все три месяца? — грозно спросил Абдулла.

Стало быть, никакого срыва у Гектора не было. Встретив Брижит (уникальное женское тело), он излечился от коллекционита. Однако, и в этом-то гнездилась романтическая странность ситуации, он повстречал единственную женщину, обладавшую поразительным эротическим потенциалом во время мытья окон. И, желая любой ценой пережить вновь эти заветные мгновения, дойдя даже до того, чтобы заснять их на пленку, он решил, что вновь и неизлечимо болен, в то время как никогда еще он не был до подобной степени таким же, как другие.

— Заработал ты больше, — спокойно отвечал казначей. — Но своих трех сыновей и жену ты похоронил на его земле. Думаешь ли рассчитываться за нее?

— Свою семью я похоронил на бесплодной земле.



— Все равно принадлежит она баю, а не тебе. Так что бери и проваливай, — и казначей ткнул Абдуллу в грудь.

Не сдержался Абдулла, бросился на казначея. Но тут как коршуны налетели полицейские, схватили батрака.

Все оцепенели.

Нельзя любить что-то до безумия и при этом собирать другие предметы – Гектор был всегда в этом убежден. Он был теперь спокойным человеком, которому только что сообщили, причем именно в тот день, когда он решил отказаться от сиесты, что он уже не болен. Отныне Брижит никогда больше не будет мыть окна, надо уметь воздерживаться. Чета изучила все возможности, и спустя полгода Брижит уже не мыла окна, потакая желаниям мужа (они использовали американскую методику, состоявшую в том, чтобы постепенно увеличивать интервалы между мытьем окон (американцы бесподобно владеют искусством считать американской любую очевидную методику)). Брижит случалось иной раз вымыть окна, не говоря об этом Гектору, ради собственного удовольствия, просто так, вроде мастурбации. В такие дни, возвращаясь домой, он чувствовал, что окна вымыты; прежние рефлексы. Он старался не думать об этом, что не всегда было легко. Периодически наша сплоченная пара сталкивалась с первыми признаками срыва и грациозно ликвидировала эти признаки.

— Что же вы смотрите, как нашего брата избивают! Бей шакалов! — крикнул Мухамед и бросился на полицейских. Его тоже схватили.

Толпа попыталась защитить Абдуллу и Мухамеда, но силы были неравны. Полиция и надсмотрщики избивали бедняков резиновыми дубинками, топтали лошадьми.



Абдуллу и Мухамеда отвезли в полицейский участок. Потом Мухамед устроил побег.

— Бежим в Советский Союз, — предложил Мухамед.

Теперь все было в прошлом.

Через два часа были разысканы Ахмет и Карим. Они сидели возле арыка, мочили тряпки и прикладывали их к синякам. Им тоже попало от полицейских.

— Абдулла! Мухамед! — радостно воскликнул Карим и бросился их обнимать.



* * *

Пограничники были свидетелями происшедшего по ту сторону границы. Солдаты долго обсуждали виденное, возмущались произволом полицейских.

Брижит и Гектор были стабильной парой, устоявшей перед ужасными испытаниями. Они были красивы (во всяком случае, друг другу они нравились), сравнительно богаты, у них больше не было серьезных психологических проблем (оставались там и сям пара-тройка мелких фобий, но на сюжет книги они явно не тянули), и к тому же они недавно перекрасили стены в своей квартире. Так что задумка, уже неоднократно, хотя и смутно упоминавшаяся и реализация которой все время откладывалась на потом, вновь всплыла в их сознании, и на сей раз момент был подходящий: завести ребенка. Выражение это выглядело тяжелым, даже устрашающим. Это называлось плодом любви. Чтобы завести ребенка, необходимо было сначала предаться любви. Брижит вычислила подходящие дни и объяснила Гектору, что продолжением рода лучше всего заниматься по четвергам. Этот день ему всегда нравился. Он как следует отдохнул в среду и в назначенный день проявил себя с самой лучшей стороны.

— Вот глядишь на другую сторону и словно видишь прошедший век. Сотни лет назад батраки так же вот обрабатывали землю, и притом чужую, — говорил Ященко своему другу рядовому Плыско. — Да и колотили их примерно так же.

— Пожалуй, — заметил Плыско, — только колотят их теперь сильнее.



— Рядовые Ященко и Плыско в наряд! — объявил дежурный по заставе.

Гектор никогда еще не был так горд собою, как в тот день, когда выяснилось, что усилия его не пропали даром. Новость была должным образом отпразднована, и Брижит собралась потихонечку толстеть. Ей хотелось клубники; ее тошнило. Гектор клубнику не любил, и потому его тоже тошнило. Будущие родители размышляли о будущем своего ребенка, о его блестящих успехах в учебе и о слабых наркотиках, которые они ему, быть может, позволят курить. На седьмом месяце Брижит действительно очень растолстела. У нее даже спрашивали, не собирается ли она родить целую футбольную команду (люди часто бывают на редкость остроумными). Супруги почти не выходили из дому. Гектор занимался покупками и, проходя по аллеям супермаркета, даже не думал о коллекциях. Его ребенок, только ребенок занимал его мысли. Они решили не узнавать заранее пол младенца. Чтобы это стало сюрпризом. Гектор панически боялся всего, что было связано с биологией; он не ходил с женой на эхографию.

Через несколько минут они покинули заставу.

И было маловероятно, чтобы он присутствовал при родах.

Ночь была тихая и темная. Впереди шел рядовой Ященко.

Он хорошо помнит свою первую ночь в наряде. Тогда каждый кустик казался нарушителем, то и дело, попадались кочки, и обязательно спотыкался, вызывая недовольство старшего. Трудной была первая ночь в дозоре. Глаза слипались, клонило ко сну.

Однако в самый день события она умолила его остаться рядом с ней в родильной палате. Весь в поту, с совершенно анархическим сердцебиением, он отважно превозмог свой страх. Жена могла им гордиться, подумал он, впрочем, нет, это скорее он должен был гордиться ею… Брижит орала, раздвинув ноги. Вот какое оно, стало быть, чудо жизни. Акушерка объявила, что матка наполовину открылась; это означало, что с другой половиной еще предстояло повозиться.



Нелегкое дело — служба, да еще на границе. И не сразу Ященко освоил ее. Поэтому ему особенно было приятно, когда начальник заставы, пожимая руку, сказал:



— Теперь и вас, товарищ Ященко, можно считать опытным пограничником, поздравляю.

Рядовой Плыско, который направлялся сейчас с ним в наряд, — солдат молодой, новичок.

…Еле слышный треск в бурьяне уловило ухо Ященко. Он так и замер на месте. Прислушался — треск повторился. Через равные промежутки времени с тем же глухим хрустом ломались стебли бурьяна.

Итак, она открывалась миллиметр за миллиметром; каждое человеческое существо, прибывая на Землю, становилось звездой. Каждый из нас был событием, причем счастливым событием. Ребенок наслаждался последними мгновениями великого блаженства, и правильно делал, ибо было крайне маловероятно, что ему суждено еще когда-нибудь испытать подобные ощущения; разве что окунуться нагишом в ледяную воду, предварительно выкушав три литра ирландского виски. Гектор вышел в коридор. Там были все: его мать, родители Брижит, Жерар, Эрнест с семьей, Марсель и Лоранс… Роддом принимал всех действующих лиц одной жизни. Гектора пытались поддержать, ему говорили, что
отцы – это нынешние искатели приключений.Ему нравилось это изречение; он задавался вопросом, какому кретину могла прийти в голову такая глупость, но его оно устраивало. Со своей трехнедельной бородой он и впрямь выглядел искателем приключений (он не мог побриться, поскольку из солидарности с Брижит он заранее собрал свой чемодан, чтобы сопровождать ее в больницу в день родов, и положил туда бритву). Он поблагодарил всех за то, что пришли, и пообещал сообщить, как только будут новости. Вот уж поистине настоящий мужчина, на которого можно рассчитывать в серьезных ситуациях. Ему предстояло сейчас стать отцом, и он чувствовал, что эта роль ему по плечу.

— Нарушители!

По звуку Ященко определил, где они находятся, и сообщил об этом рядовому Плыско. Пограничники выдвинулись к предполагаемому месту встречи с нарушителями и стали поджидать. Вот на фоне тусклого неба показались два силуэта. Ященко подпустил их поближе и включил фонарь. Яркий свет ослепил людей.



— Стой! Руки вверх! — властно крикнул Ященко.

Нарушители подняли руки, но не остановились. Они двигались теперь прямо на пограничный наряд. В нескольких шагах от Ященко оба упали на колени.

Брижит кричала, поэтому ей вкатили еще обезболивающего. Гектор вновь был рядом с нею и выглядел уверенно. Он находил в своей жене красоту, свойственную женщинам, которые рожают. Она тужилась все сильнее и сильнее. Акушерка срезала прядку волос у младенца, чью липкую головку уже можно было разглядеть. Гектор с таким волнением уставился на эту прядку… И какой бы мимолетной ни была эта мысль, она все же пронеслась у него в мозгу: он вспомнил коллекцию Марселя. То был рефлекс из прежней жизни, который был неподвластен его контролю: хотя сам он больше ничего не коллекционировал, он очень часто думал о коллекциях. Короче, все промелькнуло в долю секунды, но он все же успел подумать: если там девочка, эта прядка стала бы жемчужиной Марселевой коллекции… И тотчас же вновь сосредоточился на продвижении своего младенца; такое умненькое дитя, оно уже было вполне готово к выходу на свет. Вторая акушерка давила Брижит на живот, помогая ребенку выбраться. Головка наконец вышла почти целиком; она напоминала конус. Гектор еще толком и не видел свое чадо, но оно уже казалось ему воплощенной благодатью.

Странное поведение задержанных вызвало у пограничника чувство тревоги.

«А что, если это только приманка?» — подумал он.



И словно подтверждая его сомнение, в стороне послышался новый шорох.

— Ракету! — скомандовал Ященко.

Ракета осветила еще двух нарушителей, которые с опозданием упали на землю. Приказав Плыско охранять задержанных, Ященко поспешил к тому месту, где притаились остальные.

Сопровождаемый криками роженицы и акушерок, ребенок выбрался и тоже закричал… Его положили на живот матери… Это была девочка! Гектор разразился самыми прекрасными слезами в своей жизни. Он на мгновение выбежал в коридор, чтобы прокричать: «Девочка!»

Здесь-то и находился Мухамед. Доставленный на заставу, он вынужден был признаться, что шел по заданию иностранной агентуры. Так благодаря бдительности советских пограничников был сорван хитроумный замысел врагов.

Вернувшись в палату, он уставился на это чудо, вопившее на руках у матери. Моя дочь, моя дочь, – Гектор не мог думать ни о чем другом. У него появилось потомство. Она была живая, его дочь, живая и единственная в мире. Он читал в специальной литературе, что младенца оставляют на теле матери на несколько минут, прежде чем унести для первого в его жизни купания. Однако эта сцена почему-то продлилась не больше полминуты. Вторая акушерка унесла его дочь, даже не позвав его за собой. В литературе говорилось, что именно отец, если он присутствует, должен в первый раз купать младенца. А тут ничего подобного. На него даже не взглянули… Он вообще едва успел разглядеть свою дочь. Он по-прежнему держал жену за руку, и вдруг Брижит сильно и с криком сжала его руку. Было такое ощущение, словно пленку прокрутили назад.

Олег Смирнов



ПОЛКОВНИК

Да, сейчас он полковник. А когда-то я знавал его старшим лейтенантом — стройным, голубоглазым, с ямочкой на подбородке, с волнистыми русыми волосами.

Когда мне назвали фамилию полковника, память сработала безотказно: не тот ли Федорина, с которым служили на забайкальской границе вскоре после Отечественной войны? Оказалось, тот самый.

В коридоре члены семьи радостно лобызали друг друга. Девочка, девочка, – хором повторяли родственники. Гектор, однако, не ошибся: пленку прокрутили назад. Мозг его был затуманен, и Гектор не мог пока с точностью определить, что же произошло. Брижит, которая была на грани полного изнеможения, опиралась на плечо новой медсестры; ей требовались силы и решимость. Она чуть не расплющила руку Гектора. Наконец Гектор сумел ясно сформулировать очевидность: близнецы! Она ничего ему не говорила, но была, оказывается, беременна не одним ребенком, а двумя! Он чуть не свалился в обморок, и акушерка посоветовала ему присесть. Его волнение смущало всех. Сидя, он пронаблюдал за рождением своего второго ребенка. На сей раз это был мальчик! Гектор поцеловал жену, и, как и в первый раз, ребенка положили на живот матери.

И вот я прилетел в пограничный городок, окруженный барханными песками, пожимаю крепкую, энергичную руку Петра Алексеевича Федорины. Я не ошибся: и стройность сохранилась, и глаза голубые, и ямка на подбородке, и волосы волнистые, только не русые, а седые. Что ж, за двадцать лет вполне можно поседеть…

– Ты же мне ничего не сказала… – пробормотал Гектор.

Как сложилась военная биография Федорины? Подробно о ней говорить не буду. Ограничусь информацией. Но она в какой-то степени поможет прорисоваться сегодняшнему дню Петра Алексеевича.

У черниговских крестьян Вассы Симоновны и Алексея Ильича родились три дочери — Ольга, Анастасия, Софья и сын Петр. Батька полушутя говорил: «Ну, Петро, будешь защитником для сестер. На роду тебе это написано, ты же мужик»…

– Да, милый, это был сюрприз.

Получилось так, что Петр стал защитником не только своих сестер. В тысяча девятьсот тридцать девятом году он окончил среднюю школу с аттестатом отличника и поступил в Днепропетровский институт инженеров железнодорожного транспорта. Проучился сентябрь, в октябре призвали в погранвойска, в Казахстан.

В тех местах колобродили ветры с Тарбагатайского хребта и с реки Черный Иртыш, лепил снег, леденели морозы. Но еще суровей и трудней было на заставе, куда попал после учебного пункта. Участок горный, с тяжелыми дорогами, с зимними заносами, и вчерашнему студенту доставалось. Однако он был упрям и самолюбив, молоденький красноармеец кавалерийской заставы.

Гектор бросился в коридор с криком: «Мальчик! Мальчик!»

Как грамотного, толкового пограничника, активного комсомольца, его выдвинули заместителем политрука заставы. И поскольку политрук долго отсутствовал, девятнадцатилетний Петр сделался правой рукой начальника.

Сорок первый год застал Федорину секретарем бюро ВЛКСМ части, а начало Отечественной войны — на операционном столе. Можно представить себе его настроение: на страну напали фантасты, на западной границе шли кровопролитные бои, из отряда уезжали на фронт, а тут — болезнь. Но как только вылечился, написал рапорт. Вместо фронта его послали на сборы в Алма-Ату, затем в Саратовское военно-политическое училище НКВД.

Это новое сообщение повергло всех в изумление, особенно Жерара, со всех сторон анализировавшего это безумное уравнение: «Так все же мальчик или девочка?… Должно быть что-то одно… Нельзя быть одновременно и мальчиком, и девочкой… То есть такое тоже иногда случается… Но не в детском же возрасте… Или тогда уж…» И он попросил у проходившей мимо медсестры аспирину.

Из училища вернулся лейтенантом туда же, в отряд. Был замполитом на заставе, парторгом комендатуры, инструктором политотдела округа по комсомольской работе. Перед самым концом войны его перевели в Забайкалье. Затем — Военно-политическая академия имени Ленина. Окончил её и поехал снова на границу. Четырнадцать лет здесь, в сыпучих песках, где отнюдь не легче, чем было в отрогах Тарбагатайского хребта. Четырнадцать лет беспрерывной службы: сожженная солнцем пустыня, зной, змеи и москиты, тревоги, хлопоты, бессонные ночи. Федорину называют ветераном здешних мест, и это справедливо: немного найдется офицеров, столько прослуживших на среднеазиатской границе.

В преддверии зимы с Аму-Дарьи сквозит пронизывающая сырость. Река раздольная, могучая, с волной, а на участке отряда бесплодные пески, такыры, редкие колодцы с солоноватой водой. Серое небо, серая река, серые барханы и солончаки вокруг древнего городка.



Некогда пролегали через него караванные торговые пути. Но потом появились более удобные, и торговая жизнь здесь замерла. А пограничная, пожалуй, никогда не утихала. И сейчас на улицах городка часто встречаешь людей в зеленых фуражках.

Я прилетел сюда утром, но еще раньше, на рассвете, начальник отряда уехал из городка. Куда? На мой вопрос оперативный дежурный отвечает: на границу, возвратится лишь в полночь.

Опьянев от счастья, молодой отец пребывал на седьмом небе, в то время как молодая мать была почти в отключке; оба находились где-то не здесь. Гектор хотел было пойти за сыном в палату, где купали младенцев, однако акушерка и на этот раз унесла ребенка сама. Чуть отдышавшись, Брижит призналась Гектору:

А утром, как всегда, без пяти девять, полковник Федорина принял рапорт дежурного…

В кабинете было и тепло — у округлой, затянутой в железный кожух, похожей на домну печки, и прохладно — у окна, за которым все то же: серое небо, голые ветки, дождь, ветер. Федорина включил электрический свет, и его черты от этого как-то сгладились, лицо помолодело, волосы приобрели желтоватый оттенок.

– Я еще не все тебе сказала…

Петр Алексеевич словно заметил мой взгляд и провел ладонью по голове, не отрываясь от чтения. Их, служебных бумаг, в раскрытой папке ворох. Он что-то подчеркивал в них, что нужно взять на заметку — заносил в рабочую тетрадь. То и дело в дверь стучались, заходили офицеры штаба и политотдела, докладывали, получали указания.

Полковник говорил мне: «Прошу прощения, я скоро освобожусь, побеседуем». Однако и документов, и посетителей было много. И он не успел освободиться, как вошли оперативный дежурный и майор, исполняющий обязанности начальника штаба: на участке одной из застав нарушена государственная граница. Федорина выслушал спокойно, но поперечные морщины над переносьем обозначились резче.

– Что?!

Пока в кабинете собирались вызванные полковником офицеры отряда, он связался по телефону с заставой. Начальник заставы передал уточненные данные о нарушении, о принятых мерах: граница перекрыта, след прорабатывается, выбрасывается поисковая группа. Федорина задавал сжатые, энергичные вопросы — кто прорабатывает след, состав нарядов, перекрывающих границу, время выброски поисковой группы, как взаимодействуют с соседней заставой, — кое-что записывал. Приказав докладывать ему о любых изменениях обстановки, положил телефонную трубку, задумался.

– Там тройня-я-а-а!

— Ваше мнение, товарищи…

С чем-то Федорина согласился, с чем-то нет. Встал, подошел к большой настенной карте, отыскал точку, где были обнаружены следы, ведущие в наш тыл. Да что карта! Он мог закрыть глаза и представить участок этой заставы, где езжено и хожено за четырнадцать лет…

Вернулся к столу. Сел. Опять задумался. И сказал:

Начавшиеся схватки урезали слово, превратив его в вопль. И Брижит принялась тужиться, расходуя последние остатки сил. Она была исключительной женщиной: три ребенка в один присест! Гектор смотрел на нее словно на инопланетянку. Он любил ее высшей любовью. Она отважно произвела на свет вторую девочку и с облегчением разрыдалась. Малютку унесли вслед за ее старшим братом и старшей сестрой для медицинской проверки, и спустя несколько минут акушерка объявила, что все три младенца чувствуют себя превосходно. И добавила, что ей редко случалось видеть рождение тройни, которое проходило бы с такой легкостью.

— Итак, для руководства поиском направим товарищей. — И он назвал фамилии офицеров.

Спустя пять часов после обнаружения следов на КСП нарушитель был задержан. Началось выяснение его личности, мотивов и обстоятельств перехода границы, а полковник, не теряя из виду это чрезвычайное, главное на сегодня дело, принялся за текущие.

Всех троих уложили рядышком; они казались одинаковыми, словно предметы одной коллекции. Гектор никак не мог осознать, что является родителем этих трех маленьких людей. Он поцеловал жену, вложив в этот поцелуй все мужество, в котором они нуждались.
Отцы – это нынешние искатели приключений, – снова вспомнилось ему. Оказавшись разом отцом трех детей, он заслуживал по меньшей мере звания героя.

Уплотненный, насыщенный рабочий день заканчивается в семнадцать ноль-ноль. У Федорины он растягивается: еще час полковник принимает по личным вопросам, с восемнадцати он на партсобрании, с двадцати — в клубе части, на встрече гарнизона с пограничниками, участниками юбилейного октябрьского парада на Красной площади в Москве. Вечер закончился, клуб опустел, а Федорина советуется с начальником политотдела, прикидывает, как лучше спланировать поездки участников парада по заставам, чтобы они везде выступили.

И так каждый рабочий день. Это если в управлении отряда. А если на границе — тоже напряженный, с полной отдачей труд. Ну, а в воскресенье? Они бывают разными, воскресенья. Такими, например.



…О том, что гарнизон отряда воскресным утром будет поднят по команде «В ружье!», мне было известно заранее: мы жили с представителями округа в гостинице. Обсуждались детали этой ответственной проверки боеготовности пограничников. Федорина не думал, что звонок дежурного разбудит его в пять ноль-ноль.

Когда Петр Алексеевич вошел в здание штаба, он увидел представителей из округа — полковника и двух подполковников, поздоровался. Приезжий полковник подал ему какую-то бумагу, Федорина пробежал ее, кивнул. Он был вежлив, невозмутим.


Ноябрь 2002 – август 2003


В штабе — хлопанье дверей, во дворе — отрывистые команды, топот сапог, урчание моторов, лучи карманных фонариков, рассекающие темноту. Петр Алексеевич посмотрел на часы. Наконец подразделения построены на плацу. Федорина с представителями округа сел в газик.

Колонна миновала городок, тихий, сонный, темный — окна светились лишь в домах, откуда были срочно вызваны в свой штаб пограничники, — свернула к стрельбищу. Перед стрельбищем, где надо было занять исходный рубеж, представители округа остановили ее. Сыграли отбой. Они были вроде бы довольны, Федорина же хмурился. Конечно, времени на сборы и бросок затратили не больше положенного, да не обошлось без накладок: одного офицера и одного старшину-сверхсрочника посыльные не нашли, забарахлил мотор у санитарной машины.


Уарзазате – Касабланка


В такие минуты, чувствуя, что недоработано, Федорина способен рассердиться. А лекарство от дурного настроения единственное — труд. И полковник, возвратившись в штаб, не поехал досыпать, остался в кабинете. Было только семь утра, и мало кто в городке еще пробудился: когда ж отсыпаться, ежели не в воскресенье? Федорина намечал, что необходимо сделать и кому, чтобы гарнизон поднимался по команде «В ружье!» без сучка и задоринки; решал с полковником из округа кадровые вопросы; готовился к штабным занятиям с офицерами; набрасывал тезисы выступления перед членами добровольных дружин; сочинял письмо в райком и райисполком в защиту отрядного сада (еще бы, прекрасный сад, снабжает яблоками все заставы, а кое-кто размахнулся строить на его территории жилые дома, будто другого места нет!).

Кончилось воскресенье. Близился понедельник — рабочий день. Начало рабочей недели. Из недель складывается месяц. Из месяцев — год. Из годов — жизнь.

Практически невозможно поведать в очерке обо всей многотрудной и многогранной деятельности начальника отряда. Можно лишь выделить какие-то узловые моменты, характерные для сегодняшнего дня полковника. Я и попытаюсь это проделать. Тем паче, что Петр Алексеевич невольно подсказал мне их, рассуждая о том, что является наиболее существенным в работе начальника отряда.

Разумеется, вопрос вопросов — это люди, кадры. Нынче с ними работать гораздо сложнее, чем двадцать или десять лет назад: они грамотнее, образованнее, с широким политическим кругозором, но, разумеется, требовательность была и остается неизменной. Другое дело, в какую оболочку ее заключить. Можно — в грубую, бранчливую, можно — в спокойную, тактичную, культурную. Федорина может быть непреклонным и жестким, когда видит, что требуется принуждение.

Вот случай с капитаном Сайфулиным. Пограничный наряд обнаружил на контрольно-следовой полосе отпечатки автомобильных покрышек (впоследствии установили: машина геодезистов — потеряли ориентировку) и немедленно сообщил начальнику заставы. Следы машины? Откуда они взялись? А-а, там ведь ездил офицер из отряда, капитан Фроянченко. Сайфулин к нему: «Вы наследили на КСП?» — «Нет». — «Бросьте, больше некому». И как Фроянченко ни уверял, что не ездил через КСП, Сайфулин ему не поверил. «Принимайте меры», — подсказывал Фроянченко, начальник заставы отмахивался: что, мол, разыгрываешь, наследил и еще заставляешь меры принимать. Но лишь после указаний отряда Сайфулин перекрыл границу, однако прорабатывать след не торопился.

Начальник отряда сурово разговаривал с Сайфулиным. Тот ежился, возражал, в конце концов признал: да, притупилось чувство границы, допустил халатность.

Приказом по части Сайфулину объявили выговор.

Но дисциплинарные взыскания — крайняя мера. Чаще Федорина использует личные беседы. Час или полтора с глазу на глаз с седым, заслуженным командиром, пользующимся большим авторитетом, — штука действенная. Практикуется в отряде и своеобразная форма воспитания: провинившегося приглашают на собрание. Это не суд чести, это именно собрание с товарищеским разговором — товарищеским, но без скидок.

Младший лейтенант Пизюк энергичен, расторопен, работящ, и его вызвали на учебный пункт, доверили учебную заставу. Однажды в городе Пизюк нанес визит вежливости в… питейное заведение. Увы, визит закончился печально: опьянел, поднял шумок.

Чтоб Пизюк прочувствовал недостойность поступка и чтоб другим наука была, решили потолковать о нем на офицерском собрании. Сперва младший лейтенант держал себя уверенно, хотя и старался не глядеть в президиум, где сидел начальник отряда. Но слово взял майор Куц, за ним — полковник Лобастов, и голова Пизюка поникла. Вставали и говорили другие офицеры, зрелые и молодые, — с горечью, с гневом. Никто не выступил в защиту Пизюка, и это единодушие подействовало на младшего лейтенанта отрезвляюще. В конце собрания он попросил слова и, не отворачиваясь больше от президиума, сказал, что раскаивается в происшедшем, никогда не допустит подобного, не уронит чести офицера-пограничника, просит ему поверить.

— Поверим, — сказал полковник Федорина. — И проверим.

И в самом деле, не раз проверял: звонил начальнику заставы, справлялся о Пизюке. Тот отвечал: к нему претензий нет. Пизюк служит и ведет себя безупречно. Значит, держит обещание. Хорошо, если первый ошибочный шаг окажется и последним. Младший лейтенант в начале пути, и надо приучить его беречь доброе имя.

Пизюка приглашали на офицерское собрание осенью. Лейтенанта Гашаева — несколько раньше, летом. Повод был: зубной врач по должности, Гашаев ершился, вступал в пререкания с начальником медицинской службы старшим лейтенантом Акмамедовым, уклонялся от выполнения отдельных распоряжений.

Гашаев окончил институт — и сразу в армию, в отряде и вовсе недавно, гражданские замашки еще не выветрились, офицерские погоны еще не приобрели весомости. Но специалист дельный, этого не отнимешь. Да ведь и Акмамедов — способный врач, искусный хирург. Гашаев и заявляет: «Ты разбираешься в своей области, я — в своей». Акмамедов ему: «Я отвечаю за всю санитарную службу». — «Ну и отвечай. А кому и как лечить зубы, я лучше знаю». — «Безусловно. Однако ты будешь ездить на границу, особенно для профилактических осмотров». — «Нет, пускай ко мне приезжают с застав». — «Будешь!» — «Не буду!» Дискуссии отнюдь не научные…

С Гашаевым беседовали и начальник политотдела, и полковник Федорина — требовательно и внимательно, по-товарищески, с пониманием медицинской специфики, что ли. Руководители посоветовались меж собой: наказывать в дисциплинарном порядке или прибегнуть к офицерскому собранию?

На собрании выступило шесть человек, и опять мнение было единодушным. Хотя, естественно, тон обсуждения был иным, чем при разговоре о Пизюке. Гашаев, слушая товарищей, волновался. Сказал:

— Заверяю присутствующих: продумаю поведение, сделаю правильные выводы. Не хочу подводить коллектив, хочу быть достойным его членом. То, что меня покритиковали, пойдет мне на пользу…

После собрания Гашаев резко изменился — в лучшую сторону. Как-то Федорина зашел в зубной кабинет. Гашаев вытянулся:

— Здравия желаю, товарищ полковник.

— Здравствуйте, лейтенант. Как жизнь?

— Нормально, товарищ полковник.

— На заставах вас теперь знают в лицо?

— Так точно. Да и я там многих теперь знаю в лицо… А у вас, товарищ полковник, что, пломба выпала?

Федорина бросил взгляд на бормашину и шутливо сказал:

— Хотите отыграться за критику на собрании?

Гашаев шутки не принял, сказал серьезно:

— Товарищ полковник, пропесочили меня поделом. Собрание было уроком и ничего, кроме пользы, не принесло. И в общем-то, спасибо за это.

— Ну ладно, коли так. А пломба держится! — Федорина улыбнулся. Улыбнулся и Гашаев.

Петр Алексеевич говорит мне: