– Я спрашивала Уилла, каково это, больно ли ему. Он говорит, что нет. Думаю, ты просто отключаешься, как под наркозом.
Она ошеломленно замолчала на секунду, наконец осознав значение этой новой информации.
Мари-Жанна и Тони поднялись на четвертый этаж и вошли в палату Нино.
– Мне кажется, Уиллу сложно вспоминать события за несколько минут до обморока. Даже впоследствии он какое-то время разбитый и запутавшийся.
— Привет! — воскликнул сицилиец, увидев знакомые лица.
– Поэтому я и хочу узнать, кто-то еще видел этот инцидент? Может быть, твой отец?
— Познакомься с Мари-Жанной.
— Мы уже знакомы.
– Он был пьян. Он был в полной отключке. Он сам сказал об этом вчера вечером на встрече анонимных алкоголиков в Епископальной церкви Христа. Есть целая комната свидетелей. Но такие группы конфиденциальны. Никто не должен рассказывать того, что слышит на встречах. – Вайолет опустила взгляд на свой желтый браслет и увидела, что ее руки дрожат. Она чувствовала себя загнанной в ловушку – как и в ту ночь, когда оказалась в больнице.
Племянница Сириль узнала этот голос, вежливый и властный. Она слышала его в Центре и тут же вспомнила красивого брюнета, которому он принадлежал. Тони усадил ее на стул.
– Эй. – Николас мягко коснулся кончиками пальцев ее локтя. – Я верю тебе. Именно поэтому я здесь. Но пока у нас только твое слово против слова твоей мамы. Я просто хотел спросить, есть ли кто-то, кто может подтвердить твое.
— Мари-Жанна останется у нас до возвращения Сириль, — объяснил он.
– Роуз, – внезапно сказала Вайолет. – Я не уверена точно, но мне показалось – не знаю, – что она была там в тот вечер. Если ты планируешь с ней связаться, ты можешь спросить у нее.
— Отличная идея, — ответил Нино устало.
Николас кивнул.
— Как ты себя чувствуешь? — спросил Тони.
– Я спрошу у Роуз.
— Как человек, которого сбил мотоцикл.
Вайолет заметила сочувственный блеск в глазах Николаса и наконец-то поняла настоящую причину, по которой хотела выбраться из больницы и из родительского дома. За их пределами существовали честные, здравомыслящие, отзывчивые люди, которым было не все равно. Не все покупались на выдумки ее матери. Не все думали, что Вайолет быстро скатывается к участи бездомной, вопящей тарабарщину и грозящей кулаком в сторону тумана. Джозефина действительно опасна. Ее преступления не обходились без жертв. Ровно наоборот: она создавала жертв, обходясь без преступлений. Другие люди тоже это чувствовали – такие люди, как Николас, знающий, что доказательством может быть ощущение, которое она в нем вызывала.
Тони наклонился и запечатлел на его лбу поцелуй.
Закончив разговор с Николасом, Вайолет провела следующие сорок минут за ответом сестре. Она была готова подскочить и бежать, искать любой путь побега, даже включающий Роуз. К тому же, Николас напомнил ей, что Роуз спрашивала, есть ли у нее парень. Она снова и снова возвращалась к чувству, которое он ей дал, – теплому, непривычному, роскошному чувству, которое осталось с ней, тая, как украденная шоколадка в ее кармане.
Нет, нацарапала она карандашом с тем же именем, что у нее. У меня никогда официально не было парня, и, думаю, пройдет еще какое-то время, прежде чем он появится. Каково это? Ты стала счастливее? Ваша жизнь стала сложнее? Я не могу вообразить сожительство, не представляя тебя в черных подвязках за приготовлением курицы. Но, конечно, у мужчин есть чувства глубже, чем «аррргх, хочу еды и секса». Что же такое есть в этом Дэмиене, что ты сбежала, как героиня сказки братьев Гримм?
Немного подумав, она добавила:
— У меня есть хорошая новость и плохая.
Ты спрашиваешь про Уилла. Он определенно больше не маленький мальчик. И, вероятно, не такой уж невинный, спасибо маме. На самом деле, довольно жутко, что она обращается с ним так, будто он ее маленький муж. Иногда она называет его «жеребцом». Я даже видела, как она ущипнула Уилла за задницу. Если в ближайшее время ничего не изменится, уверена, скоро он составит мне здесь компанию. Может быть, его будут лечить от депрессии. Но более вероятно, что его упекут сюда за то, что он устроит пожар или придушит соседскую собаку.
— Начни с хорошей.
Ненавижу ли я наших родителей? Да, я ненавижу их. Не по типичным подростковым причинам. Я ненавижу их по зрелым причинам. Вполне обоснованным причинам. Мама не «сложная», она жестокая. Она не «своеобразная», она, черт возьми, психически больна. Пребывание здесь только укрепляет мою уверенность в этом.
— Полиция нашла владельца мотоцикла.
Уильям Херст
Нино бросил на него мрачный взгляд.
Мама не отозвалась, когда Уилл постучался к ней в ванную. Он нажал на ручку. Заперто.
— А плохая?
– Мама? – позвал он.
— Это Маньен.
Уилл вырос в семье, где женщин было больше, чем мужчин, и все же он плохо представлял себе, чем занимаются женщины, оставаясь наедине со своими лосьонами, розовыми бритвами и ватными шариками. Самым ярким его воспоминанием на эту тему были крики Вайолет, которой тогда было тринадцать, о том, что мама не разрешает ей брить ноги и пользоваться дезодорантом. По иронии судьбы, всего через несколько лет Вайолет полностью устраивали ее пушистые голени и запах пота.
Медбрат некоторое время молчал, «переваривая» информацию.
– Мам! – снова позвал Уилл, в этот раз громче. – Не хотел тебя беспокоить…
— Его арестовали?
– Вот и не беспокой! – ее тон был шутливым, но в смехе звучала сталь.
— Да.
Когда стало понятно, что она не откроет, Уилл поплелся по коридору в комнату Роуз.
Мари-Жанна заерзала на стуле.
Он не мог вспомнить, когда был там в последний раз. До исчезновения сестры эта маленькая комнатка с кроватью под балдахином и постерами с Холли Голайтли казалась взрослой и недосягаемой. Потом она словно стала зоной боевых действий: полиция разобрала бумажные фонарики Роуз и сняла все фотографии с бельевой веревки, на которую она повесила их прищепками.
— Рудольф Маньен?
— Ты его знаешь? — спросил Тони.
Теперь комната Роуз казалась куда более детской, чем запомнил Уилл. На одной из книжных полок до сих пор стояли плюшевые медведи. На видном месте висела лента герлскаутов.
— Да. Он ненавидит Сириль, и это взаимно.
Уилл искал улики, которые могли бы подкрепить его аргументы против Роуз. Что-то, что окончательно доказало бы, что она вернулась и следит за своей семьей, чтобы навредить им. Конечно, Роуз – это розовый макарун, а Вайолет – крекер с конопляными семенами, Роуз – это стразы, а Вайолет – небрежная бахрома, но, если копнуть чуть глубже, сестры Херст были, в сущности, одинаковыми. Насколько мог судить Уилл, обе они были больными на голову.
Нино попытался пошевелиться, но каждое движение причиняло ему боль.
Он порылся в проволочных ящиках. Ее бигуди на липучках, в точности как мамины, лежали вперемешку со средствами для выпрямления волос. Что это, кстати, за причуда? Зачем девчонкам обязательно выпрямлять волосы, прежде чем их накручивать? Уилл покопался в лаках для ногтей – около пятидесяти флакончиков розового цвета (если их оттенки и отличались, Уилл этого не заметил – все они выглядели розовыми). Бесчисленные кисточки, пудреницы, насадки для фена…
— Тони, ты проверял мою электронную почту? Есть новые письма?
Уилл перешел к комоду. Он уже почти забыл, как одевалась его сестра. Все, что оставалось в ящиках, было ярким, обтягивающим, как вторая кожа, с глубоким вырезом сзади, спереди, или и там, и там. И все же, на взгляд Уилла, в ящиках было негусто. Он не знал точно, сколько вещей забрала Роуз, когда сбежала, но едва ли она стала бы возвращаться тайком ради одежды.
— Нет, ничего.
Мари-Жанна снова поерзала на стуле.
Полиция тщательно обыскала ее рабочий стол – хотя Роуз не то чтобы оставила что-то действительно важное. Она сбежала со всеми электронными игрушками, которые купили ей родители в честь поступления в колледж: ноутбуком, флешками, внешним жестким диском, мобильным телефоном. Она оставила лишь несколько учебников. Когда Уилл пролистывал один из них, на ковер с узором из роз выпал сложенный лист бумаги. Это было весеннее расписание Роуз, которое она, скорее всего, распечатала для себя, пока не выучила наизусть. Названия предметов вроде АНГ393 и ГЛГ293 ни о чем не говорили Уиллу, но на всякий случай он засунул листок в карман своих брюк со скотчтерьерами.
— Боюсь, что она в опасности.
Он сел на кровать Роуз и снова раскрыл дневник. В этот раз он листал страницы медленнее, выискивая пикантные подробности, которые мог упустить. Ничего не обнаружив, он пролистнул страницы с конца.
— Нам не остается ничего другого, кроме как ждать, — сказал Нино. — Если мы понадобимся, Сириль свяжется с нами.
На секунду у него защемило сердце. На двадцать четвертой неделе Роуз возобновила свои записи.
Двадцать четвертая неделя, и я чувствую себя… побежденной. А еще – загнанной в ловушку и слишком уставшей, чтобы искать выход. Я думала, что уже пришла в себя… воспоминания о той гигантской прокладке уже не такие яркие. Я чувствую себя одураченной, но у меня не было другого выбора, если я хотела закончить учебу. Даже если бы я перевелась в муниципальный колледж и попыталась платить за учебу сама, мама просто отказалась бы подписывать мое заявление на финансовую помощь. Конечно, нет такого понятия, как принудительный аборт. Психолог спросила: «Тебя кто-нибудь принуждает к этому?» Если ты отвечаешь «Да», они просто выставляют тебя на улицу к протестующим против абортов. Я рассказала ей о проблемах с оплатой учебы. Она сказала, что финансовые затруднения – это главная причина, по которой женщины прерывают беременность, и вручила мне больничный халат.
Фетоцид, подумал Уилл. Существительное. Избавление от плода.
46
Уилл узнал, что такое аборт, посмотрев с Вайолет «Грязные танцы». Но он не мог себе представить, что Роуз имела что-то общее с Пенни, за исключением того, что обе постоянно носили лосины, а их ноги демонстрировали чудеса гибкости.
Страницы двадцать пятой и двадцать шестой недель были пусты. А затем, как гром среди ясного неба, на двадцать седьмой неделе новые записи запестрели заглавными буквами. Всегда прямой почерк приобрел наклон.
Дверь с глухим стуком закрылась, и Сириль поняла, что ее последняя надежда растаяла. Двое охранников заперли ее в прилегающем к вилле темном чулане площадью около четырех квадратных метров, с бетонными стенами. Из мебели здесь была только детская железная кровать, прикрепленная к полу.
Картинка на мамином столе – это ДОКАЗАТЕЛЬСТВО, ясное ДОКАЗАТЕЛЬСТВО того, что не имеет значения, что я делаю. ЛЮБОЙ мой выбор неправильный. Не потому, что мои действия неправильные, а потому, что в ее глазах я НЕПРАВИЛЬНАЯ. Я рассыпаюсь. Я не могу избавиться от прошлого, и мне нечего ждать от будущего теперь, когда этого ребенка больше нет. Я открыла свой ящик с носками и увидела пару маленьких розовых пинеток (моих? Вайолет?) сверху. Мама, эта злобная сука, уверяет, что «никогда их не видела». Я открыла свой ноутбук и увидела портфолио с портретами новорожденных на сайте какого-то фотографа. Прошлой ночью, когда я легла спать, моя подушка пахла детской присыпкой. Мне надо выбираться отсюда. Я больше не могу так жить.
Сириль усадили на тюфяк с запахом плесени и приковали наручниками к цепи, прикрепленной к изголовью кровати. Она рассматривала единственную на потолке лампочку.
«Как я до этого дошла? Что я наделала десять лет назад?»
Она подтянула колени к груди. Цепь зазвенела. Сириль сидела неподвижно и размышляла.
Звук проехавшего на улице мотоцикла заставил Уилла подскочить почти на метр. Все это было какой-то бессмыслицей. Уилл ни на секунду не позволил бы себе поверить Роуз. У матери Уилла были определенные ожидания, высокие стандарты, но она была учителем, а не мучителем. Джозефина была прекрасным примером человека из цитаты Марка Твена, которую она ему приводила: «По-настоящему великие люди заставляют тебя чувствовать, что ты тоже можешь быть великим».
«Я обречена».
Итог: Роуз ошибалась. Она злилась, сожалела о сделанном и выдумывала ерунду.
Тогда Рама Супачай подошел к Сириль, обследовавшей ребенка, и провел острием секатора по ее щеке.
Судя по всему, этот дневник объяснял, зачем Роуз стала бы возвращаться и делать пакости своей семье или красть вещи ее членов. Довольный своими детективными способностями и потрясенный своими находками, Уилл спустился вниз, чтобы выполнить ежевечерние ритуалы.
— Если вы полагаете, что можете разжалобить меня, то ошибаетесь, — заявил он. — В данный момент я не могу заняться вами, поскольку должен провести очередной этап своего исследования. Но обещаю, что уже завтра в моей лаборатории будет все необходимое для того, чтобы заставить вас заговорить. И вы скажете мне, где находится этот проклятый телефон и кто пытался предать нас.
То, что приходилось совершать их без мамы, наполняло его болезненным, растущим чувством тревоги. Можно ли ему было съесть десерт? Он отказал себе в нем просто на всякий случай. Разозлится ли Джозефина, если он посмотрит цифровую запись «Танцев со звездами» без нее? Чтобы обезопасить себя, он посмотрел реалити-шоу, в котором эксперт по поведению животных посещает дома их хозяев и отпускает саркастические комментарии вроде: «Да уж, обладание питбулем определенно придает вам мужественности» или «Тварь, которая в дикой природе питается жуками и растениями, выглядит как-то вяленько на диете из жареной картошки. Интересно, с чего бы?».
Сириль понимала, что ей не удастся смягчить его.
Когда подошло время сна, для Уилла наступил еще один мучительный раунд принятия решений. Должен ли он самостоятельно принять ванну? Была большая вероятность, что в процессе он учинит беспорядок, забудет сырое полотенце на полу или прольет воду, куда не надо.
«Если они узнают, где телефон, то найдут его владельца и убьют нас всех: его, Жюльена и меня».
Все кончено. Ей было тридцать девять лет, а жизнь уже подходила к концу. Сириль обхватила голову руками.
Уилл рискнул пропустить купание, но во всем остальном выполнил привычные процедуры неукоснительно. Крышечки с защитой от детей на баночках с его лекарствами поддались ему с первого раза. Он тщательно почистил зубы, втер детское масло в плечи и бедра и взволнованно прочитал несколько страниц «Ани из Зеленых Мезонинов».
«Никогда не думала, что это так закончится».
Почему мама его игнорировала? Она поступала так лишь в тех случаях, когда хотела дать ему время подумать о его плохом поведении.
А все из-за ее амнезии, этой потери памяти, не имевшей никакого отношения к патологии. В очередной раз она принялась прокручивать в голове сложившуюся ситуацию. Но на этот раз у нее было несколько новых частичек мозаики.
Она работала в Сент-Фелисите, когда там находился на лечении Жюльен Дома. Судя по документам, найденным Нино, и признанию Бенуа, она включила своего пациента в секретный протокол исследований мезератрола и эффективности его действия при серьезных психологических травмах. Эксперимент потерпел неудачу. Жюльен оказался в коме. Она была виновна в этом. В приступе гнева она ушла из Сент-Фе и отправилась с Бенуа на ежегодный конгресс. Они поругались. Она сбежала на несколько дней и изменила ему.
Один раз, когда ему было лет восемь, Джозефина не разговаривала с ним почти неделю. Они вместе ели яблоки, и, не подумав, Уилл в шутку сказал что-то в духе: «Мам, похоже, твои большие зубы могут откусывать просто гигантские куски». Она застыла и немедленно покинула комнату. С того момента она покидала комнату всякий раз, когда в нее заходил Уилл. Она говорила с ним за пределами их дома, но едва за ними закрывалась входная дверь, снова воцарялось ледяное молчание. Продуктовый магазин: они болтают. Дом: она молчит как камень. Поездка в машине: рот не закрывается. Дом: тишина. Уиллу понадобилось несколько дней, чтобы уловить закономерность, и к тому моменту он уже буквально обхватывал руками ее лодыжки. Он рыдал и умолял ее хоть как-то его заметить – хотя бы споткнуться об него.
«И тогда я познакомилась с Рамой Супачаем? И он рассказал мне о своих исследованиях? А я предложила себя в качестве подопытного кролика, чтобы стереть из памяти чувство вины и начать все сначала?»
Но теперь все было по-другому. Теперь у Уилла была эпилепсия. Теперь, если он оставался один, существовал риск, что у него случится припадок, он разобьет голову и истечет кровью до того, как его обнаружат. Несмотря на страшную усталость, он понял, что его глаза не желают закрываться и что ему не удается выбросить из головы события минувшего дня. Даже после наказания мама все еще злилась, что он провалил беседу с представителями социальной службы? Ему было слышно, как время от времени кто-то спускает в туалете воду, как работает телевизор в ее спальне. Что ж, по крайней мере, он знал, что она не поскользнулась, вылезая из ванны, – но все равно не мог избавиться от чувства, что потерял ее навсегда.
Она вздохнула, глотая слезы. Она была трусихой. Трусихой, предрасположенной к самоубийству. Что именно он с ней сделал? Как воздействовал на ее мозг? Сириль рассматривала пятна влаги на стенах, считала и пересчитывала их. Ее жизнь и ее личность разбились на тысячи осколков. Она больше не знала, кем является на самом деле. Она глазела на стену в поисках чего-нибудь, на чем можно было задержать взгляд.
Уилл вырвал тетрадный лист и написал маме длинное неопределенное письмо с извинениями. В нем говорилось, что она самый важный человек в его жизни. Просунув письмо под ее дверь, он вернулся в кровать.
На высоте около метра виднелись какие-то выступы и полосы, напоминавшие выстроенные в ряд спички. Она прищурилась, вытянула шею и поднялась с кровати, потянув за собой цепь, чтобы лучше видеть. Волосы на ее голове встали дыбом. Это были царапины, оставленные ногтями ребенка!
Уилл проснулся от душераздирающих рыданий матери, доносившихся из коридора наверху. Он откинул одеяло и уже готов был бежать к ней, когда услышал шаги и высокий голос отца. Уилл не мог сказать наверняка, ругались его родители, или Дуглас просто пытался успокоить Джозефину.
Сириль замерла, прислушиваясь. Скрипнула дверь, и в чулан вошли двое охранников, одетых в военную форму. На этот раз она смогла рассмотреть их. Один из них, толстый, с тупым взглядом, нес поднос, на котором стояла миска с лапшой и стакан с чаем. Второй был коренастым и полным сил, ему было не больше двадцати лет, и держался он за спиной напарника. Сириль прижалась к стене. Толстый охранник поставил поднос на тюфяк рядом с ней. От него просто разило потом. Он стоял совсем близко и как-то странно глядел на нее. Сириль, избегая его взгляда, смотрела прямо перед собой, постепенно отодвигаясь к изголовью кровати. Толстяк какое-то мгновение поколебался и протянул руку к ее волосам.
– Я прошу тебя, я прошу, хоть раз будь мужчиной! – умоляла она. – Я не могу брать на себя все. Это меньшее, что ты можешь сделать. Особенно после того, как ты столько времени был бог знает где, а твой телефон был выключен. И, заметь, я не требую объяснений и не спрашиваю, стоил ли того секс.
— Не трогайте меня! — воскликнула Сириль, побледнев.
Отец Уилла говорил тише, но Уилл различил, что он промямлил что-то о том, что Джозефина всегда подозревает его в изменах, потому что это именно то, как поступила бы она сама.
Второй охранник, не отходя от двери, что-то проворчал, но толстяк только пожал плечами. Сириль обнаружила, что ее лицо находится на уровне его пояса, и отвернулась, охваченная ужасом. Толстый охранник расстегнул штаны, схватил ее за волосы и силой уложил на кровать. В мозгу Сириль будто что-то взорвалось. Она готова была выть и кричать, но его рука зажимала ей рот. Второй рукой он сорвал с нее рубашку и теперь воевал с бюстгальтером. Сириль извивалась в надежде вырваться, но он уже повалился на нее. И тут она услышала чей-то голос. Толстяк выругался, приподнялся на локтях и, злясь, встал. Сириль едва успела набросить на себя рубашку, как молодой охранник уже был на ней. Он, как и толстяк, держал ее за волосы, а левой рукой гладил по щеке. Сириль с ужасом заметила, что он был беспалым.
— Видишь, что с тобой случится, если будешь молчать? И даже не думай о том, чтобы сбежать отсюда и добраться до виллы на лодке. Только дернешься — и ты покойница!
– Да что с тобой не так?! Правда, в чем твоя проблема? Ты думаешь, после выпивки тебе станет лучше, да, Дуглас? В этом дело? Так может, нам просто спуститься вниз? Я смешаю тебе мартини, и ты сможешь хорошенько поплакаться. И может быть, тогда ты откроешь уши и выслушаешь меня.
Сириль смотрела на него глазами, полными ужаса. Парень взглянул на ее губы и вдруг впился в них, просовывая язык между ее зубами. Сириль отбивалась, как могла, но охранник крепко прижимался к ее губам. Наконец он отпустил ее, встал и, повернувшись к напарнику, обратился к нему по-английски:
– Я не хочу пить, Джо. – Впервые за этот разговор голос отца звучал громко и твердо. – И я пытаюсь выслушать тебя. Расскажи мне еще раз, что случилось? И что именно ты хочешь, чтобы я сделал?
— Пойдем, жрать пора.
Уилл услышал, как за родителями закрылась дверь спальни. В его желудке горело.
* * *
Уилл не понял, прошло несколько минут или часов, прежде чем отец его разбудил. На прикроватной тумбочке горел уродливый клетчатый абажур. Дуглас, ссутулившись, сидел на полу, а на его коленях что-то лежало. Присмотревшись, Уилл понял, что это лист бумаги.
Дверь захлопнулась.
– Я знаю, что уже поздно, но нам действительно нужно это обсудить, приятель. – Дуглас развернул перед сыном бумагу, и Уилл узнал собственный почерк. Это было письмо с извинениями, которое он написал матери, прежде чем лечь спать.
Сириль задыхалась, сжимая в руке предмет, который второй охранник сунул ей в рот. Ключ…
– Ах, это, – сказал Уилл, борясь с зевотой. – Мама была расстроена из-за меня. Я хотел извиниться.
«Господи…»
– Ну, что ж, ты хотя бы понял, что надо извиниться. Но это один из тех случаев, когда слово «прости» не может автоматически все исправить.
Сириль, произнеся короткую молитву, сжала ключ в руке и осмотрела дверь. Ей это не приснилось: охранник сказал, что до виллы можно добраться на лодке и что они отправляются поесть. Это был ее шанс убежать. Теперь она знала, кому принадлежал мобильный телефон, найденный у Док Май.
Волна стыда прокатилась от его макушки по опустившимся плечам. Он почувствовал к самому себе отвращение, хотя по-прежнему не понимал почему.
Освободившись от наручников, Сириль бросилась к двери из прогнившего дерева. Она прислушалась: кроме ветра, завывавшего все сильнее и сильнее, снаружи не доносилось ни звука. Надвигался шторм. Сириль долго стояла, прижавшись к двери и прислушиваясь к малейшему подозрительному шуму. Никаких голосов. Она глубоко вздохнула и толкнула дверь. В этот момент налетел ветер, и дверь зашаталась. Сириль снова толкнула ее. Дверь не поддавалась. Закрыто! Охваченная паникой Сириль изо всех сил навалилась на нее. Ничего. Ее сердце бешено билось в груди. Она дрожала. Это был ее единственный и последний шанс. Она должна была выбраться отсюда!
– Уилл? Уилл. Не плачь. Все в порядке. Но нам нужно поговорить о том слове. О том, что оно значит, и о том, где ты его услышал.
— Выпустите меня!
Он что, говорил о разговоре с Флоресом? О наркотиках Вайолет? Его отец имел в виду слово «марихуана»? Насколько Уилл помнил, он даже не произносил его вслух. Он просто нарисовал это, как мог, на бумаге.
Сириль отскочила назад. Ее сердце готово было выскочить из груди. Вдруг дверь открылась, в комнату ворвался ветер, и Сириль различила в темноте силуэт Жюльена.
– Услышал от Вайолет, – ответил он отцу. – Я просто не вовремя вошел и увидел, как она прячет свою.
— Идем! Быстро!
При упоминании Вайолет отец внезапно изменился в лице. Оно отразило гамму чувств от замешательства до страха, пока не остановилось на покровительственном выражении, напоминавшем ярость папы-медведя.
Она вцепилась в его руку и выбралась из чулана. Небо было затянуто плотными тучами, крупные капли дождя, словно пули, барабанили по земле и песку. Жюльен и Сириль направились к морю, закрытому скалами и растительностью. На короткий миг луч заходящего солнца прорвался сквозь тучи и залил лицо Жюльена красноватым светом. Он посмотрел на Сириль и увидел измученную женщину с прилипшими ко лбу волосами, мертвенно-бледным лицом и глазами, полными слез. Молодой человек крепко прижал ее к себе.
– Не впутывай в это свою сестру. Это слово оскорбительно, особенно когда кто-то, у кого этого нет, говорит такое кому-то, у кого это есть. Это унизительно. Ты словно отнимаешь что-то у человека, когда говоришь ему это.
— Господи, спасибо, что ты жива! Что случилось? Что они с тобой сделали?
Уилл хотел ответить, что знает, что такое «унизительно». Словно прочитав его мысли, отец продолжил:
Сириль всматривалась в его взволнованное лицо, в серые глаза. Она чувствовала его тепло совсем рядом. Весь ее ужас трансформировался в огромное желание прижаться к Жюльену и утонуть в его объятиях.
– Я не должен был говорить тебе этого, парень. Не твои ли тесты показывают, что у тебя способности к языку и большой словарный запас? Ты очень умный мальчик, Уилл. Думаю, ты знаешь это. А я знаю, что общение дается тебе непросто.
— Меня допрашивали. Хотели знать, где телефон малышки с координатами. Один из охранников помог мне. Но дверь была заперта.
— Из-за ветра закрылась наружная щеколда. К счастью, я видел, как они прятали тебя в этом чулане. Потом я увидел, что они ушли.
Уилл сжал край одеяла в кулаке. Почему человек, никогда не интересовавшийся его проблемами, будит его посреди ночи и просит поскорее с ними разобраться?
— А ты, Жюльен? Как тебе удалось сбежать?
Он решил ответить саркастически, в духе Вайолет:
Молодой человек рассмеялся.
– Спасибо, папа. Хорошо поговорили. В следующий раз я не буду произносить слово «марихуана», пока сам ее не попробую.
— Шприцы! У меня были шприцы!
– Что? – Дуглас побледнел. В свете маленькой лампы были заметны усталые морщинки на его лбу. – Ты думаешь, я здесь, чтобы поговорить с тобой о слове «марихуана»?
Теперь они хохотали вдвоем. Сириль, вытирая глаза, смеялась и плакала одновременно. Потом оба замолчали и обменялись долгими взглядами. Слова стояли в горле Сириль, но она не могла произнести их. Жюльен заговорил первым:
— Нужно выбираться отсюда. Скоро нас начнут искать.
Уилл пожал плечами.
Сириль помрачнела.
— Нет…
– Уилл, мы говорим о слове «п***а». Во время занятия музыкой ты назвал так свою мать.
Дождь резко прекратился, как будто на небе закрыли кран.
У Уилла перехватило дыхание. Он невидяще смотрел на отца, мысленно проматывая перед глазами их урок. Он видел, как его неуклюжие пальцы тыкали в клавиши. Он видел Джозефину, лежащую на тахте, ее ступни массировали одна другую медленными, чувственными движениями.
— Почему?
Уилл даже мысленно не смел произносить слово, в котором обвинял его отец, но, может быть, он назвал маму как-то еще, а она не так услышала?
— Ученый, работающий здесь, Рама Супачай, проводит исследования на детях. Я должна знать, о чем идет речь.
– Уилл? – Теперь отец держал его за плечи. – Твоя мама сказала, что ты назвал ее п***ой. Я спрашиваю еще раз, ты называл свою маму… этим словом?
Жюльен нахмурился.
Уилл начал было кивать, но он на секунду опоздал.
— Вот, значит, что…
– Понятно, – сказал Дуглас, яростно сжав столбик кровати и поднимаясь на ноги. Дверная ручка ударилась о стену, когда он распахнул дверь спальни. На секунду Дуглас застыл на пороге, но на Уилла он так и не оглянулся. Вместо этого он рявкнул: – Ложись спать.
— Что?
Вайолет Херст
Вайолет отнесла адресованное Роуз письмо в приемную медсестре, и та немедленно протянула ей какой-то листок бумаги.
— Я осматривал окрестности, думая, как мы можем спастись, и заметил детей, которые шли в полном молчании. Я следил за ними. Они пришли в своего рода поселок, расположенный в бухте. И…
– Что это? Чек? – пошутила Вайолет, но дряблое лицо женщины даже не дрогнуло.
— И?
– Телефонное сообщение.
— Я… Они были там. Как тебе объяснить… Они входили и выходили из хижин, будто роботы. В полной тишине, без единого звука. Это такое гнетущее зрелище… Как будто школа зомби, понимаешь? Давай выберемся отсюда и предупредим полицию!
Вайолет развернула розовый листок и быстро поняла, что сообщение было записано потому, что было от органов опеки. Медсестра вписала имя Николаса в графу «Пропущен звонок от…», а также отметила галочкой поле «Пожалуйста, перезвоните». Почерк медсестры был агрессивно-каллиграфическим, что, возможно, было реакцией на годы наблюдения за высокомерной манерой врачей писать как курица лапой. В месте для заметок она вывела: «Просто чтобы ты знала: оба адреса липовые. Это офисы экспресс-доставки. Вероятно, Роуз завела в них почтовые ящики».
— Нет. Я должна увидеть, что он с ними делает. Я должна знать.
За сорок пять минут до ужина Вайолет сидела, положив голову на серый стол в комнате для посетителей, и ждала, когда отец закончит беседу с ее психотерапевтом. Вайолет развернула письма Роуз под яркой флуоресцентной лампой и снова их просмотрела. Роуз не могла не знать, что сестра предположит, что она пишет ей со своих настоящих адресов. Было нечестным с ее стороны выдавать почтовые ящики в офисах доставки за домашние адреса, надежно скрываясь в тени от последствий своих поступков и досягаемости Вайолет.
– Привет, – неожиданно раздалось над ней, когда она засовывала сложенные письма в голенище одолженных у Эди сапог.
— Почему?
– Привет, – отозвалась она, решив обойтись без объятий.
Сириль опустила глаза, подбирая слова.
Они уселись на стулья, и воцарилась зловещая подводная тишина.
— Десять лет назад… я стала объектом исследования наподобие того, что проводят здесь на детях. Это заставило меня позабыть определенный период жизни. И тебя в том числе…
– Ты пойдешь сегодня куда-нибудь на собрание? – спросила Вайолет, чтобы просто сказать хоть что-то.
– Постараюсь успеть к 7:30 в собор Иоанна Богослова.
Она глубоко вздохнула, отгоняя слезы.
– Самое забавное в этих собраниях, что люди говорят о них как о расписании сеансов в кино.
Жюльен погладил ее по щеке.
– Твой терапевт говорит, ты ходишь на них каждый день. – Как обычно, отец обращался к ней формально, почти как адвокат, – особенно в критические моменты. Вайолет было бы гораздо лучше, если бы он ругался и кричал.
— Не вини себя.
– Пять собраний за пять дней, – кивнула она.
Он любовался ее лицом, ее волосами.
– Ты находишь их полезными?
Сириль опустила голову, кусая губы.
— Я должна знать, что он сделал со мной. Иначе я никогда не смогу исправить это.
– Я ценю честность, которую люди демонстрируют на них, – многозначительно ответила она. – Твоя речь была по-настоящему честной. Но ее было сложнее оценить, потому что я почувствовала, что мне ты лгал. Я не знала, что ты стараешься… – она попыталась, чтобы последнее слово прозвучало без сарказма, – … вылечиться.
Жюльен кивнул.
– Нет, – отозвался он, – нет, я еще никому не говорил.
— Хорошо. Тогда пойдем посмотрим, что делает этот сумасшедший.
– Почему?
Сириль показалось, что он хочет что-то сказать, но колеблется.
– Похоже, у всех в этой семье есть секреты. Некоторые из твоих секретов стали известны на этой неделе.
— Знаешь, со мной снова случился приступ. Мне было так плохо… Я чуть было не поранил себя, но сделал так, как ты говорила. И мне удалось победить агрессию. Я выиграл. По крайней мере, в этот раз. Благодаря тебе. Это произошло впервые за долгие годы.
Это было ловкое, в духе Херстов, перекладывание вины, и Вайолет почувствовала, что ее лицо невольно напряглось.
Сириль сжала его руку.
– К тому же, – продолжил Дуглас, – я хотел, чтобы никто не саботировал мои усилия.
— Все будет хорошо… Все будет хорошо…
– Ты имеешь в виду, мама.
– Я имею в виду, никто.
– Но ты был, – Вайолет не смогла произнести выражение «в хлам», – пьян в тот вечер, когда привез меня сюда. И кто же саботировал тебя тогда?
47
– Послушай, Вайолет, люди ошибаются. В ту ночь я совершил промах, а не провал. Зависимость – это хроническое заболевание, и рецидивы неизбежны. Это непросто. Чтобы справиться с ним, я должен поставить трезвость превыше всего в своей жизни.
У Вайолет было не то настроение, чтобы выслушивать законсервированные клише пациентов реабилитационных центров.
Вилла Рамы Супачая представляла собой внушительное здание, стоявшее на бамбуковых сваях на черной скале южного острова. Окна оранжереи с деревцами бонсай выходили на пляж напротив песчаной отмели. Сириль и Жюльен, окутанные оранжевым сумеречным светом в преддверии бури, двигались вдоль стены виллы. На их лицах играли тени облаков, шаги заглушало завывание ветра. Когда оранжерея осталась позади, они, карабкаясь по скалам, повернули влево. С одной стороны от них было здание, с другой — бушующее море, швырявшееся ракушками.
– Вот, значит, как? Ты должен поставить трезвость превыше своих детей? Даже если один из них в больнице, а второй целыми днями торчит дома без друзей и ни с кем не общается? Мне кажется, ты давно уже ставишь себя на первое место. И насколько же ты на самом деле честен – если ты напился до отключки меньше чем за неделю до своей зажигательной речи?
Именно здесь, позади виллы, они обнаружили оштукатуренное здание, незаметное с пляжа. Своего рода ангар. Прячась за скалами, они подобрались ближе и внимательно осмотрели строение. Оно не было старым, но порядком пострадало от непогоды. Со стороны моря на крыше была оторвана полоска длиной около пятидесяти сантиметров. Дыру еще не заделали.
Руки Вайолет дрожали. Ей с трудом удавалось не повышать голос.
Через брешь в стене видна была обшивка.
– Я знаю, что я натворил. Я ничего не приукрашиваю. Мой спонсор, Керри…
Медная сетка.
– Керри. – Вайолет не уловила связи на том собрании. Последние несколько месяцев он часто отвечал на звонки Керри. Но ей казалось, что это женское имя. Кэрри.
Сириль прищурилась и подошла ближе, желая убедиться в своем предположении. Жюльен молча следовал за ней. Да, изнутри помещение было отделано металлом и непрозрачным стеклом. Где-то заработал генератор, и над крышей ангара поднялся столб дыма.
– Да, Керри. Он из нашего офиса в Стерлинг-Форест. Мы с ним анализировали, что я делаю и думаю перед тем, как выпить первую рюмку. Так я смогу лучше распознавать предупреждающие знаки и избегать новых промахов.
Сириль поняла, что это. Это была клетка Фарадея.
Внутреннее оснащение позволяло изолировать помещение от внешних электрических помех, в частности радиоволн. Что можно поместить в клетку Фарадея, будучи исследователем в области нейробиологии?
– Предупреждающие знаки? – Вайолет была в ярости. – Как тебе такой предупреждающий знак? Наша семья настолько несчастна, что моя сестра сбежала. Сбежала, потому что наша мать терроризировала ее. Хочешь еще один предупреждающий знак? Ты позволил всем думать, что я поранила моего брата, когда ты слишком набрался, чтобы помнить, как все произошло. А как тебе такой красный флаг? Органы опеки приезжали в наш дом, чтобы убедиться в благополучии моего брата – твоего сына!
— Могу поспорить, что здесь стоит магнитно-резонансный томограф, — прошептала Сириль на ухо Жюльену.
Глаза Дугласа налились кровью, в них горело возмущение. Он мотнул головой.
– Нет, не приезжали.
Любопытство взяло верх, и она подошла ближе. Они обогнули ангар. Приложив руку к стене, Сириль почувствовала вибрацию. Прибор работал полным ходом.
– Приезжали.
Она осмотрелась. В задней части ангара уходила вверх ржавая металлическая лестница. Сириль подумала, что она ведет, должно быть, к раздвижной двери, необходимой в подобного рода конструкциях, где требовался постоянный контроль.
Краска сошла с лица Дугласа, и какой-то миг он походил на статую из детской книжки Вайолет – крестьянин, обращенный в камень.
Она сделала знак Жюльену, что поднимается, взялась обеими руками за поручни лестницы и вскарабкалась по ней. Ее волосы развевались на ветру, в ушах звенело, за спиной были скалы и бушующее море. Жюльен поднялся следом.
– Когда? Когда приезжали из органов опеки?
Она не ошиблась: там действительно была раздвижная дверь — старая, закрытая на два ржавых замка. Жюльен, порывшись в карманах джинсов, достал монету в двадцать евроцентов и через несколько минут открыл ее.
– Я не знаю! Это ты был дома! Я-то была здесь. Я знаю об этом только потому, что парень из этой службы приезжал и сюда тоже.
Дуглас провел пальцами по своей жидкой щетине.
Они легли на крышу и через дыру посмотрели вниз. Сначала они увидели решетку, а затем, за металлическими прутьями, — сам аппарат. Роскошный, последнее достижение техники. Открытый магнитно-резонансный томограф в виде подковы, позволяющий оперировать с помощью визуализации, в реальном времени. Последний писк медицины. Сердце Сириль сжалось от боли. На операционном столе лежала маленькая девочка, подготовленная к операции. Ее волосы были смазаны клейкой жидкостью красного цвета.
– Что он хотел узнать?
Помещение было оснащено всем необходимым для современной операционной оборудованием. Пульт управления томографом, жидкокристаллические мониторы, установленные по бокам прибора, специальное освещение, стол с инструментами, манипуляционная тележка. Справа она заметила оборудование для анестезии, приборы наблюдения, дефибриллятор. В глубине комнаты, под прозрачным чехлом — магнетический стимулятор: такой же, какой использовали в Центре «Дюлак». Этот операционный зал был оснащен согласно последним достижениям науки.
– Почему сбежала Роуз, главным образом.
– Ты рассказала ему о Дэмиене?
В поле ее зрения появился мужчина, одетый в халат, шапочку и с хирургической маской на лице. Она без труда узнала его. Тайский исследователь расположился у головы девочки.
– Я рассказала ему то, что должна была рассказать с самого начала полиции. Я рассказала, что мама и Роуз ссорились, как бешеные кошки, из-за ее аборта.
Опущенные плечи Дугласа поникли еще больше.
– Не знал, что тебе это известно. Да, твоя мать волновалась, что такой ранний ребенок сломает Роуз жизнь. Джо не хотела, чтобы Роуз пожертвовала всем, ради чего она так долго трудилась.
Вайолет уже готова была уточнить, кто именно трудился – Роуз или их мать, но тут до нее дошел смысл его слов.
* * *
На руке у девочки был тонометр, к груди прикреплены электроды. Она вела себя спокойно. Из-за анксиолитика, принятого полчаса назад, она находилась в сознании, но пребывала в заторможенном состоянии. Месье заверил, что операция совершенно безболезненная, и это ее успокоило.
– Подожди, – сказала она, слушая странное эхо своего голоса в маленькой пустой комнате. – Ты думаешь, мама заставила Роуз сделать аборт?
— Хорошая моя, — начал доктор, улыбаясь за маской, — как я тебе уже объяснял, сначала мы возьмем точные пробы мозга. Я должен сделать так, чтобы твоя голова оказалась в этом приборе, который время от времени будет слегка сжимать ее.
– Заставила – это сильное слово. Она думала, что это правильный шаг.
Он нажал на кнопку пульта, включив расслабляющую музыку, и продезинфицировал кожу на лбу и затылке девочки.
– Мама истязала Роуз за то, что она сделала аборт. Она подсунула Роуз чудовищную фотографию мертвого ребенка. Я видела ее собственными глазами. Она назвала Роуз убийцей. Она сказала, что Роуз отправится в ад.
— Теперь я сделаю тебе два укола. Будет немного больно.
Врач ввел анестезирующее вещество, чтобы «усыпить» кожу, и использовал специальное кольцо для проведения стереотаксиса, которое он прикрепил в четырех точках на голове девочки: на висках и на затылке. Она закрыла глаза.
– Вайолет, я не говорю, что ты лжешь, но это просто бессмыслица. Зачем твоей матери мучить Роуз и до, и после аборта?
Супачай открыл на томографе программу сбора данных и запустил подготовительный этап. Аппарат загудел. В течение двадцати минут все шло без изменений. Малышка не двигалась, спокойно лежала с закрытыми глазами, прибор работал.
Благодаря отметкам на шкале, изображение ее мозга было запечатлено с точностью до сотой доли миллиметра. Когда техника завершила все подсчеты, на экране появилось трехмерное изображение мозга ребенка.
Глядя на Дугласа, Вайолет поняла, что он не отличает правду от лжи, реальность от выдумки. Он выглядел маленьким и растерянным, как мальчишка; пальто было слишком большим для его телосложения компьютерного гика. Вайолет вновь подумала о том, что сказал ей Николас: опасные люди выбивают тебя из равновесия и заставляют сомневаться в себе. Вайолет сочувствовала отцу в его растерянности – действительно сочувствовала, потому что начала понимать, отчего она почувствовала себя так хорошо, став тоньше скелета из кабинета биологии. Старые симптомы: скручивающая боль в животе, мигрени, учащенное сердцебиение, головокружение – такое, что все вокруг казалось стоящим под наклоном, – успокаивали ее, потому что обрели ясную причину: недостаток пищи. По сравнению с этим жизнь до голодания была агонией без логики, замешательством без какой-либо объяснимой причины.
Рама, сосредоточенный и молчаливый, запустил DVD-диск. На экране появилось около десятка фотографий девочки, сделанных до того, как она попала в Лигу: она сидела на высоком барном стуле, чрезмерно накрашенная, в розовом платье и в туфлях на высоких каблуках. На других фотографиях она была запечатлена с клиентами…
– Я знаю, какой может быть твоя мать. И я знаю, что у вас сейчас напряженные отношения. У вас получилось поговорить об этом, когда она приезжала к тебе?
— Теперь я попрошу тебя открыть глаза. И ты мне немного поможешь, хорошо?
– Ко мне? Мама сказала тебе, что приезжала ко мне? Она ни разу не навестила меня. Она даже не отвечает на звонки моего терапевта. Она лжет, папа, она это не контролирует. Что должно произойти, чтобы ты перестал ей верить? Неужели тебе даже в голову не пришло вступиться за меня? Помочь мне выбраться отсюда? Ты думаешь, что все вращается вокруг тебя! Тебя и твоей трезвости! Ты одержим собой точно так же, как она!
Девочка подняла веки.
Дуглас вскинул подбородок, стараясь защититься:
– Это несправедливо, Вайолет! Я стараюсь как лучше!