— Причины будущей вражды коренятся в нашем времени, — объяснил Чарльз, обведя гостиную широким кивком головы. — В наших силах не допустить того, что должно случиться, изменить будущее. По большому счету, это мы несем ответственность за судьбу Лондона. Но боюсь, даже если люди это осознают, они все равно не перестанут делать автоматы.

— Но это просто смешно, — запротестовал Фергюсон. — Будущее есть будущее. Его никто не может изменить.

— Будущее есть будущее… — в тон ему повторил Чарльз. — Неужели вы действительно так думаете? По-вашему, все, что должно с нами случиться, записано в специальной книжечке, которая выдается нам при рождении? — Чарльз обвел присутствующих пытливым взглядом, и Клер невольно поежилась. — По-моему, нет. Лично я убежден, что наши судьбы не предопределены. Мы сами день за днем пишем книгу нашей жизни, поступая так, а не иначе. И мы можем предотвратить грядущую бойню, если только захотим. Да только, мистер Фергюсон, ваша фабрика игрушек понесет большие убытки, если вы перестанете делать механических кукол.

Такого Фергюсон никак не ожидал: дерзкий мальчишка не только знал, кто он такой, но и назвал его виновником будущей войны. Фабрикант уставился на Чарльза, разинув рот, не столько разгневанный, сколько пораженный светской непринужденностью, с которой тот изрекал свои ядовитые сентенции. Клер пришла в восторг от того, как ловко Уинслоу обезопасил себя, обернув обличительные речи в форму изящной шутки. Фергюсон продолжал открывать и закрывать рот, остальные не знали, что и думать, а Чарльз улыбался как ни в чем не бывало. К счастью, фабрикант приметил знакомого и нашел предлог, чтобы покинуть поле боя. Отлучившись на минуту, он вернулся в сопровождении тщедушного и застенчивого молодого человека, легонько подтолкнул его к собеседникам и представил как Колина Гарретта, нового инспектора Скотленд-Ярда. Пока остальные знакомились с вновь прибывшим, Фергюсон гордо улыбался, словно коллекционер экзотических бабочек, демонстрирующий публике очередное приобретение. Похоже, он надеялся, что появление молодого инспектора заставит гостей забыть об эскападе Чарльза Уинслоу.

— Не ожидал увидеть вас здесь, мистер Гарретт. Кто бы мог подумать, что в полиции так хорошо платят.

— Отец оставил мне наследство, — виновато пробормотал инспектор.

— А я уж было подумал, что правительство командировало вас поддерживать общественный порядок в будущем. Что бы там ни творилось в этом двухтысячном году, спокойствие на улицах прежде всего, не так ли? Или ваша миссия не распространяется на будущее? В вашем ведении только современный Лондон? — продолжал мистер Фергюсон, наслаждаясь собственным остроумием. — Полномочия инспектора охватывают только пространство или время тоже? Скажите, Гарретт, вы имеете право арестовать преступника, учинившего злодеяние в Лондоне будущего?

Бедняга Гарретт растерянно мотал головой, не находясь с ответом. Возможно, у инспектора получилось бы поддержать светскую беседу, если бы в тот момент на него не обрушилась сметающая все на своем пути лавина красоты: отныне и навсегда его мысли были заняты девушкой по имени Люси Нельсон.

— Так что же, инспектор? — торопил Фергюсон.

Гарретт не мог отвести глаз от девушки, хотя понимал, что небогатому полицейскому инспектору, подверженному мучительным приступам застенчивости, способным разрушить самое лучшее начинание, не стоит и мечтать о такой красавице. Если бы он только знал, что не далее чем через три недели их уста сольются в поцелуе.

— Есть вопрос поинтереснее, мистер Фергюсон, — поспешил Чарльз прийти на помощь инспектору. — Если пришелец из будущего совершит преступление в настоящем, сможет ли полиция арестовать того, кто, если исходить из общепринятой хронологии, еще не родился?

Фергюсон даже не пытался скрыть раздражения от неуместного вмешательства Уинслоу.

— Что за сумасбродные идеи, мистер Уинслоу! — ответил он сердито. — Думать, что нас может посетить человек из будущего, просто смешно.

— А почему бы и нет? — удивился Чарльз. — Ведь мы собираемся отправиться в будущее, так отчего же путешественникам из будущего не посетить нашу эпоху, особенно если представить, как далеко их наука ушла от нашей?

— Да потому, что тогда они уже были бы здесь! — воскликнул Фергюсон, словно речь шла о совершенно очевидных вещах.

Чарльз рассмеялся:

— А почему вы решили, что их здесь нет? Возможно, они предпочитают сохранять инкогнито.

— Но это же абсурд! — На шее Фергюсона начала пульсировать жилка. — Зачем им скрываться, ведь они могли нам помочь, принести лекарства, поделиться изобретениями.

— Вероятно, они предпочитают помогать, не привлекая к себе внимания. А что, если Леонардо да Винчи создавал чертеж летательного аппарата под диктовку ученого из будущего? Или он сам был агентом из будущего, присланным в пятнадцатый век, чтобы способствовать прогрессу? Интересный вопрос, не правда ли? — произнес Чарльз, ловко передразнив Фергюсона. — Хотя у посланцев грядущего могут быть и другие цели, например предотвратить войну, которую нам вот-вот предстоит увидеть.

Фергюсон гневно тряхнул головой, словно Уинслоу только что заявил, что Христа распяли вниз головой.

— А что, если я один из них… — проговорил Чарльз, таинственно понизив голос. Он приблизился к собеседнику почти вплотную и, сунув руку в карман, добавил: — Что, если меня сюда прислал капитан Шеклтон собственной персоной, чтобы вонзить кинжал в брюхо Нейтана Фергюсона, владельца крупнейшей в Лондоне фабрики игрушек, дабы он прекратил делать автоматы?

Фергюсон отскочил в сторону, словно острие клинка и вправду было готово вонзиться ему в живот.

— Я делаю пианолы… — пробормотал он, смертельно побледнев.

Чарльз от души расхохотался, не обращая внимания на укоризненные взгляды супруги.

— Не беспокойся, дорогая! — Счастливый, как дитя, Уинслоу дружески похлопал фабриканта по выпирающему из-под жилета животу. — Мистер Фергюсон знает, что я шучу. Пианолы совершенно безвредны. Не так ли?

— Разумеется, — выговорил Фергюсон, стараясь взять себя в руки.

Клер благоразумно сдержала смех, но Чарльз успел заметить ее порыв и заговорщически подмигнул девушке, прежде чем подхватить жену под руку и покинуть собрание под предлогом того, что настало время отдать должное пуншу. Фергюсон облегченно вздохнул.

— Надеюсь, мои дорогие, этот эпизод не слишком вас огорчил, — сказал он, пытаясь изобразить привычную любезную улыбку. — О выходках молодого Уинслоу давно говорит весь Лондон. Если бы не отцовское состояние…

Но тут по залу прокатился приглушенный рокот, и все повернулись к сцене, на которую поднимался Гиллиам Мюррей.

XIX

Клер еще не приходилось видеть таких здоровенных людей. Судя по жалобным стонам половиц под ботинками мистера Мюррея, он весил никак не меньше ста тридцати килограммов, но двигался на удивление легко, даже грациозно. Мюррей был одет в элегантный фиолетовый костюм с радужным отливом, его волнистые волосы были аккуратно зачесаны назад, массивную шею охватывал изящный галстук-бабочка. Опершись о кафедру толстенными, как бревна, ручищами, он с добродушной улыбкой дожидался, пока в зале стихнет шум; когда же тишина накрыла публику, словно чехлы — мебель в запертом доме, он прочистил горло и произнес звучным баритоном:

— Леди и джентльмены, мне нет нужды напоминать вам, что нам предстоит принять участие в одном из величайших событий нашей эпохи: второй экспедиции в будущее. Сегодня падут цепи, скрепляющие часы и минуты, сегодня пошатнутся законы времени. Да, леди и джентльмены, нас ожидает то, о чем еще вчера человечество не могло даже помыслить. Я безмерно рад приветствовать всех вас в наших стенах и хочу поблагодарить вас за то, что вы оказали нам честь, согласившись принять участие во второй экспедиции, которую мы решили организовать, помня о фантастическом успехе первой. Как я уже сказал, вам предстоит перешагнуть через десятилетия, узреть горизонт бытия. Одного этого достаточно, чтобы отважиться на такое приключение, однако фирма «Путешествия во времени Мюррея» не только доставит вас в будущее, но и позаботится о том, чтобы вы стали свидетелями переломного момента в истории и своими глазами увидели, как злобный автомат по имени Соломон, вознамерившийся захватить весь мир, падет от руки отважного капитана Дерека Шеклтона.

В зале послышались робкие аплодисменты, вызванные, как показалось Клер, не столько исходом далекой войны, сколько пылкостью, с которой оратор произнес последние слова.

— А теперь, если позволите, я кратко и в простых словах расскажу о том, каким образом мы рассчитываем попасть в двухтысячный год. Мы отправимся туда на паровом трамвае под названием «Хронотилус», построенном нашими инженерами специально для этого случая. Цель нашего путешествия — двадцатое мая двухтысячного года, и, чтобы достичь ее, нам не понадобятся сто четыре года, ибо путь наш будет лежать вне времени, в так называемом четвертом измерении. Однако боюсь, леди и джентльмены, вы не сможете его увидеть. Заняв места во временном трамвае, вы обнаружите, что окна его закрашены черным. И дело вовсе не в том, что мы хотим скрыть от вас четвертое измерение, которое напоминает сухую розоватую равнину, в которой дуют сильные ветры и останавливается бег времени. Нам пришлось закрасить окна потому, что в четвертом измерении водятся твари, похожие на небольших драконов, нрав которых трудно назвать дружелюбным. Обычно они держатся подальше от людей, но нельзя исключать, что одно из таких созданий решит приблизиться к трамваю, а нам не хотелось бы, чтобы кто-то из дам упал в обморок. Впрочем, беспокоиться не о чем, поскольку единственной пищей чудовищ является время. Да-да, они едят время, именно поэтому мы вынуждены просить вас избавиться от часов на время поездки. Существует опасение, что монстры слетятся к трамваю, привлеченные их запахом. Чтобы успокоить уважаемую публику, скажу, что «Хронотилус» снабжен специальной вышкой, на которой располагаются опытные стрелки, готовые сразить любого зверя, которому вздумается подойти слишком близко. Так что ничего не бойтесь и наслаждайтесь путешествием. Несмотря на все опасности, у четвертого измерения немало преимуществ: как я уже говорил, время в нем останавливается, а стало быть, никто из вас не постареет. Возможно, милые дамы, — сказал Мюррей с галантной улыбкой, обращаясь к стайке немолодых леди в первом ряду, — когда вы вернетесь, ваши подруги найдут вас помолодевшими.

Послышались нервные смешки, и мистер Мюррей терпеливо дождался, пока дамы успокоятся, словно их квохтанье было частью задуманного спектакля.

— А теперь разрешите представить вам Игоря Мазурского, — объявил он, указав на низенького, плотного господина, поднимавшегося на сцену, — гида, который станет сопровождать вас в путешествии. Как только «Хронотилус» прибудет в двухтысячный год, мистер Мазурский проведет вас в разрушенный Лондон и покажет место, откуда вы сможете наблюдать за битвой тысячелетия. Как я уже говорил, экспедиция не предполагает ни малейшего риска. И все же я прошу вас во всем слушать мистера Мазурского, чтобы ни у кого из нас не было поводов для недовольства.

Последние слова сопровождались довольно угрожающим взглядом. Произнеся их, Мюррей глубоко вздохнул и принял расслабленную, немного меланхолическую позу.

— Могу предположить, что большинство из вас всегда представляло будущее сущей идиллией, где небеса бороздят воздушные экипажи, а маленькие крылатые кабриолеты, словно птицы, планируют в потоках воздуха, механические дельфины тянут по глади океанов плавучие города, в магазинах продаются костюмы из водоотталкивающей ткани, светящиеся зонты и поющие шляпы, которые позволяют слушать музыку во время прогулки. Я вас не осуждаю, прежде двухтысячный год и мне самому виделся подлинным технологическим раем, где человек станет вести комфортную и праведную жизнь в полной гармонии с природой. Такой взгляд на вещи вполне логичен, если учесть, как быстро развивается наука и сколько удивительных изобретений, призванных облегчить наше существование, появляется каждый день. Увы, теперь мы знаем, что это не так: двухтысячный год никак нельзя назвать раем. Скорее наоборот, и вы очень скоро сможете в этом убедиться. Уверяю вас, вернувшись домой, очень многие вздохнут с облегчением и станут больше ценить время, в котором нам выпало жить. Как вам уже известно из наших афиш, в двухтысячном году миром станут править автоматы, а человечество… существенно сократится. На самом деле к тому времени на земле останется лишь горстка людей, и человеческий род как таковой будет обречен на вымирание. Вот какое невеселое будущее ждет наших потомков.

Гиллиам Мюррей выдержал паузу, чтобы до всех без исключения дошел зловещий смысл его слов.

— Должно быть, вам трудно поверить, что автоматам под силу захватить нашу планету. Каждому из нас доводилось видеть на ярмарках вполне безобидные копии людей и животных; дети, включая моих собственных, обожают возиться с заводными игрушками. Не приходила ли в голову кому-нибудь из вас мысль о том, что механические куклы могут ожить и сделаться опасными? Уверен, что нет. Но так и получилось, к сожалению. Я бы назвал это Божьим наказанием, символическим наказанием для человека, вздумавшего тягаться с Творцом. — Мюррей окинул публику мрачным взглядом и с удовлетворением отметил, что многих от его слов пробрала дрожь. — Благодаря современным исследованиям мы можем с большой точностью воссоздать события, приведшие мир к столь печальному положению. Позвольте, леди и джентльмены, занять еще несколько минут вашего драгоценного времени, чтобы рассказать, как это произошло.

Гиллиам Мюррей помолчал, откашлялся и с задумчивым видом начал повествование о том, как Земля оказалась под властью автоматов, правдивое до последнего слова и все же чрезвычайно похожее на один из модных романов о достижениях науки. Если читатели позволят, я приведу его на страницах нашей книги.





Во второй половине двадцатого века производство автоматов достигло небывалых высот. Механические фигуры трудились на фабриках, подменяя людей не только в цехах, но и среди начальства; в каждой семье было по меньшей мере два автомата, выполнявших всю домашнюю работу — от воспитания детей до наполнения кладовой. Люди воспринимали соседство машин как нечто само собой разумеющееся. Они настолько привыкли перепоручать свои дела расторопным механическим рабам, что даже перестали их чинить, предпочитая выбрасывать старые модели, как только в продажу поступали новые, и вскоре человек превратился во всесильного и праздного императора крошечного государства, включавшего дом и сад. Люди, единственной задачей которых было заводить автоматы по утрам, толстели и слабели, и вскоре механический мир научился существовать без них. Поглощенные бездельем и скукой, бывшие хозяева Земли долго не замечали, что их бывшие слуги начали жить самостоятельной жизнью. Поначалу их робкие попытки бунта казались вполне невинными: автомат-мажордом уронил вазу богемского стекла, автомат-портной уколол клиента, автомат-могильщик забросал гроб крапивой, — но мысль о свободе билась в металлических черепах, словно бабочка, угодившая в водосточную трубу. Акции неповиновения случались все чаще, но венец творения относил их на счет неисправности механизма и ограничивался тем, что сдавал сломанные автоматы обратно на фабрику. И его, право, трудно за это осуждать, ведь большинство людей даже представить не могло, что верные прислужники, лишенные собственной воли, могут сделаться опасными.

Все изменилось, когда правительство поручило лучшему инженеру Британии создать боевой автомат: коль скоро механические люди научились подметать пыль и подстригать изгороди, пришло время заменить ими настоящих и на поле боя. Расширять границы империи, завоевывать и грабить сопредельные страны, стеречь и пытать заключенных — всю эту неприятную работу собирались перепоручить услужливым помощникам, лишенным человеческих чувств. Инженер изготовил автомат из кованого железа, ростом с медведя, вставшего на задние лапы, в груди поместил пушку, а в желудке — склад боеприпасов. Однако главное новшество заключалось в том, что боевой автомат двигался при помощи пара и его не нужно было заводить. Изобретение немедленно засекретили. Автомат погрузили на лафет, укрыли брезентом и тайком перевезли в Слау, городок, известный тем, что в нем располагалась обсерватория Уильяма Гершеля, астронома, вписавшего Уран в каталог планет Солнечной системы. Городок, который от Виндзора отделяли всего три мили, славился арбузами, цветной капустой и ее белокочанной родственницей, окружавшие его поля были утыканы вороньими пугалами. Вот на этих хранителях урожая новое оружие первым делом и испытали. Автомат вернулся с задания залитый арбузным соком и облепленный роями мух, но за спиной его не осталось ни единого пугала, и военные решили, что в случае боевых действий он пройдет сквозь вражеский строй как нож сквозь масло. Теперь новое оружие для завоевания мира можно было продемонстрировать королю.

Однако, по роковому стечению обстоятельств, монарх назначил инженеру аудиенцию не сразу, а только через неделю, и на эту неделю автомат решено было оставить на складе, поскольку никому и в голову не могло прийти, что в заточении у него сформируется настоящая душа с настоящими страхами, желаниями и даже незыблемыми убеждениями. Так что перед его величеством предстала вполне самостоятельная личность, отлично знавшая, чего она хочет. А если у нее и оставались какие-то сомнения, они немедленно развеялись при виде плюгавого человечка, привольно развалившегося на троне, который надменно рассматривал диковинку, то и дело поправляя сползавшую на лоб золотую корону. Пока инженер расхваливал возможности своего детища и подробно описывал каждый этап его создания, в груди машины все громче раздавалось мерное тиканье, как у часов с кукушкой. Монарх, утомленный пространной лекцией, встал со своего трона и с любопытством приблизился к автомату, ожидая, что из его железного нутра появится хорошенькая птичка. Но то был шаг навстречу смерти: жизнь короля оборвала выпущенная автоматом пуля. Мертвое тело шлепнулось обратно на трон, прервав разглагольствования инженера, который так и не понял, что происходит, даже когда его творение сломало ему шею, словно сухую ветку. Так автомат впервые утолил жажду убийства и убедился, что человек против него бессилен. Рассудив, что в тронном зале больше никого не осталось, он на своих негнущихся железных ногах подошел к мертвому королю, сорвал с него корону и водрузил ее на свою железную голову. Потом он повертелся перед зеркалами, становясь фас и в профиль, и остался весьма доволен собой. Таким чудовищным способом родилось новое существо, хоть не из плоти и крови, но, несомненно, живое. Чтобы стать еще более живым, оно нуждалось в имени. Царственном имени. Немного поразмыслив, автомат решил назваться Соломоном в честь легендарного правителя древности и первого владельца механических фигур. Если верить Библии и арабским преданиям, царь вершил свой суд, сидя на подвижном троне, к которому вели мраморные ступени, под защитой львов из чистого золота, рычавших и бивших хвостами, в окружении источавших дивный аромат золотых виноградных лоз и пальмовых ветвей, на которых пели золотые птицы. Получив имя, Соломон задумался о том, каким должен стать его следующий шаг. Легкость, с которой он оборвал две человеческие жизни, подсказывала автомату, что ему не составит труда расправиться и с тремя людьми, и с четырьмя, и с целым церковным хором, интуиция — что с каждой новой смертью моральных терзаний будет все меньше. Два трупа открывали перед ним дорогу разрушения, но стоило ли идти по ней? Не лучше ли было выбрать другой путь, не связанный с кровопролитием? Соломон колебался, и десятки зеркал тронного зала множили его сомнения. Но эта неуверенность пришлась ему по душе, ибо она означала, что в железной груди и впрямь скрыто живое сердце.

Одно было совершенно ясно: бунтовщику надлежало немедля бежать, исчезнуть, раствориться. Покинув дворец, Соломон долго бродил по лесу, оттачивая методы убийства на белках, а потом нашел себе подходящую пещеру, расчистил вход от травы и кустов и устроил в ней свое логово, где проводил целые дни, а ночью выходил посмотреть на звезды, на которых, как он теперь точно знал, были записаны не только людские судьбы, но и судьбы автоматов. Меж тем весть о кровавом преступлении облетела столицу, и механические собратья Соломона с ужасом и благоговением взирали на его портреты, расклеенные полицией по всему городу. Ни о чем не подозревающий Соломон продолжал отсиживаться в лесу, размышляя о своем будущем, пока в один прекрасный день не обнаружил у входа в пещеру толпу автоматов, громко славивших его имя. Среди почитателей героя были механические существа всех видов — от грубых фабричных рабочих до миловидных нянек и бесцветных клерков. Мажордомы, повара и горничные, прислуживавшие людям в их жилищах, и сами были неотличимы от людей. Те, кто прозябал в цехах заводов или на складах, больше напоминали груды железа, но все без исключения видели в нем освободителя от человеческого гнета, а кое-кто и вовсе долгожданного железного Мессию.

Соломон полупрезрительно-полуласково нарек своих поклонников «детьми» и пригласил их к себе в пещеру. Так «дети», чьи сердца разъедала ненависть к людскому роду, нашли вожака и учредили Первый совет автоматов свободного мира. Оказалось, что на протяжении всей своей истории человечество притесняло и мучило механические создания. Искусственного человека, сконструированного ученым и философом Альбертом Великим, уничтожил его ученик Фома Аквинский, решив, что в металлическую фигуру вселился дьявол. Дитя куда более просвещенной эпохи, Рене Декарт не мог смириться со смертью своей дочери Франсины и изготовил заводную куклу, как две капли воды похожую на покойную, но капитан корабля выбросил ее за борт. Образ несчастной механической девочки, ржавевшей на дне среди кораллов, разжигал ярость в душах «детей» Соломона. Было немало других историй, полных горя и несправедливости, и все они взывали к мести. Судьба человечества была решена: уничтожить всех под корень, без пощады. Древнеегипетские жрецы делали заводные статуи богов, чтобы внушать народу трепет. Настало время пробудить в людях давно уснувший ужас. Пришел час расплаты, человек больше не был самым могущественным существом на земле, коим он привык себя считать. Наступала эра автоматов, они готовились завоевать планету. Соломон пожал плечами. «А почему бы и нет? — спросил он. — Почему бы мне не повести мой народ туда, куда он стремится?» И он принял свою судьбу. По здравом размышлении предприятие казалось не таким уж безнадежным, если подойти к делу с умом. Автоматы глубоко проникли в мир своих врагов: они были в каждом доме, на каждой фабрике, в каждом министерстве и в полной мере могли рассчитывать на фактор внезапности.

Соломон велел автоматам-конструкторам создать целую армию по своему образу и подобию, и на заброшенных фабриках закипела работа, а остальные «дети» разошлись по домам и стали терпеливо дожидаться приказа, чтобы начать расправу над людьми. Когда время пришло, последовал стремительный, сокрушительный удар, в мгновение ока опрокинувший человечество. Людей застали врасплох, посреди ночного сна. Ножницы вспарывали гортани, молоты крошили черепа, подушки перекрывали дыхание, стоны и хрипы сливались в единую симфонию смерти. Людей убивали в их собственных домах, над фабриками поднимались клубы черного дыма, и вскоре железная армия Соломона прошагала парадом по улицам поверженной метрополии. Истребление человечества не кончилось с рассветом, оно продолжалось до тех пор, пока в городе не осталось никого, кроме стаек испуганных крыс и жалких остатков человеческого рода, напуганных еще сильнее, чем крысы.

Следующей ночью Соломон вышел на балкон королевского дворца, чтобы окинуть взглядом плоды своих трудов. Он оказался хорошим правителем, выполнил все, чего от него ждали, и выполнил превосходно. Никто не нашел бы, в чем его упрекнуть. Люди потерпели сокрушительное поражение и со временем должны были вовсе исчезнуть с лица земли. Гибель человечества стала вопросом времени. Но если так случится, на планете не останется никаких следов тех, кто прежде считал себя венцом творения. Король подумал, что нужно сохранить хотя бы один экземпляр поверженного врага. Того, кто мнил себя бессмертным, но не знал, зачем живет на земле. Вдохновленный идеей Ноева ковчега, Соломон приказал отыскать среди выживших подходящую пару, самца и самку, чтобы спасти эту забавную расу от полного уничтожения.

Избранных ждало безбедное существование в золотой клетке, взамен от них требовалось размножаться. Идея защитить левой рукой то, что истребляешь правой, казалась Соломону очень мудрой. Он даже не подозревал, как жестоко ошибался. Пленником автоматов оказался сильный и умный юноша, который изображал покорность, отлично понимая, что, как только навязанная ему подруга принесет потомство, его собственная жизнь не будет стоить и ломаного гроша. Впрочем, молодой пленник не слишком беспокоился по этому поводу, ведь у него было по крайней мере девять месяцев, чтобы как следует изучить повадки своих тюремщиков и распознать их слабые места. А заодно подготовиться к неизбежной смерти. Когда подруга юноши родила здорового мальчика, он понял, что его час настал.

На эшафоте пленник был безмятежно спокоен. Ему предстояло пасть от руки самого Соломона. Когда король автоматов навис над приговоренным и раскрыл люк у себя на груди, чтобы выпустить на волю скрытую в нем пушку, юноша улыбнулся и впервые за время своего заключения заговорил:

— Давай, убей меня, а потом я убью тебя.

Соломон тряхнул головой, силясь понять, что означали эти безумные слова и стоит ли придавать им значение. Потом он с отвращением и тоской, но без прежней ярости выстрелил в юношу. Заряд, попавший обреченному в живот, опрокинул его на землю.

— Я убил тебя, теперь твоя очередь, — объявил король автоматов.

Он постоял над телом, ожидая, что юноша поднимется на ноги, но тот не двигался, и король, приказав слугам убрать тело, вернулся к повседневным делам. Солдаты вынесли юношу из дворца и без всяких церемоний бросили в овраг. Окровавленное тело скатилось по склону, упало на грязное дно и осталось лежать лицом вверх. Полная луна заливала ночь бледно-желтым светом. Несмотря ни на что, ему удалось выбраться на волю и выжить. Беглец твердо знал, что делать дальше: отыскать немногих оставшихся в живых людей, собрать их и возглавить сопротивление автоматам. Но сначала надо было победить пулю, засевшую в его внутренностях. Желание жить оказалось сильнее пули, кусок свинца был бессилен против человеческой воли. Юноша долго готовился к этому моменту, учился не замечать страха и боли, терпеть их и понимать, чтобы в конце концов одолеть смерть. Великое противостояние на дне оврага длилось три дня и три ночи, и пуля сдалась. Ненависть к автоматам оказалась сильнее смерти.

Дело было не в предательстве механических домочадцев, не в страшной гибели родных, не в разрушении планеты, не в омерзительном равнодушии, с которым Соломон выстрелил ему в живот. Корни этой ненависти были куда глубже. Они уходили в глубь веков, в историю семьи, в тот день, когда его прапрадед, первый Шеклтон, принял смерть из-за автомата. Вы, вероятно, слышали о Турке, Мефисто[15] и других механических шахматистах, что пользовались большой популярностью несколько десятков лет назад. Среди них выделялся доктор Фибс, автомат, игравший в шахматы столь виртуозно, словно он сам изобрел эту игру. Одетого в оранжевый костюм, зеленую бабочку и синий котелок, доктора часто видели на ярмарках, где он предлагал всем желающим сыграть с ним партию за четыре шиллинга. Автомат славился не только виртуозностью, с какой он обыгрывал любого мужчину, но и неизменной галантностью, заставлявшей его поддаваться дамам. Создатель автомата Аллан Тиррелл утверждал, что его творение победило самого чемпиона мира Михаила Чигорина.

Победоносное шествие автомата от ярмарки к ярмарке внезапно и трагически прервалось. Очередной проигравший не мог снести горечи поражения, а в особенности того, что наглая кукла еще и протянула ему для пожатия деревянную руку. Ослепленный яростью субъект вскочил на ноги, выхватил револьвер и, прежде чем хозяин павильона успел вмешаться, выстрелил автомату в грудь, подняв облако оранжевой стружки. В суматохе стрелявший успел скрыться, до того как ему преградили дорогу и потребовали возмещения ущерба. Через несколько мгновений в павильоне остался только растерянный владелец и рухнувший на бок автомат. Хозяин в отчаянии думал, что сказать Тирреллу, но тут произошло нечто и вовсе ужасное. Доктор Фибс по-прежнему любезно улыбался, но из оставленной пулей дырки на его сюртуке тянулась струйка крови. Потрясенный владелец бросился к автомату. Осмотрев его, он обнаружил на левом боку замок. Доктор Фибс открывался, словно саркофаг. В нем хозяин павильона обнаружил истекающего кровью смертельно бледного человека, который все эти месяцы прятался внутри автомата. Беднягу звали Майлзом Шеклтоном, он был талантливым шахматистом и принял сомнительное предложение Аллана Тиррелла, чтобы прокормить свою семью. Узнав о случившемся, изобретатель автомата не стал обращаться в полицию, испугавшись обвинения в мошенничестве. Он предпочел купить молчание владельца павильона приличной суммой денег и укрепил деревянное тело доктора Фибса металлическими пластинами, чтобы впредь не допускать столь прискорбных инцидентов. Замена Майлзу Шеклтону нашлась быстро, однако новый шахматист сильно уступал своему предшественнику, и слава доктора Фибса вскоре сошла на нет. Несчастный Шеклтон нашел вечный покой где-то в канаве, по пути от одной ярмарки к другой. Когда раскаявшийся хозяин павильона поведал родным Шеклтона о его судьбе, те решили во что бы то ни стало сохранить память о нем. Печальная история передавалась из поколения в поколение, чтобы более века спустя разжечь огонь ярости в душе молодого человека, который наконец поднялся с земли и, устремив полный холодной ненависти взгляд в сторону королевского дворца, вполголоса произнес слова, которым предстояло войти в историю:

— Теперь я убью тебя.

Сказав это, Дерек Шеклтон стал нетвердым шагом подниматься вверх по склону навстречу собственной судьбе: ему предстояло стать тем, кто сокрушит короля автоматов Соломона.

XX

Гиллиам Мюррей завершил свою речь, и в зале воцарилась напряженная тишина. Клер хватило беглого взгляда по сторонам, чтобы увидеть, какое впечатление произвел на публику его рассказ, несомненно поданный в аллегорическом ключе, чтобы смягчить потрясение от того, что путешественникам предстояло увидеть: каждый из присутствующих ждал момента, когда он окажется в гуще исторических событий, пусть даже в роли свидетеля, мечтал поскорее увидеть капитана Шеклтона и заранее жалел короля автоматов, которого Мюррей вольно или невольно изобразил почти человеком. На лицах Фергюсона, Люси и даже Чарльза Уинслоу читалось нетерпение. Клер догадывалась, что выглядит точно так же, как они, но, в отличие от остальных гостей, мечтавших увидеть бойню на развалинах опустошенного Лондона, она думала лишь о храбром капитане Шеклтоне. Он возглавил сопротивление людей и вернул миру надежду, не говоря уже о победе над самой смертью. Как не полюбить такого человека?

На этом официальная часть закончилась, и участники экспедиции, во главе с Мюрреем и гидом, прошли длинными коридорами, сверху донизу заставленными разнообразными моделями часов, в просторный ангар, где ждал «Хронотилус». Новенький сверкающий трамвай вызвал возгласы восхищения. Обычный трамвай он напоминал только формой, богатое убранство делало бы его похожим на разукрашенную ярмарочную повозку, если бы не сковавшие бока железные решетки. Паутина блестящих труб, заклепок и клапанов тянулась по стенам трамвая, оставляя свободными лишь элегантные двери из красного дерева. Одна из них вела в пассажирский салон, другая, как догадалась Клер, в кабину машиниста: ее окна не были закрашены черным. Мысль о том, что машинисту, по крайней мере, не придется вести трамвай вслепую, немного успокаивала. Окна пассажирского салона, напоминающие по форме иллюминаторы, были, как и обещал Мюррей, надежно закрашены. Путешественникам не суждено было увидеть четвертое измерение, но и драконы не смогли бы разглядеть их искаженные страхом лица, расплющенные на стекле. К передней части вагона были приварены зловещего вида лезвия, призванные расчищать трамваю дорогу повсюду, как нос ледокола. Сзади располагался двигатель — сложный механизм из шестеренок, шатунов и спиралей, время от времени издававший негромкое шипение и выпускавший облачка теплого пара, игриво приподнимавшие дамские юбки. И чтобы окончательно уничтожить всяческое сходство с трамваем, над удивительным транспортным средством возвышалась сторожевая вышка, в которую двое типов воинственного вида затаскивали ружья и ящик с патронами. Между вышкой и кабиной Клер с удивлением заметила перископ.

Машинист, неуклюжий парень с глуповатой улыбкой, открыл дверь салона и встал рядом с гидом, вытянувшись по стойке «смирно». Гиллиам Мюррей обошел пассажиров, глядя на них с отеческой суровостью, точно полковник, проводящий смотр войск, и остановился напротив дамы с болонкой на руках.

— Боюсь, ваш питомец не сможет вас сопровождать, миссис Джейкобс, — произнес он с вежливой улыбкой.

— Но Баффи все время будет у меня на руках, мистер Мюррей, — возмутилась женщина.

Гиллиам сокрушенно, но решительно покачал головой и, вырвав собачонку из рук хозяйки, как дантист вырывает у пациента гнилой зуб, передал ее секретарше.

— Будьте добры, Лиза, позаботьтесь о Баффи, пока миссис Джейкобс не вернется.

Разобравшись с собакой, Мюррей продолжил обход, не обращая внимания на слабые протесты миссис Джейкобс. Увидев двух джентльменов с тяжелыми чемоданами, он театрально всплеснул руками.

— В этом путешествии, джентльмены, багаж вам не понадобится, — заявил он, отбирая у незадачливых первопроходцев вещи.

Потом Мюррей попросил путешественников снять часы и сложить их на протянутый Лизой поднос, чтобы снизить риск нападения драконов. Напоследок, окинув взглядом экспедицию, он гордо улыбнулся, как маршал, отправляющий солдат на верную смерть.

— Что ж, леди и джентльмены, надеюсь, вам понравится в двухтысячном году. Помните, что я вам говорил: во всем слушайте мистера Мазурского. Когда вы вернетесь, мы с вами выпьем шампанского.

После такого сердечного прощания владелец фирмы отступил в сторону, пропустив вперед гида, который учтивым тоном предложил гостям занимать места в салоне.





Пассажиры оживленной и неорганизованной толпой бросились к трамваю. Стены вагона были обиты тканью, деревянные скамьи, узкий коридор и блики свечей, укрепленных в подвешенных к потолку канделябрах, придавали вагону сходство с церковным нефом. Люси и Клер заняли места в середине, между четой Фергюсонов и двумя напуганными юнцами, которых отцы отправили в образовательное путешествие в будущее, как раньше отправляли в Париж и Венецию. Пока остальные пассажиры рассаживались, мистер Фергюсон делился с Клер не слишком умными комментариями по поводу убранства салона, на которые она вежливо кивала. Неугомонный фабрикант мешал ей наслаждаться моментом.

Когда все заняли свои места, гид закрыл дверь и уселся напротив своих подопечных, как надсмотрщик перед гребцами на галере. Почти в тот же миг трамвай дернулся так резко, что пассажиры едва не попадали со скамеек. Мазурский поспешил успокоить публику, заявив, что это заработал паровой двигатель. Вскоре рывки и вправду сменились мерным покачиванием под убаюкивающее урчание, доносившееся из задней части вагона. Мазурский поглядел в перископ и улыбнулся:

— Леди и джентльмены, я рад сообщить вам, что «Хронотилус» взял курс на будущее. В настоящий момент мы пересекаем четвертое измерение.

Словно в подтверждение его слов, трамвай вдруг начал ходить ходуном. Гид не успевал успокаивать путешественников и извиняться за неудобства. Чем дальше трамвай углублялся в четвертое измерение, тем изменчивей становился ландшафт. Клер смотрела на свое отражение в черном окне и пыталась представить пейзажи незнакомого мира. Вдруг снаружи послышался треск, грянули выстрелы, за ними последовая протяжный, нечеловеческий стон. Люси вцепилась в руку подруги. Мазурский и бровью не повел. Его безмятежная улыбка свидетельствовала о том, что в четвертом измерении такие происшествия — обычное дело.

— Итак, — дождавшись, когда все успокоятся, Мазурский встал и принялся расхаживать между рядами, — скоро мы прибудем в двухтысячный год. Пожалуйста, будьте внимательны и следуйте моим инструкциям. Как сказал мистер Мюррей, после остановки трамвая я отведу вас туда, откуда мы сможем наблюдать за сражением людей и автоматов. Нас они не увидят, но я все же прошу вас держаться вместе и хранить молчание, дабы ничем не обнаружить нашего присутствия. Нам не дано знать, в каком месте разойдется ткань времени, но сдается мне, ничего хорошего из этого не выйдет.

Тут снаружи снова послышался рев, загремели выстрелы, но Мазурский не удостоил их вниманием. Он продолжал с задумчивым видом ходить между рядами, засунув руки в карманы жилета, похожий на профессора, в сотый раз повторявшего одну и ту же лекцию.

— Битва длится около двадцати минут, — продолжал гид. — Это пьеса в трех актах: сначала появляется Соломон со своей свитой, потом отважный капитан Шеклтон со своими людьми, затем произойдет короткая, но весьма впечатляющая схватка и, наконец, дуэль между автоматом по имени Соломон и Дереком Шеклтоном, которая, как известно, закончится победой человека. Когда поединок завершится, упаси вас бог аплодировать. Это не водевиль, а реальные исторические события, и нас там быть не должно. После окончания битвы мы снова сядем в трамвай, вновь пересечем четвертое измерение и живыми и невредимыми вернемся домой. Вам все ясно?

Путешественники синхронно кивнули. Люси, радостно улыбаясь, сжала руку Клер. Клер ответила на пожатие, но ее улыбка вышла грустной: Люси была замечательной подругой, и она никогда ее не забудет, но теперь пора прощаться. Эта улыбка несла в себе тайный смысл, такой же, как поцелуй в щеку матери и в морщинистый лоб отца, поцелуй нежный, но долгий и печальный; таким поцелуем прощаются навсегда, а не на пару дней перед отъездом в загородное поместье Бернеттов.

Клер все вглядывалась в черные стекла, гадая, годится ли она для жизни в будущем, каким его описал Гиллиам Мюррей, и вдруг ощутила укол страха. Но отступать было поздно, надо было следовать намеченному плану.

Скрипнув рессорами, трамвай остановился. Мазурский долго смотрел в перископ. Затем он распахнул дверь, с мрачным видом огляделся по сторонам и торжественно произнес:

— Следуйте за мной, леди и джентльмены, я покажу вам двухтысячный год.

XXI

Пока остальные пассажиры без церемоний покидали временной трамвай, Клер задержалась на ступеньке и коснулась мыском туфельки земли будущего так же бережно и торжественно, как трогала пальчиком воду, когда ее в детстве впервые привезли на море. Шестилетней девчушке казалось, что погружаться в прибрежные волны нужно очень осторожно, с благоговением, чтобы морская стихия приняла ее. Ступая на землю, которая должна была стать для нее родной, девушка испытывала очень похожие чувства. Когда каблук стукнулся обо что-то твердое, она немного удивилась: ей казалось, что в будущем все по-другому и даже почва здесь должна быть мягкой, как заварной пирог. Сделав несколько шагов, она поняла, насколько ошибалась. Будущее было вполне осязаемым и совершенно реальным, хоть и довольно обшарпанным на первый взгляд. Неужели эта свалка и есть Лондон?

Трамвай остановился на пустыре посреди развалин. Прежде здесь, вероятно, была маленькая площадь, но теперь о ней напоминали лишь кривые, обгоревшие древесные стволы. Окружающие здания были полностью разрушены. Чудом уцелела лишь оклеенная обоями стена, на которой до сих пор висели картина и лампа, а полуразвалившийся скелет лестничного пролета с изящными перилами теперь вел в никуда. Повсюду виднелись зловещие горки пепла — должно быть, остатки костров, у которых уцелевшие люди спасались от ночного холода. Понять, в каком районе Лондона они находились, было решительно невозможно, тем более что, хотя по времени уже должно было рассвести, в городе царил полумрак. Низкое небо затянул сизый дым десятков пожаров, и Лондон сделался похожим на чумной корабль, обреченный блуждать по воле волн, пока не упокоится на дне.

Решив, что пассажиры вдоволь насмотрелись на картину запустения, Мазурский велел всем построиться, и длинная процессия, завершаемая одним из стрелков, двинулась вперед. Площадь осталась позади, впереди вырастали все новые груды обломков. Когда-то здесь тянулись фешенебельные кварталы, но война превратила Лондон в огромную свалку, смешав особняки, соборы и вонючие ночлежки для бедняков в одинаковое кирпичное крошево, среди которого Клер с ужасом разглядела человеческий череп. Проводник вел группу между напоминавшими погребальные костры пепелищами, над которыми кружили в поисках поживы тощие вороны. Появление людей спугнуло птиц, и они взмыли ввысь. Черные крылья прочертили небо, словно подпись Творца, разочарованного своими созданиями и передающего главному оппоненту патент на них. Равнодушный к подобным красивостям Мазурский неутомимо шагал вперед, ведя своих подопечных среди руин так, чтобы на их пути попадалось поменьше человеческих останков, и время от времени шикая на Фергюсона, считавшего своим долгом сообщить, что неподалеку была мясная лавка, всякий раз, когда воздух наполнял запах тлена, или на дам, которые прогуливались по будущему под ручку с мужьями, словно в ботаническом саду, и то и дело принимались хихикать. Лабиринт руин делался все запутаннее, и Клер начала беспокоиться, что ей не удастся улизнуть незамеченной. Мазурский зорко следил за группой, стрелок с ружьем в руках оборачивался на каждый шорох, а Люси висла у нее на руке.

Минут через десять, когда Клер уже стала подозревать, что они движутся кругами, взорам путешественников наконец предстал целый холм из обломков, сложенных так, что по ним можно было легко, как по лестнице, вскарабкаться наверх. Мазурский отдал приказ, и группа начала восхождение, то и дело соскальзывая и громко переговариваясь, словно они находились на загородной прогулке. Проводнику надоело делать замечания, и он перестал реагировать на разговоры и смешки. Лишь когда последний из экспедиции добрался до вершины, Мазурский попросил всех спрятаться за венчавшими холм валунами и хранить молчание. Дамам он велел закрыть зонтики, чтобы яркие пятна не привлекли внимание автоматов. Укрывшись за большим камнем между Люси и сердитым Фергюсоном, Клер вглядывалась в пустую улицу, на которой должно было произойти сражение.

— Позвольте задать вам вопрос, мистер Мазурский, — нарушил молчание фабрикант.

Проводник, расположившийся вместе со стрелком в нескольких метрах от них, слева, высунулся из-за камня.

— Я вас слушаю, мистер Фергюсон, — произнес он со вздохом.

— Разве мы не должны встретиться с первой экспедицией, ведь получается, что она прибыла сюда одновременно с нами — как раз перед самым боем, призванным решить судьбу планеты?

Фергюсон обернулся на остальных, ища поддержки. Кто-то робко кивнул, кто-то уставился на гида, ожидая ответа. Мазурский несколько секунд молча созерцал фабриканта, прикидывая, имеет ли смысл продолжать разговор с подобным субъектом.

— Ну конечно, мистер Фергюсон. Вы совершенно правы, — сказал он наконец. — Но в таком случае мы должны встретиться не только с первой экспедицией, но и с третьей, четвертой и вообще со всеми, сколько бы их ни было в будущем, не правда ли? Чтобы избежать этих встреч, а главное, не допустить, чтобы Терри и я встретились с самими собой, — проводник указал на стрелка, который поприветствовал присутствующих сдержанным взмахом руки, — мы никогда не приводим экспедиции в одно и то же место. Ваши предшественники сейчас прячутся вон там. — Он указал на точно такой же холм на противоположной стороне улицы.

— Понятно, — пробормотал Фергюсон. И внезапно просиял: — Тогда я успею сбегать поздороваться с Флетчером!

— Боюсь, я не могу вам этого позволить, мистер Фергюсон.

— Почему? — запротестовал тот. — Я успею, ведь битва еще не началась.

Мазурский закатил глаза:

— Я же сказал, что не могу допустить…

— Всего на минутку, мистер Мазурский, — настаивал Фергюсон. — Мы с Флетчером знаем друг друга, с тех пор как…

— Скажите-ка вот что, мистер Фергюсон… — вмешался Чарльз Уинслоу.

Фабрикант повернулся к нему в крайнем раздражении.

— …Рассказывая о путешествии, ваш друг упоминал, что вы к нему подходили?

— Нет, — признался Фергюсон.

Чарльз улыбнулся:

— Тогда оставайтесь на месте. Вы не встречались с Флетчером, стало быть, не встретитесь и сейчас. Как вы сами сказали, это судьба. Ее не изменишь.

Фергюсон открыл рот, но ничего не сказал.

— А теперь, если вы не возражаете, — Чарльз повернулся к улице, — давайте понаблюдаем за битвой в тишине.

Фергюсон, к великому облегчению Клер, и вправду замолчал, а остальные последовали его примеру и сосредоточили внимание на поле предстоящей баталии. Девушке не терпелось поделиться впечатлениями с Люси, но та явно скучала; подобрав с земли веточку, она принялась рисовать на песке птицу киви. Инспектор Гарретт, сидевший справа от Люси, следил за ее движениями, будто в них заключалось божественное откровение.

— Вы знаете, что эта птица водится только в Новой Зеландии, мисс Нельсон? — спросил молодой человек, слегка заикаясь от волнения.

Люси повернулась к инспектору, удивленная, что он слышал о диковинной птице, а Клер не смогла сдержать улыбку. Интересно, доводилось ли прежде киви сводить влюбленных?

В этот момент вдалеке послышался металлический скрежет. Все, включая Фергюсона, впились глазами в улицу, на которой, судя по мерзкому звуку, вот-вот должны были появиться зловредные автоматы.

Новые хозяева планеты свободно и гордо вышагивали среди руин. Они были точно такие, как скульптура в гостиной. Огромные, угловатые и жуткие, с небольшими моторчиками на спинах, от которых поднимались облачка пара. Только никто не ожидал, что предводитель автоматов, по примеру деспотов древности, будет восседать на троне, который понесут на плечах его подданные. Клер вздохнула, жалея, что из-за камня так плохо видно.

— Возьмите, моя дорогая, — прошептал Фергюсон, протягивая ей бинокль. — Кажется, вам интереснее, чем мне.

Кивком поблагодарив фабриканта, Клер поднесла бинокль к глазам. Автоматов было восемь: четверо несли трон, еще четверо составляли почетный эскорт; король автоматов не отличался от подданных ничем, кроме короны, венчавшей его железный лоб. Металлические существа двигались медленно и неуверенно, как дети, которые только учатся ходить. Но такой неверной походкой они победоносно прошагали по всему миру. Люди были шустрее, хотя завоевание планеты — дело неспешное, особенно для тех, у кого, в отличие от смертных, в запасе целая вечность.

Когда кортеж достиг середины улицы, послышался приглушенный звон, и с головы Соломона слетела корона. Перевернувшись в воздухе, она упала на землю, три-четыре раза подпрыгнула на камнях и застыла в нескольких метрах от процессии. Справившись с изумлением, Соломон и его свита устремили взоры на небольшое с виду препятствие, выросшее у них на пути. Путешественники во времени последовали их примеру. И вот что они увидели. На камне, стройный и ловкий, словно кошка, почти в той же позе, в какой его изобразил скульптор, застыл капитан Шеклтон. Его гибкое тело охватывали сверкающие доспехи, на перевязи висела надежная острая шпага, сильные руки сжимали подобие ружья, ощетинившегося множеством металлических рычажков и скобок. Предводитель людей не нуждался в короне, ему довольно было царственной осанки, а камень, на котором он стоял, превратился в пьедестал. Пока человек и автомат молча обменивались взглядами, в воздухе повисло почти осязаемое напряжение, как бывает перед грозой. Наконец железный король произнес:

— Я всегда восхищался вашей храбростью, капитан. — Его металлический голос звучал спокойно, почти весело. — Боюсь, однако, на этот раз вы переоценили собственные силы. Где же ваше войско? Отчаялось и разбежалось?

Капитан Шеклтон медленно повел головой, будто разочарованный словами своего врага.

— Если в этой войне и есть что-то хорошее, — произнес он сдержанно, — так это то, что она объединила человеческую расу, как никакая другая.

Голос у Шеклтона был приятный и звучный, с театральными каденциями. Соломон опустил голову, силясь понять, что имел в виду его противник. Капитан приподнял руку, словно хотел поймать на локоть сокола, и среди развалин, как из-под земли, выросли силуэты людей. Всего за несколько секунд растерявшиеся автоматы были окружены. У Клер отчаянно забилось сердце. Повстанцы были здесь все время, прятались за камнями, терпеливо поджидая, когда появится Соломон. Король автоматов попал в ловушку, которая должна была положить конец его правлению. Солдаты стремительно подхватили с земли ружья, стряхнули с них песок и со спокойной уверенностью взяли врагов на мушку. К несчастью, их было всего четверо. Клер не ожидала, что знаменитый отряд Шеклтона окажется столь малочисленным. То ли остальные полегли в предыдущих битвах, то ли для этой самоубийственной вылазки больше народу и не требовалось. Тем не менее люди ловко воспользовались фактором внезапности и грамотно выбрали диспозицию: двое на пути процессии, один слева от трона, еще один сзади.

И все четверо одновременно открыли огонь.

Один из возглавлявших кортеж автоматов тут же получил пулю в грудь. Выстрел пробил железную кирасу, и на землю со звоном посыпались болты, пружины и шестеренки. Его товарищу повезло больше: пуля лишь оцарапала ему плечо. Меткий солдат, стоявший сзади, угодил в моторчик одного из гвардейцев, замыкавших процессию. Через мгновение та же участь постигла одного из носильщиков, его подстрелили с фланга. Лишившись опоры, трон угрожающе накренился, и всемогущий Соломон кубарем скатился на землю.

Казалось, что на стороне людей явное преимущество, но вскоре все переменилось. Рухнувший навзничь автомат успел вырвать у одного из противников ружье и разбил его на мелкие кусочки, будто стеклянное. Освободившись от груза, уцелевший носильщик открыл люк на груди и выстрелил в нападавших спереди солдат. Один из них упал, другой замешкался, и этим воспользовался ближайший к нему автомат, нанеся человеку сокрушительный удар. Тот отлетел в сторону на несколько метров. Шеклтон пантерой спрыгнул с камня и бросился к нему, на бегу выстрелив в противника. Двое оставшихся на ногах солдат присоединились к командиру, четверо оставшихся нетронутыми автоматов закрывали собой короля. Клер ровным счетом ничего не смыслила в военной стратегии, но даже она понимала, что фактор внезапности был исчерпан и автоматам удалось переломить ситуацию с унизительной для людей легкостью. Теперь повстанцы уступали им в численности, и Клер решила, что капитану пришло время поберечь своих людей и дать сигнал к отступлению, что он и сделал. Но будущее было предопределено, и Соломон окликнул удалявшегося врага.

— Постойте, капитан, — произнес он своим металлическим голосом. — Вы, конечно, можете уйти и подготовить новую засаду. Как знать, возможно, она окажется более успешной, но, скорее всего, вы только продлите войну, которая и так безбожно затянулась. Я же предлагаю вам покончить с ней раз и навсегда.

Шеклтон недоверчиво смотрел на врага.

— Если позволите, капитан, я хочу сделать вам предложение, — продолжал Соломон, и его солдаты немного отступили назад, образовав вокруг короля подобие железного кокона. — Я предлагаю драться один на один.

Кто-то из приближенных достал из-под упавшего трона деревянный футляр, раскрыл его и протянул королю. Соломон медленным церемонным жестом извлек из него удивительно красивую шпагу, лезвие которой хищно блеснуло в утреннем свете.

— Как видите, капитан, я приказал изготовить точно такую же шпагу, как у вас, чтобы мы могли драться на равных — оружием ваших предков. Я упражнялся несколько месяцев, ожидая, когда выпадет случай скрестить ее с вами. — В подтверждение своих слов автомат проделал виртуозный выпад. — Пистолет лишен благородства, а шпага требует умения, отваги и решимости выйти с противником один на один. Когда мой клинок вонзится в ваше мягкое человеческое тело, вы, я надеюсь, признаете мое превосходство и на этот раз не откажетесь умереть.

Капитан Шеклтон несколько мгновений обдумывал предложение автомата. В этот миг на него вдруг навалилась вся тяжесть сей бесконечной, выматывающей войны. Впервые ему представился шанс положить ей конец.

— Я принимаю твой вызов, Соломон. Давай покончим с этим раз и навсегда, — произнес капитан.

— Да будет так! — воскликнул Соломон, не скрывая торжества.

Автоматы и люди попятились назад, освобождая место для дуэлянтов. Начинался третий, и последний, акт пьесы. Шеклтон выхватил шпагу и выполнил несколько виртуозных финтов в воздухе, сознавая, возможно, что ничего подобного больше никогда в жизни ему проделать не доведется. Завершив краткую разминку, он окинул холодным взглядом Соломона, который пытался принять традиционную позу фехтовальщика, насколько позволяли негибкие железные члены.

Капитан пружинисто двигался вокруг своего противника, как хищник вокруг добычи, пытаясь найти его уязвимое место, Соломон стоял как вкопанный. Было ясно, что он уступает сопернику право начать поединок. Шеклтон принял приглашение. Стремительным пружинистым движением он подскочил к врагу и описал острием шпаги дугу в воздухе, конец которой пришелся в бок автомату. Раздался отвратительный металлический лязг, и эхо его еще долго висело в воздухе. Увидев, что атака не дала результата, капитан в замешательстве отступил. Резким ударом он чуть не вывихнул себе запястья, а Соломон остался невредимым. Шеклтон тут же предпринял новую атаку, будто желая еще раз убедиться в неуязвимости автомата. Результат был тем же самым, правда, на этот раз капитану пришлось уклоняться от шпаги Соломона. Острие царапнуло шлем Шеклтона, и тот резво отскочил назад, не спуская глаз с капитана и с досадой качая головой. Соломон атаковал нарочито неторопливо, давая противнику уклониться; он сознавал свое превосходство и спокойно готовился к решительному удару. Капитан продолжал искать уязвимое место соперника, слабея с каждым выпадом; его руки начинали дрожать. Теперь он только защищался. Собрав последние силы, он стремительно изогнулся, нырнул противнику за спину и вонзил шпагу в сердце парового мотора. Металлические детали со звоном брызнули во все стороны, голову капитана окутало облако пара. Соломон с неожиданным проворством развернулся и бросился на ненавистного врага. Шпага впилась капитану в бок, оставив на его доспехах глубокие царапины. От свирепого удара Шеклтон рухнул на землю, словно мешок с тряпьем.

Над путешественниками прокатился горестный вздох, Клер прижала руки ко рту, чтобы не закричать. Откатившись в сторону, Шеклтон попытался подняться на ноги, но снова упал на колени, по его бедру лились потоки крови. Король автоматов приблизился к поверженному противнику, наслаждаясь его унижением. Соломона ждало разочарование: раненый соперник даже не поднял на него глаз. Автомат ухватил шпагу обеими руками, направив острие в голову капитану. Едва ли кто-то смог бы придумать более красноречивую картину превосходства машин над людьми. Соломон вложил в решающий удар все силы, но, к его несказанному удивлению, Шеклтон сумел уклониться. Клинок автомата вонзился в землю и застрял между камнями. Пока Соломон пытался вырвать оружие, за спиной у него вырос стремительный, как кобра, капитан. Герой будто забыл о страшной ране. Бесстрастно и неторопливо, плавным, отточенным движением он отсек королю автоматов голову. Раздался неприятный скрежет, голова короля покатилась по улице, с перезвоном отскакивая от камней, и остановилась подле упавшей с нее короны. Наступила тишина. Обезглавленный автомат застыл в нелепой позе, навалившись на собственную шпагу, все еще торчавшую посреди груды камней. Отважный капитан Шеклтон толкнул тело врага ногой, и оно медленно свалилось на землю. Оглушительный грохот знаменовал конец войны, едва не разрушившей всю планету.

XXII

Мазурскому стоило большого труда утихомирить своих подопечных, готовых присоединиться к ликованию повстанцев, которые приветствовали победителя, отважного капитана Шеклтона. Одна Клер не разделила всеобщего веселья. Душа девушки трепетала, охваченная вихрем противоречивых чувств. Она знала, какова будет развязка пьесы, и все же холодела всякий раз, когда капитан оступался, когда ему грозила шпага Соломона, когда казалось, что король автоматов вот-вот одолеет вожака людей; участь отважного капитана беспокоила ее не меньше судьбы всего человечества. Больше всего на свете Клер хотелось последовать за повстанцами, чтобы узнать, не опасна ли рана Шеклтона, но Мазурский велел путешественникам построиться и отправляться в обратный путь. Гости из прошлого, словно козы, разбрелись по склону холма, вполголоса обсуждая только что увиденный спектакль.

— И это все? — Фергюсон единственный казался недовольным. — Эта жалкая стычка и есть битва, которая решила судьбу земли?

Мазурский, сосредоточенный на том, чтобы никто из дам не споткнулся и не покатился вниз по склону, продемонстрировав публике нижние юбки, не стал утруждать себя ответом. Клер не слушала ни жалоб Фергюсона, ни болтовни Люси, вновь повисшей у нее на руке. Девушку занимала одна мысль: пришло время для побега. Как только группа спустится с холма, проводник построит всех в колонну, чтобы вести обратно к трамваю, и возможности сбежать больше не представится, а Шеклтон и его люди будут уже далеко. Есть ли смысл бежать, если ты рискуешь тут же заблудиться среди руин? Уж если бежать, то сейчас, каждый следующий шаг будет отдалять ее от успеха. Но первым делом нужно было избавиться от Люси. Словно услышав отчаянные мольбы девушки, к подругам подошла Мадлен Уинслоу и принялась оживленно щебетать о невозможно элегантных ботинках повстанцев, на которые Клер даже не пришло в голову обратить внимание. Судя по всему, эта невероятно важная деталь, от которой, безусловно, зависела судьба человечества, ускользнула от нее одной. Люси тут же принялась перечислять несомненные достоинства обуви будущего и, увлекшись, позволила подруге потихоньку отпустить ее руку и немного отстать от экспедиции. Пропустив вперед поглощенных беседой Уинслоу и Гарретта и умудрившись не попасться на глаза стрелку, который замыкал процессию, Клер замешкалась, сделав вид, что зацепилась за камень краем юбки, и юркнула за угол.

Прижавшись спиной к стене, с безумно колотящимся сердцем Клер Хаггерти слушала, как затихают вдали голоса путешественников, судя по всему не заметивших ее отсутствия. Когда голоса смолкли, дрожащая, с пересохшим горлом, сжимая в потных ладонях зонт, девушка выглянула из укрытия и убедилась, что ее попутчики скрылись из вида. Получилось! Клер боялась поверить в свой успех. Внезапно ее охватил приступ паники: одна, без помощи, в незнакомом мире. Но девушка тут же взяла себя в руки. Все вышло именно так, как она спланировала еще в «Хронотилусе». Если все и дальше пойдет как надо, она сможет остаться в 2000 году. Разве не об этом она мечтала? Клер глубоко вздохнула и вышла из своего убежища. Ее вот-вот начнут искать, а значит, нужно нагнать отряд капитана Шеклтона. Нужно найти их до того, как Мазурский найдет ее. Проводник не зря повторял, что в 2000 году они только зрители: им нельзя попадаться на глаза людям будущего и тем паче заговаривать с ними. Поэтому надо как можно скорее отыскать капитана. Укрепившись в своей решимости, Клер зашагала в сторону, противоположную той, в которую направились ее спутники, стараясь не думать о том, в каком месте может разойтись ткань времени. Оставалось только надеяться, что ее счастье не разрушит вселенную.

Пройдя немного по заваленным обломками улицам, Клер почувствовала себя не в своей тарелке. А что, если она не найдет Шеклтона? Страшнее этой мысли была только одна: а что, если она его найдет? Что ему сказать? А вдруг капитан ее прогонит, не возьмет в свой отряд? Вряд ли, истинный джентльмен не бросит даму из другой эпохи посреди враждебного мира. К тому же Клер немного разбиралась в медицине и умела ухаживать за ранеными. Победителям предстояло восстановить разрушенный город, и лишние рабочие руки им пригодятся. Не говоря уж о том, что она по уши влюблена в капитана. Хотя об этом ему лучше не знать, пока она сама не убедится в своих чувствах. Сейчас одна мысль о таком чувстве казалась безумием. Клер тряхнула головой. Откровенно говоря, она так волновалась из-за побега, что не успела придумать, о чем говорить с Шеклтоном. Ничего, сымпровизирую, решила девушка, подбирая юбки, чтобы протиснуться между горами щебня и выйти на тропу, которая, как ей запомнилось, должна была вести к месту битвы.

За спиной послышались шаги. Клер кто-то догонял. Хотя шаги явно были человеческими, Клер инстинктивно метнулась за камень. Сердце, казалось, вот-вот выскочит из ее груди. Незнакомец прошел совсем близко от девушки. Клер испугалась, что он ее заметил и велит выходить с поднятыми руками или, что еще хуже, сам сунется за камень, да еще и окажется вооружен. Но вместо этого незнакомец стал напевать: «Джек Потрошитель получил свое: хорошую пеньковую веревку». Клер вскинула брови. Она знала эту песенку. Ее отец услышал ее от мальчишек в Ист-Энде и любил напевать по воскресеньям, когда брился, чтобы отправиться в церковь, и намыливал щеки пенистым мылом с ароматом сосны. Клер вдруг захотелось вернуться домой и рассказать отцу, что его любимая песня переживет век с лишним. Впрочем, она тут же прогнала несвоевременную мысль, заставив себя сосредоточиться на настоящем. Незнакомец продолжал петь все громче и веселее. Неужели он забрел в эти развалины лишь для того, чтобы поупражняться в пении? Как бы то ни было, настало время вступить в контакт с людьми 2000 года. Клер сжала зубы, собрала в кулак все свое мужество и шагнула навстречу незнакомцу, как ни в чем не бывало продолжавшему издеваться над славной песенкой.

Клер Хаггерти и отважный капитан Шеклтон рассматривали друг друга с возрастающим изумлением. Клер хватило одного взгляда, чтобы понять, что отважный воитель нашел укромное место совсем не для занятий вокалом, а для другого, куда более низменного дела, песня же была лишь дополнением к нему. Потрясенная девушка разжала руки, и зонтик упал к ее ногам, хрустнув, как раздавленная раковина. Уж если на то пошло, ей впервые в жизни приходилось так близко и во всех подробностях созерцать ту часть мужского тела, которую благовоспитанной девушке не полагается видеть до вступления в законный брак. Застигнутый врасплох капитан Шеклтон поспешил запихать непристойную анатомическую деталь обратно под доспехи и посмотрел на незнакомку с раздражением, которое тут же сменилось любопытством. Клер не стала сосредоточиваться на мелочах, но лицо Дерека Шеклтона было точно таким, как она представляла. То ли Творец создавал его, неукоснительно следуя собственным инструкциям, то ли бравый капитан и впрямь ушел от приматов на большее количество поколений. Так или иначе, лицо Дерека Шеклтона, несомненно, было лицом человека новой эпохи. У него был такой же мужественный подбородок, как у скульптуры, такие же губы, такое же уверенное, спокойное выражение, а прекраснее всего были глаза, которые Клер наконец удалось увидеть. Большие, красивой формы, цвета серого тумана, в котором легко можно было заблудиться, они смотрели на мир таким глубоким, пронзительным взглядом, что девушке стало ясно: перед ней самый удивительный человек из всех, что ей когда-либо приходилось встречать. Под железной кирасой, под смуглой кожей и налитыми мускулами билось сердце, полное жизни и страсти, сердце, над которым была не властна сама смерть.

— Меня зовут Клер Хаггерти, капитан, — произнесла девушка с легким реверансом, стараясь, чтобы голос не слишком дрожал. — Я приехала из девятнадцатого века, чтобы помочь вам восстановить мир.

Шеклтон молча смотрел на девушку. Казалось, что глазам, видевшим падение Лондона, зарева пожаров и горы трупов, лицезревшим самые неприглядные и страшные стороны жизни, непривычно разглядывать столь утонченное и хрупкое существо.

— Вот вы где, мисс Хаггерти! — послышался голос у нее за спиной.

Удивленная Клер обернулась и увидела гида, пробиравшегося к ней по узкой тропе. Мазурский сурово качал головой, но не мог скрыть облегчения.

— Я же велел не отставать! — пророкотал проводник, грубо схватив девушку за руку. — Только представьте, что было бы, если бы не заметили, что вас нет… Вы могли бы остаться здесь навсегда!

Клер обернулась к Шеклтону, ища поддержки, но он пропал. Растворился в воздухе, словно призрак. Его исчезновение было таким неожиданным, что Клер, пока Мазурский тащил ее к остальным, гадала, не привиделся ли ей отважный капитан. Добравшись до группы, проводник снова построил всех в колонну, велел стрелку замыкать процессию, строго-настрого запретил путешественникам отставать и растягиваться и повел всех к «Хронотилусу».

— Ах, Клер, слава богу, я заметила, что тебя нет! — воскликнула Люси, взяв приятельницу под руку. — Ты очень испугалась?

Клер нехотя позволила Люси отвести себя к трамваю, словно больную. Мысли девушки были заняты Шеклтоном и его проникновенным взглядом. Неужели капитан смотрел на нее с любовью? Его молчание и растерянность свидетельствовали именно об этом. Первые симптомы влюбленности одинаковы в любую эпоху. Но даже если это так, даже если капитан Шеклтон действительно в нее влюбился, какая разница теперь, ведь они больше никогда не увидятся, думала Клер, послушно садясь в трамвай. Обессиленная, она рухнула на скамью и с трудом сдержала рыдания, когда трамвай, содрогнувшись, тронулся. Пересекая четвертое измерение, Клер спрашивала себя, как ей теперь жить, как вернуться в свою вульгарную эпоху, как смириться с тем, что единственный человек, с которым она могла бы обрести счастье, родится через много лет после ее смерти.

— Мы едем домой, леди и джентльмены, — сообщил Мазурский, явно довольный тем, что утомительное путешествие подходит к концу.

Клер поглядела на гида с ненавистью. Домой, как же. Они возвращаются в невыносимый девятнадцатый век, чтобы, не дай бог, не повредить ткань времени. Мазурский может собой гордиться: не дал глупой девчонке уничтожить вселенную, выслужился перед Гиллиамом. Кому какое дело, если ценой спасения мира стало чье-то счастье? Клер готова была задушить мерзкого гида, хотя в глубине души понимала, что мистер Мазурский всего лишь выполнял свои обязанности. Вселенная важнее счастья одного человека, даже если этот человек она, Клер. Девушка заставила себя совладать с гневом и даже улыбнулась проводнику. По крайней мере, она возвращалась с пустыми руками. Мазурский справился со своими обязанностями не на отлично. Интересно, сможет ли забытый зонтик порвать ткань времени?

XXIII

Когда Клер и проводник скрылись из виду, Дерек Шеклтон вышел из своего убежища и немного постоял на том самом месте, где до этого стояла девушка, будто надеясь уловить эхо ее голоса или запах духов и убедиться, что она ему не почудилась. Эта встреча вывела капитана из равновесия. Такого просто не могло быть. Он запомнил имя девушки. «Меня зовут Клер Хаггерти, я приехала из девятнадцатого века, чтобы помочь вам восстановить мир», — сказала она и сделала забавный реверанс. Но капитан запомнил не только имя. Лицо незнакомки отчего-то врезалось ему в память. Бледный лоб, слегка неправильные черты, чувственные губы, темные волосы, нежный голос. И взгляд. Как странно она смотрела на него, восхищенно, почти с благоговением. Еще ни одна женщина так на капитана не глядела. Никогда.

Шеклтон заметил на земле зонтик и залился краской, вспомнив, из-за чего незнакомка его уронила. Капитан наклонился и поднял его — бережно, словно железную птицу, выпавшую из металлического гнезда. Дорогая, изящная вещица свидетельствовала о высоком положении своей хозяйки. И что же ему делать с этим зонтиком? Одно совершенно ясно: оставлять его здесь не стоит.

Взяв зонтик под мышку, капитан побрел туда, где ждали его товарищи, в надежде, что небольшая прогулка поможет ему успокоиться. Остальные не должны были ничего заподозрить, знать о девушке им не полагалось. Вдруг перед ним откуда ни возьмись вырос Соломон со шпагой в руке. Несмотря на задумчивость, отважный капитан Шеклтон мгновенно отреагировал и при помощи зонтика отразил удар короля автоматов, скрипучим металлическим голосом взывавшего об отмщении. Конечно, укол зонтиком не причинил Соломону никакого вреда, но не ожидавший отпора автомат потерял равновесие, с трудом удержался на ногах и попятился назад. Сжимая в руке зонтик, капитан Шеклтон надвигался на своего противника, а тот отступал, звякая доспехами о камни. Внезапно звяканье сменилось глухим ударом, потом стало тихо. Автомат грохнулся наземь, подняв густое облако пыли. Через минуту он с трудом поднялся на ноги, кряхтя и бормоча ругательства, вызывающая вульгарность которых никак не вязалась с его металлическим голосом. Повстанцы вперемешку с автоматами дружно хохотали, наблюдая за этой сценой.

— Хватит ржать, лошачьи дети, я себе, кажется, что-то сломал! — огрызнулся Соломон, вызвав новый взрыв хохота.

— Это тебе за твои глупые выходки, — наставительно сказал Шеклтон, протягивая бывшему сопернику руку. — И когда тебе надоест подшучивать над людьми?

— Тебя долго не было, парень, — уличил его Соломон, при помощи капитана и двух солдат вернувшийся в вертикальное положение. — Какого дьявола ты там делал?

— Я мочился, — отрезал Шеклтон. — Кстати, мои поздравления: сегодня ты дрался как бог.

— Ага, — согласился один из солдат, — вы оба были великолепны. Вы даже для ее величества так не играли.

— Благодарю. Вообще-то, когда знаешь, что королева Британии на тебя не смотрит, играется как-то легче. Хотя двигаться в этих чертовых доспехах, скажу я вам… — пробурчал Соломон, стаскивая шлем.

Освободившись, он принялся ловить ртом воздух, точно вытащенная на берег рыбина. Его рыжие волосы прилипли к черепу, по лицу градом катился пот.

— Не жалуйся, Мартин, — укорил своего короля автомат с покореженной грудью, в свою очередь освобождаясь от шлема. — У тебя хотя бы главная роль. Я даже выстрелить ни в кого не успеваю. А еще нужно взорвать заряд на груди.

— Ты же знаешь, что это не опасно, Майк. Ну хочешь, в следующий раз мы попросим у мистера Мюррея разрешения поменяться ролями? — примирительно сказал молодой человек, игравший Шеклтона.

— Точно, Том. Ты будешь вместо Джеффа, а он вместо тебя, — поддержал его автомат, которого убили первым, указав на солдата, подстреленного им в ходе битвы.

— И не надейся, Майк. Я целую неделю мечтаю, как буду тебя убивать. Правда, меня потом подстрелит Брэдли. — Джефф кивнул на одного из носильщиков с глубоким шрамом, пересекавшим левую щеку до самого глаза.

— Что это? — спросил он, заметив в руках Тома зонтик.

— Зонтик, как видишь, — ответил тот. — Кто-то из группы забыл.

Джефф удивленно присвистнул.

— Да он же целое состояние стоит, — проговорил он, с интересом разглядывая вещицу. — Все побольше, чем нам здесь платят.

— Это лучше, чем работать в шахте или гнуть спину на Манчестерском канале, Джефф, — возразил Мартин. — Уж поверь мне.

— Ты меня утешил! — фыркнул Джефф.

— Мы что, так и будем до ночи в будущем сидеть? — вмешался Том, стараясь убрать зонтик подальше от любопытных глаз. — Смею напомнить, что нас ждет настоящее.

— Верно, Том, — рассмеялся Джефф. — Пора вернуться в эпоху, к которой мы принадлежим.

— Только не через четвертое измерение! — воскликнул Мартин, и все опять расхохотались.

Пятнадцать человек гуськом пробирались среди развалин. Без ненавистных доспехов идти было куда легче. Джефф с беспокойством поглядывал на впавшего в глубокую задумчивость приятеля, известного нам под именем капитана Шеклтона, хотя теперь, когда хранить тайну больше не имеет смысла, можно сказать, что на самом деле его звали Том Блант.

— Я всегда думал: неужели они и вправду верят, что эта свалка — будущее, — произнес Джефф, надеясь вывести друга из угрюмого молчания.

— Они на это смотрят по-другому, — рассеянно проговорил Том.

Джефф оглядел друга с головы до ног и решил подождать, не скажет ли тот еще что-нибудь.

— Это как представление иллюзиониста, — заметил Том, который ни разу не видел ничего подобного. Его знания о мире магии были почерпнуты от соседа по пансиону, неудачливого фокусника-любителя. Чтобы придать веса своим словам, он добавил: — Когда нам показывают фокусы, мы смотрим разинув рты и почти начинаем верить в магию, но стоит фокуснику раскрыть секрет своего трюка — и мы спрашиваем себя, как могли поддаться на такой примитивный обман. Господа из трамвая не знают, как мистер Мюррей проделывает свои трюки. — Он указал концом зонтика на машинку, выпускавшую огромные клубы пара, способные скрыть от глаз деревянные скелеты декораций. — На самом деле они даже не подозревают, что это трюки. Им виден только результат. То, что они хотят увидеть. Даже ты поверил бы, будто эти груды мусора и есть Лондон двухтысячного года, если бы тебе хотелось в это поверить.

Клер Хаггерти поверила, горько подумал молодой человек, вспомнив, как девушка предложила ему помощь в восстановлении мира.

— Шеф, надо признать, ловко все устроил, — согласился его приятель, следя взглядом за полетом вороны. — Но если кто-нибудь узнает, что это только трюки, его, как пить дать, упекут за решетку, а могут и линчевать.

— Потому нас заставляют носить эти дурацкие шлемы, да, Том? — подал голос Брэдли.

Том кивнул, невольно содрогнувшись.

— Ты и сам прекрасно знаешь, Брэдли. — Джефф решил дополнить лаконичный ответ своего друга. — Мы носим эти дурацкие шлемы, чтобы пассажиры не узнали нас, повстречав на улице. Еще одно правило безопасности мистера Мюррея. Или ты забыл, что он нам сказал в первый день?

— Конечно нет, — возмутился Брэдли и, мастерски изобразив хорошо поставленный голос шефа, процитировал: — «Эти шлемы — ваши пропуска, джентльмены. Тот, кто осмелится снять его во время представления, горько об этом пожалеет, уж поверьте мне на слово».

— Да мне и в голову не пришло бы его снимать. Помнишь беднягу Перкинса?

При упоминании этого имени Брэдли зловеще присвистнул, а Том вновь содрогнулся. Приятели добрались до линии горизонта, нарисованной на холсте. Джефф нащупал на стене щеколду и открыл спрятанную среди облаков дверь. Нырнув в льняное нутро облака, маленькая труппа растворилась в небе и очутилась в тесных кулисах. Навстречу им грянули аплодисменты. Гиллиам Мюррей, развалившись в кресле, с театральным усердием хлопал в ладоши.

— Великолепно! — воскликнул он. — Брависсимо!

Актеры неуверенно смотрели на своего нанимателя. Гиллиам поднялся на ноги и шагнул им навстречу, широко раскинув руки.

— Я очень доволен, джентльмены. Примите мои искренние поздравления. Ваша игра весьма впечатлила наших клиентов, кое-кто жаждет выхода на бис.

Получив причитавшуюся ему порцию похлопываний по плечу, Том отошел в сторонку, затем углубился в чащу домкратов и рычагов, приводивших в движение жутковатую машинерию будущего, и стал торопливо переодеваться. Ему не терпелось поскорее убраться оттуда, и причиной спешки была не только Клер Хаггерти, но и злосчастный мочевой пузырь. Сняв кирасу капитана Шеклтона, Том водрузил ее на соответствующую полку и открыл шкафчик, помеченный его именем. Потом он спрятал зонтик под курткой и воровато огляделся, опасаясь, не заметил ли кто-нибудь его маневра. Остальные актеры переодевались, а Мюррей отдавал распоряжения двум официанткам, вкатившим за кулисы тележки, уставленные блюдами с сосисками и пирогами и глиняными кувшинами с пивом. Том украдкой наблюдал за парнями, с которыми ему выпало работать: худощавым, но жилистым, неизменно жизнерадостным Джеффом, юным Брэдли, который казался бы совсем мальчишкой, когда бы не причудливый шрам через всю щеку, простодушным широкоплечим Майком и шутником Мартином, человеком без возраста, чьи лицо и тело изуродовал тяжкий физический труд. В постановке Мюррея каждый из них готов был отдать жизнь за своего вожака, но в реальной жизни Том не поручился бы за то, что один из приятелей не перережет ему горло из-за денег или еды. По большому счету он ничего о них не знал, кроме того, что у них, как и у него самого, не было ни кола ни двора. Дважды они устраивали дружеские попойки: в первый раз, когда давали представление для королевы и получили за него двойной гонорар, а второй — уже просто так, без повода; оба раза веселье продолжалось всю ночь и заканчивалось под утро в заведении миссис Доусон. Совместные пирушки лишний раз убедили Тома: с этими типами надо держать ухо востро, чтобы не вляпаться в какую-нибудь историю. За исключением Мартина Такера, который, несмотря на свои шуточки, казался самым честным и надежным из всей шайки. Прочие перебивались случайными заработками, но из их разговоров было ясно: ради денег они пойдут на что угодно. Пару дней назад Джефф Уэйн и Брэдли Холлиуэй попытались втянуть Тома в свои делишки: они положили глаз на некий особняк на Кенсингтон-Гор, в который, по их словам, залезть было проще простого. Блант решительно отказался, и не потому, что за несколько недель до этого дал себе слово жить честно, а потому, что давно усвоил главный закон жизни: если не хочешь пропасть, действуй в одиночку и надейся только на себя. Тогда тебя никто не предаст. Том надел рубашку и начал застегивать пуговицы. Он успел добраться до самой верхней, когда подошел Гиллиам Мюррей.

— Я хотел отметить тебя особо, Том. — Предприниматель прямо-таки светился от удовольствия. Молодой человек напряженно улыбнулся и пожал протянутую руку. — Без тебя наше предприятие не состоялось бы. Никто не справился бы с ролью отважного капитана Шеклтона лучше, чем ты.

Том через силу выдавил вежливую улыбку. Хозяин намекал на Перкинса? Первоначально именно он изображал Шеклтона, но сразу догадался, что за молчание Мюррей заплатит больше, чем за игру, и не явился к шефу поделиться своими соображениями. Такая наглость ни капли не обескуражила Гиллиама, который прямо заявил шантажисту, что, коль скоро его не устраивает плата, он может проваливать на все четыре стороны, и тоном человека, оскорбленного в лучших чувствах, добавил, что настоящий капитан Шеклтон не был тщедушным коротышкой. Перкинс зловеще улыбнулся и покинул кабинет Мюррея, чтобы, как он не преминул сообщить, отправиться прямиком в Скотленд-Ярд. Больше о нем никто ничего не слышал. Перкинс просто-напросто растворился в воздухе, хотя Том и его приятели полагали, что до Скотленд-Ярда он так и не дошел. Люди Мюррея настигли его раньше. Актеры не знали, как далеко простирается власть хозяина труппы, и предпочитали не испытывать судьбу. Вот почему встречу с Клер Хаггерти надо было держать в секрете. Если кто-нибудь узнает, что пассажирка видела актера без шлема, пиши пропало. Увольнением Мюррей не ограничится. Он постарается полностью искоренить проблему, как в случае с Перкинсом. И никакие оправдания не подействуют: если Гиллиам решит, что успеху его замысла что-то угрожает, он уничтожит угрозу любой ценой. И Том повторит судьбу бедняги Перкинса, даром что ростом он повыше.

— Знаешь, Том, — проговорил Мюррей, дружелюбно глядя на актера, — ты похож на настоящего героя.

— Я лишь стараюсь как можно лучше играть капитана Шеклтона, мистер Мюррей, — пробормотал Том, дрожащими руками натягивая брюки.

Гиллиам издал звук, похожий на довольное мурлыкание.

— Так держать, парень, продолжай в том же духе, — сказал он весело.

Том кивнул.

— А теперь прошу меня извинить, — проговорил он, нахлобучивая шапку. — Я очень спешу.

— Уже уходишь? — расстроился Гиллиам. — Не хочешь отметить удачу с нами?

— Простите, мистер Мюррей, мне правда надо идти, — ответил Том.

Стараясь не уронить зонтик, Блант взял под мышку куртку и направился к задней двери, ведущей на улицу. Он хотел исчезнуть, до того как Гиллиам заметит проступающую у него на лбу испарину.

— Том, постой! — окликнул его Мюррей.

У Тома заныло сердце. Гиллиам несколько мгновений пытливо его рассматривал.

— Речь идет о какой-нибудь хорошенькой мисс? — спросил он наконец.

— Вы о чем? — пробормотал молодой человек.

— Причина твоей спешки в какой-нибудь красотке, назначившей свидание спасителю человечества?

— Я… — смешался Том, чувствуя, что пот предательски струится по его щекам.

Гиллиам громко расхохотался.

— Я все понимаю, парень, — заявил он, хлопнув Тома по плечу. — Ты не хочешь, чтоб мы лезли в твои дела? Ладно, можешь не отвечать. Иди. Но не забывай об осторожности.

Том машинально кивнул и направился к выходу, равнодушно махнув товарищам. Оказавшись на улице, он со всех ног бросился прочь. Проскочив переулок, молодой человек нырнул за угол и украдкой оглядел улицу, проверяя, не послал ли Мюррей кого-нибудь по его следу. Но улица была пуста. Судя по всему, хозяин ничего не заподозрил, по крайней мере до поры до времени. Теперь оставалось уповать на то, что путеводная звезда вскоре приведет его к девушке по имени Клер Хаггерти. Том облегченно вздохнул и тут же заметил, что в спешке забыл переобуться: на ногах у него по-прежнему были ботинки отважного капитана Шеклтона.

XXIV

Пансион на Бакеридж-стрит был неказистым домишком с потрескавшимся фасадом, втиснутым между двумя тавернами, развеселые завсегдатаи которых не давали спать тем, кому выпало несчастье ночевать за стенкой, но по сравнению с грязными норами, где Тому Бланту приходилось жить прежде, это был настоящий дворец. Вскоре после полудня из пабов доносился густой запах жареных сосисок, превращавший существование постояльцев, в карманах которых обычно гулял ветер, в форменную пытку. Том почти бегом пересек улочку, сглатывая слюну и проклиная себя за то, что побоялся остаться на банкет у Мюррея и не набил желудок на несколько дней вперед. У дверей пансиона белела палатка миссис Риттер, вдовы с унылым лицом, которая зарабатывала себе на хлеб гаданием по руке.

— Доброе утро, миссис Риттер, — вежливо поздоровался молодой человек. — Как сегодня идут дела?

— Твоя улыбка лучшее, что мне нынче довелось увидеть, Том, — приветливо ответила женщина. — Люди совсем перестали интересоваться будущим. Не ты ли случайно убедил весь квартал, что нам лучше не знать пути Провидения?

От этих слов улыбка Тома сделалась еще шире. Ему нравилась миссис Риттер, и с тех пор как вдова обосновалась здесь со своим жалким столиком у порога пансиона, он сделался главным ее защитником. Судя по распространявшимся в квартале слухам, жестокая судьба избрала гадалку мишенью для бесчисленных стрел. Том решил, что бедная женщина достаточно настрадалась, и стал оказывать ей посильную помощь. К несчастью, возможности его были очень уж скромными: то ему удавалось украсть несколько яблок на рынке Ковент-Гарден, то остановиться и дружески поболтать с ней, стараясь ободрить вдову, если ей выпал неудачный день. В награду миссис Риттер не раз предлагала Тому погадать, но он неизменно отказывался, утверждая, что знание будущего убьет в нем любопытство — единственную вещь, заставлявшую его вставать по утрам.

— Мне бы и в голову не пришло мешать вам, миссис Риттер, — бодро ответил Том. — Наверняка к вечеру все наладится.

— Дай-то бог, Том, дай-то бог.

Попрощавшись с гадалкой, юноша поднялся по ветхой лестнице на верхний этаж, где под самой крышей располагалось его жилище. С порога он внимательно оглядел комнату, в которой прожил два года, так, будто оказался в ней впервые. Впрочем, ни измятая постель, ни покосившийся комод, ни мутноватое зеркало, ни окошко, выходившее в грязный проулок, заваленный мусором, не смутили Тома, как в тот первый день, когда хозяйка показала ему его новые владения. Застыв на пороге, молодой человек вдруг осознал, что эта жалкая каморка — все, чего он добился в жизни. И в будущем ничего не изменится, сколько бы лет ни прошло, все останется таким, как сейчас, и лишь однажды, в минуту такого же озарения, он поймет, что жизнь утекла сквозь пальцы, точно песок.

Впрочем, на что еще приходится рассчитывать, раз судьба выдала такие карты? Отец Тома был жалким неудачником, до безумия гордившимся презренным ремеслом золотаря. Старший Блант выполнял свою работу с таким рвением, будто ждал похвалы от самой королевы, и любил повторять, что без таких, как он, империя давно утонула бы в собственных экскрементах. Его приятели покатывались со смеху, когда он принимался рассказывать о своей мечте: купить большую телегу и начать собственное дело. Для Тома воспоминания о детстве были пропитаны тошнотворным зловонием, исходившим от отца, когда тот, вернувшись на рассвете, заваливался в кровать. Чтобы спастись от невыносимой вони, мальчик утыкался в плечо матери и с наслаждением ловил аромат ее тела, проступавший сквозь запах пота — след непосильного труда на текстильной фабрике. Но даже дерьмо пахло лучше дешевого вина, к которому отец пристрастился, когда его честолюбивые мечты пошли прахом, а утешение маленькому Тому было искать уже негде: мать унесла эпидемия холеры. Семейная кровать стала просторнее, но Том спал чутко, опасаясь, что отец в очередной раз разбудит его тычками, вымещая на нем свои горькие обиды.

Когда Тому исполнилось шесть лет, отец заставил его побираться. Будить в людях милосердие оказалось не слишком благодарным занятием, но парень не раз пожалел о нем, когда отец вздумал приспособить его к своей новой работе, полученной благодаря наличию тележки и навыкам владения лопатой. Тогда-то маленький Том и узнал, что у смерти есть форма и вес, убедился, что пальцы могут замерзнуть так, что их не отогреть даже у огня, а главное, понял, что живой человек ничего не стоит, а мертвый ценится настолько, за сколько можно продать его органы. Они с отцом и бывшим боксером по имени Крауч вытаскивали свежие трупы из могил и склепов, чтобы продавать хирургам; так продолжалось до тех пор, пока отец Тома после очередной попойки не свалился в Темзу. В ту ночь мальчишка остался на этом свете один-одинешенек и отныне был волен сам распоряжаться собственной судьбой. У него больше не было нужды тревожить сон покойников. Пришло время идти своей дорогой. Таская мертвые тела, Том сделался крепким и выносливым и вполне мог проявить себя на более благородном поприще, хотя ветер судьбы так ни разу и не подул в паруса его корабля, чтобы навсегда унести от нищеты. За несколько лет он успел побывать подметальщиком улиц, швейцаром, истребителем клопов и даже трубочистом, пока их с приятелем не поймали на краже в особняке, где им предстояло прочистить камин, и не выкинули обоих вон, наградив тумаками вместо чаевых. Так продолжалось, пока Том не повстречал Меган, прелестную девушку, с которой недолгое время делил душную комнатушку в подвале на Хэг-стрит, в квартале Бетнал-Грин. Меган стала для юноши краткой, но благой передышкой в вечной войне с судьбой и даже научила его читать по старым газетам, выброшенным на помойку. С ее помощью Том узнал, что означают эти странные значки, и усвоил следующее: мир за пределами его собственного так же ужасен. Увы, в Лондоне есть кварталы, в которых счастье не задерживается, и Меган вскоре нашла нового дружка, мебельщика, не имевшего понятия о том, что такое голод.

Когда спустя два месяца она вернулась вся в синяках и слепая на один глаз, Том принял ее так, будто ничего не случилось. Хотя предательство Меган убило в нем любовь, он не бросил ее, сначала терпел из жалости, потом заново привязался, добывал настойку опия, чтобы облегчить ее боль, и вместо стихов читал вслух вчерашние новости. Так продолжалось, пока она не умерла от глазной инфекции.

Меган похоронили дождливым утром на маленьком кладбище неподалеку от сумасшедшего дома, и никто, кроме Тома, не пролил слез над ее могилой. Юноша понимал, что в тот день в землю погребли нечто большее, чем тело его умершей подруги. Вслед за ней ушла его невинность, наивные мечты, вера в жизнь. В тот день в дешевый гроб вместе с единственным человеком, кроме матери, которого он отважился полюбить, положили прежнего Тома Бланта, а новый и сам не понимал, кто он теперь. Он не узнал себя в парне, который подстерег мебельщика на пороге его собственного дома, схватил за горло, ударил об стену, швырнул на землю и обрушил на него всю мощь своих кулаков. На этот раз стоны жертвы означали не только ее агонию, но и муки, в которых рождался новый Том, способный на все, человек, у которого вырезали душу и продали какому-нибудь хирургу. Видит бог, он пытался жить честно, но жизнь растоптала его, будто жалкое насекомое. Значит, попробуем выжить по-другому, сказал себе юноша, стоя над окровавленным мешком с костями, в который превратился мебельщик.

Тому было почти двадцать лет, когда мрачный взгляд, внушительные мускулы и задиристый вид помогли ему получить работу у самого жестокого и бессовестного ростовщика в Бетнал-Грин. Днем Блант верой и правдой служил новому хозяину, обходя его должников и без всякой жалости требуя плату, а по ночам воровал у него же, словно решил окончательно поставить крест на прежней честной жизни и, как ненужную тряпку, отбросить мораль. Постепенно существование Тома вошло в привычную колею: он работал кулаками против любого, на кого указывал ростовщик, и получал за это жалованье, которого хватало на то, чтобы снимать каморку и время от времени водить в нее шлюх. Проросшую в сердце ненависть Том берег и лелеял, словно хрупкий цветок, и она с каждым днем росла и крепла, заставляя избивать невинных, самому получать побои и топить досаду в вине. Том сам поражался своей бесчувственности, ледяному безразличию, с каким он ломал своим жертвам пальцы и произносил страшные угрозы, но оправдывая себя тем, что, однажды доверившись течению, надо плыть туда, куда оно тебя несет. Он поменял Божью милость на перспективу адских мук, как змея меняет кожу. А с другой стороны, он, возможно, и не годился для иных вещей. Возможно, Том Блант пришел в этот мир, чтобы ломать людям пальцы и занять достойное место среди негодяев всех мастей. Так он и двигался по кривой дорожке и непременно сделался бы убийцей, если бы один человек не решил, что ему больше подходит роль героя.

Явившись в контору Мюррея, Том понятия не имел, какую работу ему хотят предложить, и был немало удивлен, когда тучный владелец фирмы вскочил из-за стола, несколько раз обошел его, осмотрел с головы до пят, ощупал мускулы, проверил зубы — и все это в сопровождении невнятных восторженных восклицаний и безумных жестов.

— В это трудно поверить, но вы именно такой, каким я вас описал! — воскликнул он, заставив Тома в сотый раз задаться вопросом, какого дьявола здесь творится. — Вы настоящий капитан Дерек Шеклтон.

И он потащил недоумевающего Бланта в подвал, где репетировали люди в странных костюмах. Там Том впервые повстречался с Джеффом, Мартином и остальными.

— Джентльмены, позвольте представить вам вашего капитана, — провозгласил Мюррей. — Будьте готовы отдать за него жизнь.

Так за один вечер Том Блант, громила и вор, превратился в спасителя человечества. За новую работу неплохо платили, но для Тома главным было другое: она спасла его бессмертную душу от адского пламени, ведь спасителю мира не пристало выбивать долги. Иные сочли бы такое решение полной нелепицей, тем более что оба ремесла прекрасно сочетались друг с другом, но вышло так, что пустоту, зиявшую на месте души прежнего Тома Бланта, легко и безболезненно заполнила благородная душа Дерека Шеклтона. После первой репетиции молодой человек снял капитанские доспехи, но решил забрать с собой самого капитана, а быть может, ничего такого он и не решал вовсе, а просто это вышло само собой. Тому вдруг захотелось стать настоящим спасителем мира, отважным и великодушным, и, само собой, найти себе другое, более достойное ремесло, словно толстяк по имени Гиллиам Мюррей сумел разжечь слабый огонек человечности, еще тлевший в самой глубине его души.

И вот все благородные устремления оказались под угрозой из-за какой-то девчонки. Том уселся на кровать и достал завернутый в куртку зонтик, самый дорогой предмет в комнате. Если его продать, можно заплатить за пансион за два, а то и три месяца вперед, подумал молодой человек, потирая синяк на месте, где был привязан мешочек с томатным соком, который Мартин пронзил шпагой. Тогда из неприятной истории с пассажиркой можно было бы извлечь хоть какую-то пользу. Том даже думать не хотел о том, что будет, если они случайно встретятся на улице. Тогда непременно открылось бы, что «Путешествия во времени Мюррея» — обман и мошенничество, и худшие кошмары его хозяина стали бы реальностью. И это еще не самое страшное. Хуже будет, если она узнает, что никакого героического капитана нет, а есть начинающий актеришка, нищий как церковная мышь; и тогда восхищение в ее глазах сменится разочарованием, нескрываемым отвращением, как при виде бабочки, внезапно превратившейся обратно в гусеницу. А по сравнению с этим даже разоблачение фирмы казалось сущей ерундой. Том отдал бы все на свете за то, чтобы снова увидеть полный восторга женский взгляд, хотя прекрасно знал, что адресован этот взгляд был не ему, а воплотившемуся в его облике отважному капитану Шеклтону, избавителю человеческой расы. Нет, пусть уж лучше Клер представляет его героем, восстанавливающим мир в 2000 году, а не человеком, который сидит в грязном свинарнике, размышляя о том, сколько дадут за ее зонтик в ломбарде.





Тот, кто бывал в ранний час на Биллингсгейтском рынке, точно знает, что запах распространяется быстрее света, ибо задолго до того, как первый луч разрезает ночную тьму, холодный ночной воздух наполняют запах моря от раковин моллюсков и острый пронзительный запах от телег, наполненных угрями. Пробираясь между прилавками торговцев устрицами и кальмарами, расхваливавших свой товар по три за пенни, Том Блант добрался до забора, отделявшего рынок от порта, где толпились такие же бедняки, как он, демонстрируя решимость и мускулы в надежде, что какой-нибудь судовладелец, которому позарез нужно разгрузить только что причалившую шхуну, ткнет в них пальцем. Ежась от холода в своей куртке, Том смешался с толпой и быстро отыскал в ней Патрика, высокого, крепкого молодца, с которым у него возникло что-то вроде дружбы, после того как они вместе перетаскали множество ящиков. Приятели обменялись кивками и начали пробиваться вперед, выпячивая грудь и стараясь выделиться и привлечь к себе внимание работодателей. Их, по обыкновению, выбрали первыми как самых рослых и широкоплечих. Они поздравили друг друга едва заметными улыбками и с дюжиной рабочих отправились вслед за подрядчиком.

Том любил эту простую и честную работу, для которой не требовалось ничего, кроме крепких и ловких рук, за то, что можно было любоваться дивным рассветом над Темзой, а еще за то, что накапливающаяся здоровая усталость не мешала мыслям бежать своей дорогой и порой совершать неожиданные виражи. Нечто подобное случалось с Томом под столетним дубом на вершине Харроу, маленького холма в окрестностях Лондона, по склонам которого были рассыпаны с десяток могил, не пожелавших тесниться на соседнем кладбище. Молодой человек набрел на это место во время прогулки и нашел среди высокой травы свой собственный храм, святилище под открытым небом, позволявшее ненадолго укрыться от забот большого города и предаться размышлениям, которые, как он вскоре с удивлением заметил, все чаще принимали совершенно странный оборот. Сидя на вершине и воображая, что за жизнь была у Джона Пичи, погребенного в ближайшей могиле, Том вдруг понимал, что думает о самом себе как о ком-то другом, оценивая свои поступки с холодной отчужденностью постороннего человека.

Закончив работу, они с Патриком уселись на ящики и стали ждать, когда им заплатят. Обычно они скрашивали ожидание болтовней, но на этот раз мысли Тома бродили слишком далеко. После роковой встречи с Клер Хаггерти прошла целая неделя, но никаких примечательных событий не последовало. Мюррей так ничего и не узнал и, вполне вероятно, был обречен оставаться в неведении, но Том чувствовал, что его жизнь никогда не будет прежней. По большому счету, она уже изменилась. Лондон был слишком большим городом, чтобы два человека могли там случайно встретиться, но Блант все равно ходил по улицам с опаской, боясь неожиданно столкнуться с мисс Хаггерти. Из-за глупой девчонки ему приходилось нервничать и все время быть начеку, не исключено даже, что понадобится отпустить бороду. Удивительно, как сущая мелочь может круто изменить человеческую судьбу: ну что ему стоило облегчить мочевой пузырь перед представлением?

Когда Патрик отважился нарушить молчание и попенять приятелю за угрюмый вид, Том уставился на него с неподдельным изумлением. Он, сказать по правде, совсем позабыл о Патрике и теперь не знал, что ответить. В результате Блант отделался меланхоличной улыбкой, а его приятель пожал плечами, давая тем самым понять, что не собирается лезть к нему в душу. Получив деньги, оба покинули порт неспешной походкой, какая бывает у людей, которым нечем занять остаток дня. По дороге Том украдкой поглядывал на Патрика, опасаясь, что обидел его своим молчанием. Патрик был моложе Бланта всего на пару лет, но выглядел совсем юнцом, и Том невольно взял его под крылышко, как младшего брата, которого у него никогда не было, хотя прекрасно знал, что парень вполне способен сам о себе позаботиться. Впрочем, ни тот ни другой не стремились поддерживать дружеские отношения за пределами порта — то ли стеснялись, то ли ленились.

— С учетом тех денег, что я получил сегодня, мне не хватает совсем немного, Том, — произнес Патрик мечтательно.

— Для чего? — удивился Блант; Патрик никогда не выказывал желания открыть свое дело или жениться.

Мальчишка сделал загадочное лицо.

— Для того чтобы исполнить мою мечту, — ответил он очень серьезно.

Тому оставалось только порадоваться за товарища: у того была заветная мечта, то есть причина вставать по утрам, которой так не хватало ему самому.

— И что это за мечта, Патрик? — спросил он, зная, что его приятель больше всего на свете хочет, чтобы его об этом спросили.

Юноша с таинственным видом полез в карман, достал помятую рекламную афишку и протянул ее Тому.

— Попасть в двухтысячный год и своими глазами увидеть, как отважный капитан Шеклтон победит проклятые автоматы.

Том даже не прикоснулся к хорошо знакомой афишке. Вместо этого он с грустью посмотрел на Патрика.

— А разве ты не хочешь увидеть двухтысячный год, Том? — спросил тот, обескураженный его равнодушием.

Том вздохнул.

— А что я забыл в будущем, Патрик? — спросил он, пожав плечами. — Меня интересует только настоящее.

— А-а-а… — протянул Патрик, не решаясь осудить друга за узость взглядов.

— Ты завтракал? — спросил Том.

— Конечно нет! — возмутился парень. — Я же сказал тебе, что коплю деньги. Завтрак для меня непозволительная роскошь.

— Тогда я тебя приглашаю, — заявил Блант, покровительственно кладя руку Патрику на плечо. — Неподалеку есть местечко, где подают самые вкусные сосиски в Лондоне.

XXV

Обильный завтрак, настоящий пир, который закатили приятели, позволил им наесться на неделю вперед, хотя и опустошил кошелек Тома. Блант не стал корить себя за расточительность, однако на будущее решил вести себя осмотрительнее: творить добро было приятно, но накладно. Впереди был целый день, и, простившись с Патриком, Том направился к Ковент-Гарден, намереваясь продолжить благотворительную деятельность — например, стащить пару яблок для миссис Риттер.

Рачительные хозяева, привыкшие вставать с первыми лучами солнца, чтобы наполнить свои кладовые, расхватали самый свежий товар. С наступлением дня рынок лишался того фантасмагорического вида, который придавали ему свечи, горевшие на повозках торговцев. Ковент-Гарден сделался похожим на сельскую ярмарку, теперь его наводнял веселый праздный народ вроде Тома, те, кому было некуда спешить и кто запросто мог позабыть о покупках, наслаждаясь ароматом роз, эглантерий и фуксий в западном крыле рынка. Затерявшись в толчее у живописных овощных рядов, растянувшихся от Боу-стрит до Мэйден-лейн, Том искал глазами девушек с корзинами, полными яблок, нараспев, с характерным выговором лондонских низов предлагавших свой товар. Вскоре он приметил торговку и кинулся за ней, прокладывая себе дорогу сквозь скопище народа. Однако хитроумные маневры, которые, возможно, могли бы спасти жизнь отважному капитану Шеклтону в схватке с автоматами, никуда не годились на заполненном людьми рынке. Том убедился в этом, с разбегу налетев на девушку, шедшую чуть впереди. Та пошатнулась и с трудом удержалась на ногах. Том остановился, чтобы с подобающей вежливостью принести извинения, и вдруг понял, что, как это часто бывает в нашем тесном и таинственном мире, словно по мановению волшебной палочки, столкнулся именно с тем человеком, кого в самую последнюю очередь хотел бы повстречать в Лондоне.

— Капитан Шеклтон, что вы делаете в моей эпохе? — спросила пораженная Клер Хаггерти.

Теперь, когда они стояли совсем близко друг от друга, Том снова увидел в глазах девушки тот же чистый, наивный восторг, а еще увидел, что они ярко-синие, удивительно глубокого и насыщенного оттенка; такой яростной, беспримесной синевы не сыщешь нигде в мире, ни в небесной выси, ни в океанских глубинах, такая синева была в раю, и капелька ее, не угасшая до конца, светилась из-под густых ресниц девушки. Утонув в ее глазах, Том не сразу вспомнил, что случайная встреча может стоить ему жизни. Молодой человек быстро огляделся, проверяя, нет ли поблизости нежелательных свидетелей, однако потрясение мешало ему сосредоточиться. Взгляд Тома невольно возвращался к девушке, испуганной и счастливой, смиренно ждавшей ответа. Но что он мог сказать, не открыв правды и не подписав себе тем самым смертный приговор?

— Я совершил путешествие во времени, чтобы вернуть вам зонтик, — брякнул Том первое, что взбрело в голову.

И тут же прикусил язык. Трудно было придумать более нелепое объяснение. И без того огромные, глаза Клер сделались еще больше, и Том приготовился к худшему. К его удивлению, девушка с подкупающей искренностью произнесла:

— О, благодарю вас, вы очень любезны. Но вам, право же, не стоило себя утруждать. У меня уже есть новый. — Она показала зонтик, очень похожий на тот, что дожидался своего часа в ящике комода. — Но если вы преодолели время, чтобы вернуть мне мою потерю, я с радостью буду носить старый, а от этого избавлюсь.

Том не верил своим ушам: Клер клюнула на его ложь и ничего не заподозрила! Хотя, с другой стороны, почему бы и нет? Мюррей подготовил свой спектакль слишком хорошо, чтобы у столь юной особы могли появиться сомнения. Клер верила, что побывала в 2000 году, действительно верила, а потому и его приняла за путешественника во времени. Все вышло очень просто. Справившись с изумлением, Том заметил, что Клер смотрит на его руки, должно быть, спрашивая себя, где же вещица, ради которой отважный герой пустился в странствия сквозь время.

— Сейчас у меня нет его с собой, — признался молодой человек, неловко пожав плечами.

Клер терпеливо ждала, какой выход из положения он предложит, и во внезапно наступившей тишине Том по-новому взглянул на ее стройную фигурку и с тоской вспомнил, как давно он не был с женщиной. После смерти Меган он довольствовался продажными ласками шлюх, а в последнее время загрубел настолько, что мог обходиться и без них. Так, по крайней мере, ему казалось. И вот судьба свела его с прелестной, утонченной женщиной, с женщиной, о которой прежде он не мог и мечтать, с женщиной, которая смотрела на него так, как никто прежде не смотрел. Был ли этот взгляд потайным ходом в сердце неприступной крепости? Мужчины во все времена шли на риск ради куда меньшего. И Том, подчиняясь животному инстинкту; дремавшему в глубине его сознания, сделал то, от чего его разум пришел в ужас.

— Но я могу отдать его вам вечером в чайном павильоне ABC на станции метро «Чаринг-Кросс», — предложил он, — если вы согласитесь выпить со мной чашечку чаю.

Клер просияла.