ЭзКел и в самом деле нашли Грушевое Дерево, былого лидера некогда всесильной ариекайской партии. Возможно, у Кела остались свои разведчики. Не все проживавшие в городе беглецы из Послограда разделяли точку зрения Илл и Сиб: у них могли быть враги, которые вполне могли оказаться агентами ЭзКела. Случилось так, что во время одного из выступлений на городской площади ЭзКела внезапно обступила небольшая толпа ариекаев, которые то втягивали, то выпучивали зрительные отростки. Но ЭзКел не испугались. В этой группе был Грушевое Дерево, Кора/Сайгисс.
Он проводил ЭзКел на следующее представление, затем вернулся с ними в Послоград. Их сопровождали другие ариекаи, многие из которых держались ближе к ЭзКел, чем иные люди, служители, члены комитета или послы. Я не очень-то полагаюсь на свою память, но, проглядывая триды — иногда я пользовалась своим служебным положением, — пришла к мысли, что видела ещё, по крайней мере, двоих из них на месте убийства: это они расступились, чтобы пропустить Хассера. У меня перехватило дыхание: я оказалась свидетельницей тайной войны.
Тогда ЭзКел временно не выступали. Экономили слова. Заговорив, они объявили, что Грушевое Дерево назначается руководителем своего городского образования. Они сказали, что именно эта территория выбрана ими из всех остатков бывшего города в качестве узлового пункта, а его регентом назначается Кора/Сайгисс. ЭзКел могли говорить только как бог-наркотик, и их слова всегда являлись руководством к действию. Но теперь действие заключалось не в том, чтобы мгновенно поднять крылья: речь шла о власти, и, когда ЭзКел кончили говорить, ариекаи, которые их слышали, стали подчиняться Кора/Сайгиссу. Они отнеслись к этому очень спокойно и потом не жаловались.
Я бы не удивилась, окажись, что Кора/Сайгисс уже и так хозяйничал на тех улицах. ЭзКел, может быть, ничего нового и не сделали, просто объявили об этом и изменили всё. Теперь между Послоградом и этим новым центром города возникло сотрудничество, альянс. А значит, задача Брена, ИллСиб и их товарищей усложнялась.
Наверное, я сознательно избегала мыслей о том, чем был Кел и чем на самом деле стали ЭзКел. Но что бы ни определяло нашу новую политику — умысел, шутовство или везение, — мне было не по себе.
Ариекаи из нового поселения, освящённого словом ЭзКела, покинули город вместе с ПорШа, КелСи и констеблями. Теперь операции стали совместными. КелСи вернулись, ПорШа нет.
Мы установили приёмники и камеры по периметру всех фермерских угодий. Они сигнализировали нам каждый раз, когда случалось что-то, не заложенное в их событийный алгоритм, вот почему все члены комитета получили известие одновременно, а видеосообщения о новом нападении были переданы непосредственно в наши комнаты.
Корвиды немедленно вылетели туда. Вовремя они не прибыли, но действовать всё равно было надо, пусть в этом и не было никакого смысла. Я была с Бреном. Как можно быстрее мы отсматривали хаотические изображения, гоняя картинку то вперёд, то назад. Сцены ухода за животными, переговоры с работниками фермы. ПорШа, рослые, но застенчивые женщины, объясняют ариекаям, что нам нужно. Конвульсивные движения труб, заглатывавших нужные товары, чтобы отрыгнуть их в Послограде. Обрывки разговоров на всеанглийском. Счётчик времени сделал скачок. Датачип подчищали.
— Нам нужна Эрсуль, — сказал Брен. — Ты когда-нибудь?.. — Я покачала головой. Женщина-констебль, вся в грязи, стояла перед нами. Устремив тревожный взгляд не на нас, а куда-то поверх наших плеч, она пыталась рапортовать.
— Сержант Трейсер из… — начала она. Поднялся страшный шум. Она наблюдала за чем-то вне экрана. — Атакованы, — снова прорвался её голос. — Группы… сотни, их сотни…
Передача прервалась, картинка задёргалась и сменилась видом стремительно удаляющейся земли — камера летела вверх. Внизу, среди других мёртвых людей, лежала Трейсер. Уже не думая, она последним, предсмертным, движением пальцев стянула маску-эоли. Изображение замелькало. Огромное сборище ариекаев, двигавшихся совсем не так, как работники фермы. Они мчались галопом, они размахивали грудными крыльями, роняя с них кровь, которая каплями стекала по их доспехам и разлеталась на скаку веером тонких брызг. Никто из них ничего не говорил — они лишь бессловесно кричали, вкладывая в этот безъЯзыкий крик мысль о нападении.
Они отрубили голову одному мелкому служащему, с которым я была когда-то немного знакома. Один пинком опрокинул его на землю, прижал своим дающим крылом, второй замахнулся лезвием из чего-то вроде коралла. У них было и биологическое оружие, которое они обратили против самой фермы. Один ариекай стрелял в наших мужчин и женщин из карабина, и ловкость его обращения с терранской техникой поражала. Мы видели и то, как они убивали терранцев без всякого оружия, просто втыкая им в животы острые выступы своих костей или сдёргивая маски, отчего люди тут же задыхались на чуждом им ветру.
Брен ускорил изображение. Пошли живые кадры. Бойня продолжалась. Неприятель численностью подавлял наших офицеров. Они пытались добраться до корвида, но им не дали. ПорШа кричали атакующим на Языке. Подождите, подождите, не надо так больше, говорили они. Пожалуйста, мы просим вас так не делать… Мы потеряли ту камеру, а когда она вернулась снова, ПорШа были мертвы. Брен выругался.
Все громкоговорители, установленные нами на ферме, внезапно заорали голосом ЭзКела. Бог-наркотик нашли друг друга здесь, в Послограде, и теперь дружно вопили в микрофон. Стоп! — крикнули они, и всё стихло. Я наклонилась вперёд, всматриваясь в нечёткую картинку. Бойня, среди которой неподвижно застыли ариекаи.
— Господи, — вырвалось у меня при виде их полчища. Я вскинула руки. Брен сказал:
— Что они делают?
Стойте смирно, кричал бог-наркотик за многие километры от них. Сделайте шаг вперёд, встаньте напротив мёртвого посла.
Несколько секунд никто не двигался. Потом из толпы вышел один ариекай и, осторожно переступая копытами, приблизился к камере. Остальные следили за ним. На его спине, то исчезая в тени, то снова появляясь, трепетало натянутое крыло, оно слушало голос ЭзКела.
Больше в толпе убийц ни одного спинного крыла не было.
— Это фермер, — сказала я. — Это не один из них.
Здоровенный ариекай похлопал двух своих товарищей дающим крылом и ткнул им в зачарованного слушателя. Потом он изогнул спину так, что стала видна рана. ЭзКел продолжали говорить.
— Они увидели, что дома начали слушать, и ещё он, — сказала я. — Вот почему они остановились. А не потому, что у них не было выбора.
Сначала по одному, а потом все разом ариекаи-убийцы стали выгибать спины. Было видно, как слабо подрагивают на них обрубки слуховых крыльев. Я услышала шёпот Брена:
— О, мой бог. — Ариекаи демонстрировали свои раны. Кое-кто беззвучно кричал, наверняка торжествуя.
— Они знают, что мы их видим, — сказала я.
Повинуясь безмолвным указаниям большого ариекая, которые тот передавал жестами дающего крыла, Двое саморезцев подошли к заворожённому фермеру с двух сторон и вцепились в него. Он даже не заметил. Оставьте то, что вы задумали, отпустите его, услышали мы голос ЭзКела. Слова падали, точно щелчки метронома. Фермер послушно поднял и развернул дающее крыло, выполняя инструкцию, предназначенную другим. Те, кому она была послана, проигнорировали её, не услышали, продолжая держать свою жертву.
Большой ариекай потянул спинное крыло фермера. Я сморщилась. Он стал его выкручивать. Жертва завизжала, пытаясь вырваться, но не могла. Дающее крыло его мучителя двигалось, как рука человека, с корнем вырывающего сорняк. Крыло оторвалось: державшие его в глубине плоти корешки из мускулов и хрящей лопнули, фонтаном брызнула кровь, какие-то дрожащие волокна вылезли из спины, волочась за крылом.
Спинные крылья ариекаев чувствительностью не уступают человеческим глазам. Травмированный ариекай открыл рот и упал, оглушённый болью. Его оттащили прочь. Тот, кто оглушил его, показывал нам жуткий, истекающий кровью букет. Из его рта вырывались громкие бессловесные звуки. Крики торжества или гнева.
Тут я услышала, что ЭзКел снова говорят. Они отдавали приказы, которых никто не слышал.
21
Тот случай положил начало открытой войне. Мы назвали его первой резнёй на ферме, хотя ещё ничего не знали о других, — тем страшнее таившаяся в этом названии проницательность. Лишь через много дней мы поняли, что нас ждёт.
Членовредительство, совершённое одним ариекаем над другим, было не чем иным, как вербовкой последнего в армию. Жертва, не погибшая от боли и шока, становилась ещё одним солдатом в армии врага.
— Как же они понимают команды? — задавала я всем вопрос, на который никто не мог ответить. Может быть, никаких команд и не было, а только обнажённая, лишённая словесных покровов ярость. Могут ли они думать? Если они не могут говорить, то как они могут думать? Язык для ариекаев был и речью, и мыслью одновременно. Или нет?
Не зная, свёртывать нам своё присутствие на близлежащих фермах или, наоборот, наращивать его, мы попытались предпринять и то и другое. Были взорваны ещё несколько трубопроводов-кишок. Менялись пейзажи, но суть везде оставалась одна: в рощице похожих на внутренние органы деревьев; в пылевом котле; на каменистой осыпи; каждый раз клочья разорванной плоти и брызги испорченного груза. Наши хранилища пустели.
От нападений страдала не только инфраструктура. После побоища на ферме глухие ворвались в лагерь, который защищали другие, слышащие ариекаи: это происшествие получило название инцидента у скалистого обрыва. Ариекаям помогали там наши войска, вооружённые редкой импортной техникой, так что им удалось подстрелить кое-кого из нападавших. Но половина наших офицеров полегла прежде, чем бандиты вдруг снялись с места и умчались, повинуясь какому-то непонятному для нас знаку. Возможно, они эмпатически улавливали некие недоступные нам течения в воздухе, как птицы, когда они сбиваются в стаю и кружат, точно единый организм.
Хотя видеорепортажей о подобных событиях становилось всё больше, мы к ним так и не привыкли. ЭзКел собрали комитет и привели на заседание Кора/Сагисса, Грушевое Дерево. Нам ЭзКел заявили, что готовят изменения в системе городского управления, как будто это могло помочь. Кел рассуждал о необходимости объединения против «бандитов». Я старательно слушала, пытаясь вникнуть в суть современной политики. Из презрительных реплик Брена я знала, что в тех городских Районах, где не царила анархия и не процветало тайное отступничество, у власти стояли странные компрадоры-авторитеты, вроде Грушевого Дерева.
Нам ещё предстояло увидеть бессмысленные совместные патрули. По приказу ЭзКела за порядком на прилегающих к городу территориях следили наши констебли в сопровождении призванных на службу в милицию ариекаев. Разумеется, в состав каждого такого патруля входил посол, который передавал инструкции от имени бога-наркотика, на чём особо настаивал ЭзКел. Послы проходили специальные тренировки, где их учили обращаться с оружием: профессиональные бюрократы пытались переделать себя.
Однако миссия этих патрулей провалилась оттого, что терранцы и ариекаи по-разному истолковывали приказы, которые передавали сбитые с толку послы. Насколько я могла понять, ариекаи не то чтобы обижались — я тогда не знала, существует ли вообще такая вещь, как обида по-ариекайски, — они просто недоумевали. Три первых совместных патруля ничего не дали, четвёртый подвергся нападению. Когда наша спасательная команда прибыла на место, терранцы уже были мертвы, а ариекаи в основном исчезли — их, подвергнув варварской операции, вне всякого сомнения, включили в ряды повстанцев. Так закончилась история совместных патрулей.
— А что, если они откажутся сражаться? Даже когда им вырвут крыло? Или захотят сражаться с теми, кто их обескрылил? — Я, предательница, снова пришла в город на заседание тайного клуба лжецов, чтобы Испанская Танцовщица и его коллеги могли обо мне подумать. Осмысление проходило тревожно. Таким же тревожным был наш с Бреном путь к ним через город. Испанской Танцовщицы на заседании не было.
— Спинное крыло — это не просто ухо, — сказала Илл. Она и Сиб смотрели на меня. — Оно слышит, верно.
— Но это прямая дорога в мозг.
— Более важный канал информации, чем зрение.
— Их физиология отличается от нашей.
— Если отнять у них спинное крыло, они вообще перестают слышать.
— Без слуха они не слышат и себя.
— А значит, без слуха ариекай не может говорить.
— Он не может пользоваться Языком.
Возможно, вместе со спинным крылом они лишаются чувства правды или способности воспринимать мысли. Без речи сообщество повстанцев не имеет внутренней связности, если его вообще можно назвать сообществом. Язык для ариекаев — истина: без неё что они все такое? Сборище психопатов.
— Так значит, даже если они не хотят становиться частью повстанческой армии, — продолжала я, — без спинных крыльев они всё равно…
— Безумны.
— Или близки к этому.
— Может, кто-то и отказывается участвовать.
— Может, они откалываются от остальных. Пускаются в бега.
— Или умирают.
— Но они уже не те, что прежде.
— Неудивительно, что большинство из них остаётся…
— … с бандитами. — ИллСиб невесело улыбнулись, повторив дурацкое прозвище, которое придумал ЭзКел.
— Вряд ли их всех завербовали насильно, — сказала я. Костяк этой армии, вне всякого сомнения, составляли те, кто оглушил себя сам. Этот отчаянный, буквально сводящий с ума акт неповиновения сотни возмущённых ариекаев вполне могли совершить независимо друг от Друга; но они могли сговориться и, собравшись вместе между бессмысленными речениями ЭзРа — теперь мы понимали, что те же самые повстанцы атаковали нас и До эры бога-нароктика Второго, только беспорядочно — оглушить себя одновременно, превратившись в организующую силу. Возможно, где-то существует комната, в которой лежат и гниют их брошенные крылья, колыбель этой устрашающей силы.
Каждый заперт в себе. Один бог знает, сколько их там, боевиков армии потерянных и одиноких. Как они двигаются все вместе? Как координируют свои атаки? Я опять подумала, что их, наверное, связывает инстинкт или ещё какая-то глубоко укоренившаяся хаотическая парадигма: они не могут планировать. Быть может, каждое их нападение было не расчётливо нанесённым ударом, но слепой отмашкой тычущего наугад клинка. Но тут я вспомнила, как слаженно действовали самооглушенные во время первой фермерской резни, и мне стало не по себе.
— Они начали посылать отряды в город, — сказала Сиб. Правда, это был уже не город, а сборище наркоманов-рабов. — Раньше они убивали других ариекаев.
— Те, кому удалось вырваться из-под власти бога-наркотика…
— … наверное, испытывают отвращение к тем, кому не хватило отваги это сделать. — Но теперь они уже не убивали: они приходили вербовать. ИллСиб синхронно повертели руками, как будто вырывали невидимые крылья из спин.
Меня передёрнуло, но я тут же сделала вид, будто просто качаю головой, и сказала, что хочу повидаться с Испанской Танцовщицей, как с другом. Мне хотелось понять его, вникнуть в суть его стратегии освобождения. ИллСиб были довольны. Они повели меня в пещеру под свесом скалы, украшенным порослью вроде пальцев, — жилище ариекаев. Там мы долго сидели и молчали.
Крохотную пригородную деревушку, кучку тихо подраставших домов, внезапно сровняли с землёй из биомеханического оружия поразительной мощи, помеси всех существующих пород. Информатор-ариекай, агент бога-наркотика, сообщил о приближении ужаса.
Все жители города и все жители Послограда должны сплотиться, чтобы отразить нападение, сказали ЭзКел, и Кора/Сайгисс вместе со всеми. И хотя подчинённые ариекаи старались угождать ему во всём, это распоряжение оказалось слишком туманным, чтобы они могли принять его как руководство к действию. ЭзКел никогда не произносили опьяняющих приказов, чтобы заставить всех ариекаев подчиниться Кора/Сайгиссу: наверное, опасались непредсказуемых последствий.
Мне хотелось как можно чаще ходить в город и как можно дольше оставаться у лжецов, напрягавших все силы, чтобы ответить на вызов, брошенный Кора/Сайгиссом. Я старалась запомнить дорогу — и сам путь, и все связанные с ним ухищрения, — но всё же могла попасть туда, только когда Брен или ИллСиб брали меня с собой. После того выразительного нападения на городские развалины Испанская Танцовщица и другие ариекаи были опечалены (я уже распознавала это состояние). Один из них ушёл.
ИллСиб слушали.
— Они поссорились.
— Он сказал им…
— Он сказал, что ему стыдно. — Плохо было, когда бог-наркотик Первый заставлял их кайфовать, но ещё хуже стало теперь, когда потребность в дозе сделала их рабами.
— Он… о.
— Он оглушил себя.
— Нет, — сказала я.
Мне показалось, им было больно не только от того, что их — кто, друг? — совершил акт вандализма по отношению к собственному уму и телу и с ним нельзя было больше говорить. Они хотели дать надежду другим, противопоставить что-то социальному самоубийству тех революционеров, которые лишали себя крыльев, а вместе с ними и общественного сознания, превращаясь в мстителей-нигилистов. Была ли у безъЯзыких своя иерархия? Были ли среди них те, кто возвышался, подобно аристократии, над морем насильно обращённых? Я смотрела в чёрные точки многочисленных глаз Испанской Танцовщицы, которые видели, как их друг вырвал своё крыло и отбросил его, точно бесполезный мусор, после долгих лет работы над проектом, начатым задолго до конца света.
У наших баррикадных ворот, на убогих уличных рынках, которые терпели лишь потому, что в условиях экономики вторичной переработки без них было не обойтись, люди снова заговорили о смене. О том, когда она прилетит, куда мы все отправимся и что за жизнь ждёт изгнанников из Послограда в Бремене.
Наши камеры совсем одичали и жили в долинах. Многие из них сломались, или у них ухудшилось качество сигнала. Но некоторые продолжали передавать репортажи.
Иные залетали в такую глушь, где не было даже ферм, за пределы трубопроводов. Слухи об одном репортаже дошли до меня раньше, чем я увидела его сама. Я с презрением отвергла идею о том, что его существование скрывали от меня — разве я не член комитета? Однако обнаружилось, что скрыть его всё же пытались, хотя и безуспешно. Чему тут было удивляться? В комитете назрел раскол, завелась коварная и трусливая пятая колонна, доносившая обо всём прямо богу-наркотику. И причин тому не было никаких. Просто тяга к секретности у бюрократов в крови. И ведь никакого реального способа утаить от нас эти файлы у них не было: как только об их содержании пошли слухи, остальные комитетчики не могли их не увидеть.
Мы собрались группой и загрузили их в информационное пространство комитета. Брен волновался. Меня поразило его нетерпение и то, что он явно не знал, подтвердят ли ожидавшие нас кадры ходившие слухи. Я привыкла к тому, что он знает больше, чем говорит. И даже поддела его на этот счёт, довольно тонко. Мы смотрели воспоминания камеры. Нас разделяли многие километры, но это была та же страна. Камера неслась сквозь какую-то теснину: я даже пригнулась, чтобы избежать столкновения с уступами, от которых она увернулась несколько дней тому назад. Сзади раздался голос какого-то идиота:
— Зачем мы это смотрим?
Сквозь проём в камне камера вылетела в долину цвета пемзы, взмыла по-птичьи над склоном, на высоту сначала дерева, потом башни, сфокусировалась на ложе пересохшей реки. Мы ахнули. Кто-то выругался.
Мы увидели армию. Она маршировала прямо на нас. И ариекаев в ней были не сотни, а тысячи, многие тысячи.
Я услышала свой голос, который повторял: Господи, Господи Иисусе. Теперь мы поняли, почему город как будто съёжился. Фаротектон, сказала я.
Микрофоны в камере были дерьмовые, но мы услышали звук шагов, марш многих жёстких ног, ступающих не в такт. Перенёсшие ампутацию ариекаи кричали. Вряд ли они даже знали об этом, ведь они не могли слышать собственные пронзительные вопли. Вместе с ними шагали машины, подчиняясь немым приказам хозяев. Ариекаи несли оружие. Это была единственная армия на планете, и она шла прямо на нас.
Камера спустилась ниже, и мы увидели тысячи обрубков тысяч спинных крыльев. Каждый ариекай в этой армии был солдатом, но объединяло их не повиновение приказам — загнанные в ловушку немого солипсизма, утратившие способность слышать, говорить, думать, они каким-то таинственным образом шли к одной цели, которую они разделяли, не называя. У них не могло быть общего намерения, но мы знали, что оно есть, знали, в чём оно заключалось, и знали, что этим намерением были мы.
22
Шедшую на нас силу мы поначалу называли безъЯзыкими и ЧВ, что означало членовредители, а ещё армией глухих. Слабослышащие жители Послограда категорически возражали; они были правы, и нам стало стыдно. Потом кто-то догадался применить к ним слово из одного древнего языка — сурдии. Означало оно то же самое, глухие, но заложенное в нём оскорбление становилось разбавленным; в особенности потому, что не все правильно понимали этот термин, и его быстро переиначили, так что сурдии превратились сначала в сурдов, а потом и вовсе в абсурдов. Так мы называли Хозяев, которые шли убивать нас за наши грехи, в которых мы если и были повинны, то по незнанию.
Однако поразительней всего была дисциплина армии абсурдов, то, как от общей медленно движущейся махины войска отделялись вдруг несколько групп, которые без единого слова выстраивались в отряды и разбегались по незнакомой местности кто куда — одни чтобы застать врасплох наших пограничников, другие чтобы завербовать новых ариекаев, вырвав у них кусок плоти. К тому времени передачи как-то внезапно прекратились, наши камеры лежали на земле сломанные, сдутые ветром или прихлопнутые в порыве раздражения врагом. Мы, разумеется, выслали новые. И стали строить планы.
Наши шпионы разлетались на поиски, а мы нарушали старые договоры и привычную изоляцию. Камеры показывали нам берега слаботоксичного моря. Вокруг нас была целая страна, в которой располагался город, а в нём — Послоград. Смотреть на эту страну было нам в новинку. В иммере я пользовалась разными картографическими программами, но эту карту не видела никогда. У нас был континент. Я с трудом нашла бы на нём Послоград, вряд ли смогла бы проследить границы города, а уж очертания суши, на которой мы были всего лишь крохотной точкой, и вообще не узнала бы. Но теперь, когда возникла нужда, оказалось очень просто нарушить все табу и достать требуемые карты. Они никогда и не были под запретом, в отличие от иных простодушных теократий, где мне довелось побывать: просто интересоваться ими было неприлично, но теперь прежние правила учтивости ничего не значили. Наши камеры сканировали разные направления, чтобы не упускать из вида движения абсурдов.
Их избранные, их первые, их пионеры овладели особой формой насилия, которая превращала жертвы в безмолвных братьев по оружию. Как это было? Они растекались из тощающего города, захватывая на своём пути фермеров, дальше, мимо любых городских кишкопроводов в пространства, заселённые номадами, там они подчинили себе номад, охотников-собирателей ненужных или сбежавших технологий, домов. Быть может, однажды кто-нибудь ещё напишет историю этого исхода, этого крестового похода за соратниками.
Но дело было не только в уведённых и насильно вылеченных деревенских наркоманах. Я представляла себе, как эти безумцы, точно пророки, выходят из пустыни; ариекаи из далёкой провинции, встревоженные или обозлённые тем, что они слышали о судьбе своих городских кузенов, низведённых до состояния восторженных зомби или отчаявшихся трусов, могли, даже если сами избежали искушения, испытывать потребность присоединиться к абсурдам. Возможно, армия не сразу вошла в состояние регулярной, беспощадной жестокости, возможно, в отдельных поселениях будущие рекруты спорили о том, оглушать себя или нет. Последнее осознанное применение речи, доказывающей необходимость собственного уничтожения.
Я заставила Брена пойти со мной в город. Пересечь границу Послограда оказалось несложно, хотя её должны были охранять. Запомнить дорогу туда и обратно тоже было легко.
— Они будут здесь недели через две, — сказала я. Он кивнул.
— Ты заметила, что они все в расцвете сил? — ответил Брен. — Они не опекают старших и не заботятся о молодёжи.
Однако молодёжь скоро будет иметь причины благодарить их. Даже без присмотра по нескольку молодых ариекаев из каждого выводка наверняка выживут, а когда они перейдут во взрослую форму существования и проснутся для Языка, то станут жить в городе, очищенном от нас. И от бога-наркотика. Ради такого будущего абсурды пожертвуют собой. Ради него они оглушат себя, чтобы остаться недоступными для любых соглашений или компромиссов.
Мы держались наименее опасных суб-регионов города. Я сама находила дорогу — на этот раз я вела Брена — туда, где Испанская Танцовщица и его друзья учились лгать, а я пыталась помочь им найти новые способы говорить меня.
— Мы собираем армию, — объявил Кел. Его слова были встречены со всем возможным презрением. «Соберите много своих на площади и будьте готовы воевать», — возвестили ЭзКел ариекаям. Они распорядились выставить вперёд солдат. Они потребовали кура/маши добровольцев. Кура/маши было названием крупнейшего скопления единиц и означало нечто большее, чем крупнейшее точное число, для которого существовал термин кура/спа, 3072. Кура/маши обычно переводили как «бессчётный». ЭзКел требовали, чтобы ариекаи выставили всех, кого могли.
Кел махал руками. Рядом с ним Эз походил на куклу чревовещателя, которая жива лишь пока она говорит или через неё говорят. Уайат наблюдал за ним, точно встревоженный родственник. Я гадала, сколько ариекайских солдат получит бог-наркотик и обойдётся ли без насилия этот призыв. Жители деревушек, рассеянных тут и там на месте бывшего города, этих островков в море смертельно опасного безумия, будут повиноваться, насколько смогут. Они знали, что абсурды идут. Большую часть живой силы наверняка поставят те местные, которыми якобы правил Кора/Сайгисс, те, кого вверили его попечению ЭзКел.
— … одна главная сила ариекаев для защиты города, рассредоточенная по слабейшим местам обороны, и ещё пара… хм, особо подготовленных отрядов, — заявил Кел на собрании комитета. Не было сил слушать этот бред, замаскированный под стратегию. И не было сил смотреть ни на кого в комнате. Противопоставить надвигавшейся армии нам было нечего. Когда нас распустили и я начала медленно собирать свои вещи, до меня вдруг дошло, что в комнате остались я, Эз и Кел. Не знаю, как это получилось. Но торопиться мне не хотелось. Смотреть на них — тоже. Я была их недругом, и владела секретами повстанцев.
Кел ссутулился, как будто от усталости. Издалека он выглядел каким-то съёжившимся. На миг мне показалось, что в кресле сидит карлик, таким большим было оно для него, словно трон для мальчика-короля. Эз стоял, точно угрюмый придворный. Они, наверное, ждали, когда можно будет начать произносить обязательные воззвания — для тренировки.
— Ты скучаешь по моему брату, Ависа? — спросил Кел.
— Я?.. По Вину? Я… Да. — В какой-то степени это было правдой. — Иногда. А ты?
Кел следил за мной из-под насупленных бровей.
— Да. Я злился на него. До того, как он умер. — Он замолк. — Я злился на него до его смерти, а после — ещё больше. Разумеется. Но я по нему скучаю.
Я соображала, что может дать мне этот разговор, но добавить мне было нечего.
— Пожалуйста, — бросил он сердито, но не мне. Эз поднял голову.
— Я сейчас… — сказал Эз и вышел. Это было первое слово, которое я услышала от него за много дней, первое его собственное слово. Кел не смотрел, как он уходил.
— Вин скучал по тебе, — сказал он.
— Да?
Что бы ни произошло с Келом, кем бы он ни стал, я была уверена, что он продолжает видеть меня, как и я его, через окно воспоминаний, включавших совместные утра и вечера, обнажённость, секс, иногда замечательный. Разве я могла забыть последний взгляд Вина? Тогда я разглядела в нём потребность, которую, быть может, следовало назвать иначе, заметила и то, что Кел, похоже, обижался. Потому ли, что считал привязанность своего брата партией без выигрыша, который я у него украла? Или потому, что у него самого не было привязанностей?
И тут, к моему ужасу, в горле у меня встал ком, и мне пришлось прикрыть глаза. Огромное расплывчатое горе навалилось на меня, не только из-за Вина, но и из-за него тоже. Я думала о месяцах, которые я была любовницей КелВин. Я пыталась припомнить хотя бы один раз, когда они оба двигались вместе со мной. И не могла. Ласкали они меня вместе хотя бы раз, или это всегда был один, и сначала, и потом, после ленивой паузы, когда, как мне казалось, как я считала до сих пор, это был другой? Я посмотрела на Кела. Неужели он просто терпел желания своего двойника, тогда?
Я подумала: «Были мы с тобой когда-нибудь вместе?»
— Просыпаться без него. Я не привык. — Он заговорил торопливо. — Мне не положено. По правде говоря, иногда это даже неплохо. Тишина не всегда нежеланна. — Я отвела взгляд от его ужасной улыбки.
— По правде говоря, Ависа, я не могу сказать, что я скучаю по нему. Это неправда, вот что я должен сказать и говорю, но дело в том, что это не такое уж беспримесное чувство. Когда приходится говорить без утайки, как мне — как раньше… Это и хорошо, и плохо, и опять хорошо. Я бывал в домах отдыха, где живут разделённые. Нормальные, не бунтовщики, вроде Брена. Я даже не знаю, я ли это сейчас?
Он дёрнул головой в сторону двери, за которой скрылся Эз.
— А этот ублюдок? Дела идут так, что всё может кончиться плохо. Я хотел сказать… я не знаю, что я хотел сказать. Я делаю то, что должен.
— А что ты делаешь, Кел? И почему ты должен это делать? — спросила я, хотя не планировала отвечать на его тираду, и вообще не хотела быть втянутой в происходящее. — Мы ведь уже проходили это, Кел; ты создал армию, и всё кончилось катастрофой…
— Ависа, пожалуйста. — Он встряхнул головой и помешкал, как будто раздумывая о том, как сказать то, что ему хотелось сообщить. — Дело не пошло с совместными патрулями. А то, что мы создаём сейчас, ты ещё увидишь. Это совсем другое. Да и вообще, чего ты хочешь? Мы же не можем просто позволить им войти… И разве ты не видела? — Снова взмах рукой в сторону двери Эза. — Я же могу заставить их делать всё, что нужно мне.
— Но…
— Но дело совсем в другом. Мне, нам, городу нужна защита, нам она нужна, но главное не в этом. Главное в отрядах, которые мы высылаем за его пределы. Мы много думали. — Он показал рукой себе на горло, имея в виду голос. — Об этом. Я думал о том, как его использовать. Я знаю, почему первые патрули потерпели неудачу: мы отдавали им приказ просто патрулировать. Слишком туманно. Задачи, вот в чём отличие. Чёткие формулировки. Имеющие начало и конец.
— И какую задачу ты собираешься поставить перед ними, ЭзКел? — спросила я. Моя оговорка была случайной, я невольно назвала Кела этим именем.
— Увидишь. И, думаю, это произведёт на тебя впечатление. Я действую не так, как, по-твоему, должен. Я знаю, кем ты считаешь меня, Ависа.
Я вышла. Это было непереносимо.
Я не пошла смотреть, как Кел — с Эзом — инспектировал ариекайские войска: зачем мне эта пантомима. Слышала, он назначил своим ассистентом МагДа и говорил через них. Говорить напрямую ЭзКел не могли: это превратило бы всё действо в комедию, обалдевшие солдаты бросались бы выполнять каждое их слово, независимо от того, было оно приказом или нет.
Солдат было много — несколько тысяч. Беспрецедентное сборище. С помощью МагДа Кел строил их в ряды, эскадроны, подразделения, каждому назначал командира. И когда наши новые защитники двинулись на свои аванпосты, это выглядело вовсе не так хаотично, как я ожидала.
Но этого всё равно было недостаточно. Армия абсурдов превосходила их числом в несколько раз. Однако я ещё не поняла — точнее, старательно игнорировала все попытки Кела сказать мне об этом, — что это военное изобретение и изобличающая панику торжественность были лишь малой частью его намерений. Не заметила я и того, что МагДа исчезли и целых два дня отсутствовали вместе с другими членами эскадрона, которому ЭзКел наверняка подобрали какое-нибудь тщательно продуманное имя. Пока их не было, я, даже не зная об их отсутствии, снова ходила с ИллСиб к Испанской Танцовщице, а армия абсурдов приближалась. Я устала от неизбежности. В городе, за пределами Послограда, возникало чувство, пусть иллюзорное, что возможны другие варианты конца.
ЭзКел собрали нас в лекционном зале. Я пошла на то собрание, как ходила на все остальные, чувствуя себя отчасти шпионкой. Не то чтобы я вводила кого-то в заблуждение. Комитет исчерпал себя. Сидя на стульях, поднимавшихся вверх крутыми рядами, мы смотрели вниз, на ЭзКела в центре. По бокам от меня сидели Саутель и Симмон. МагДа были рядом с ЭзКелом, на их лицах можно было разглядеть отметины пожелтевших синяков. Рядом с ними стоял Кора/Сайгисс, в углах расположились ещё несколько Хозяев.
— Начнём с минуты молчания, — сказал Кел. — В память об офицерах Бейли и Котусе, которые пожертвовали собой, выполняя миссию, возложенную на них Послоградом. — Мы ждали. — Давайте постараемся сделать так, чтобы их жертва не оказалась напрасной. Введите их.
Поднялся шум. Кто-то ахнул от изумления, кто-то выругался, кто-то испуганно отпрянул. Охранники ввели и поставили перед нами врагов. Двух глухих абсурдов. Они были в наручниках. Они смотрели на нас, их глаза шевелились, точно полипы. Их ноги и дающие крылья дрожали от напряжения. Они умело пробовали на прочность свои оковы.
Мы смотрели на них. Кел кружил возле пленников, демонстрируя нам следы пребывания в пустыне на их телах, неровные края оборванных крыльев. Во всё, о чём он говорил, он тыкал тонкой длинной палочкой. Он походил на древнего лектора с картинки, изображающей какой-нибудь научный центр до-диаспоральной эпохи. Пока он ходил вокруг пленников, те издавали звуки. Крики, похожие на приветствия, на возгласы, адресованные богам, а другие ариекаи в комнате смотрели на них и тоже непрерывно шевелились и подёргивались, точно с отвращением откликались на старания пленников каким-то мимическим эхо.
Наши люди выследили группу ариекаев, которые откололись от надвигающейся армии, чтобы разорить уединённое поселение. Разгорелся бой. Обе стороны понесли потери. Наконец, сказал Кел, в результате беспрецедентного сотрудничества между терранцами и их союзниками ариекаями, абсурдов удалось подавить и взять в плен.
— Мы должны научиться их понимать, — сказал Кел. — Для того, чтобы научиться их побеждать.
Нас позвали делать записи, изучать поведение Безъязыких. Экспериментировать с ними перед камерами в опломбированных комнатах; обеспечивать взаимодействие между абсурдами и нашими союзниками ариекаями, которое на деле было вовсе не взаимодействием, а действиями Кора/Сайгисса и его свиты, на которые абсурдам было плевать; а если они и реагировали, то мы этого не замечали.
Казалось, что абсолютную замкнутость в себе тех, кто сам лишил себя спинных крыльев, никакими способами не одолеть. Может, кто-то в комитете и верил словам Кела о том, что мы готовимся к войне, но, видя, как он всеми правдами и неправдами — через МагДа, чтобы не тратить время на ставшее уже утомительным превращение союзных ариекаев в рабов, — ищет способ поговорить с абсурдами, как он повторяет свои попытки, заставляя повторять их МагДа, я поняла, что вся его надежда только на переговоры.
Но тех, кто сознательно законопатил окна и двери своей души, кто лишил себя Языка, сделав единственной целью своего существования убийство, были тысячи. И, что бы мы ни узнали, это ничего не могло изменить. С остатками арсеналов Уайата и ариекайской армией Кела мы могли надеяться перебить часть из них, но город по-прежнему уменьшался, его обитатели умирали, калечили себя или сбегали в близлежащие поселения, где громкоговорители ещё передавали голос бога-наркотика. Абсурдов было больше, чем ариекаев, готовых воевать за нас.
МагДа говорили на Языке, потом одна или другая из них фыркала:
— Чёрт, они нас даже не слышат! — А абсурды издавали возгласы досады.
— Так покажите им, — отвечал Кел. — Заставьте их понять. — Обмен подобными репликами мог продолжаться часами, не принося никаких результатов, кроме ссор и раздражения. Слышащие ариекаи повторяли его слова: МагДа и другие послы жестикулировали. Наши враги приближались. Безъязыкие пытались скинуть оковы. Они не сводили глаз с тех, кто старался разговорить их, не придавая никакого значения словам и концентрируясь на действиях. Я замечала, когда оба вдруг напрягались, реагируя на перемены в поведении Кора/Сайгисса, невидимые для меня.
Абсурды переглядывались. Сами того не зная, они издавали звуки. Когда им надо было привлечь внимание друг друга к чему-то, они широко расставляли глаза, жестами показывали на то, что было важно. Насколько позволяли им путы, они двигались, меняли позы, пока Кел с Эзом слепили их образами с экранов и передавали им разные вибрации через пол. Они делали шажки, касались друг друга и снова расставались.
Я никому об этом не сказала, но, когда пленники вдруг попытались напасть на ариекайскую стражу, я поняла, что знала об этом. Их подавили прежде, чем они смогли воспользоваться своими связанными телами, как неуклюжими дубинками, но синхронность их движений меня поразила. Она заставила меня взяться за книги моего мужа.
— Как будет на Языке «тот»? — спросила я Брена. — Ну, «вон тот». — Я ткнула пальцем. — «Какой стакан ты хочешь? — Вон тот».
— Каждый раз по-разному. — Он взглянул на стакан у конторки. — Если говорить вон о том, то можно сказать…
— Нет, я не имею в виду конкретно вон тот, я говорю вообще, тот. — Снова тыкаю пальцем. — Или вон тот. — Двигаю рукой. — Самая идея «тотности».
— Такого слова нет.
— Нет?
— Конечно, нет.
— Так я и думала. Тогда как же различить вон тот стакан, тот и тот? — Я по очереди ткнула в каждый из них пальцем.
— Можно сказать «стакан рядом с яблоком, и стакан с трещинкой в донышке, и стакан с осадком от вина». Ты же знаешь. Зачем ты спрашиваешь? Этим азам тебя учили, разве нет?
— Учили, — ответила я. Посидела тихо. — Много лет назад. — Я снова говорила в годах, а не в килочасах. — Но если бы ты переводил мне с ариекайского «стакан рядом с яблоком и стакан с осадком от вина», ты бы, скорее всего, сказал «тот стакан и вон тот». Иногда перевод мешает понимать правильно. Я неважно понимаю по-ариекайски. Может, это меня сейчас и выручает.
— Перевод всегда мешает понимать, — сказал он. — Что ты задумала?
— Сколько у нас ещё дней? — спросила я. — Ты успеешь связаться с ИллСиб? И с другими? С кем сможешь? — Он сощурил глаза, но кивнул. — Нам надо уходить. Попроси ИллСиб или кого-нибудь ещё связаться с Испанской Танцовщицей и с остальными. Я буду… — Я остановилась. — Я не знаю, — сказала я. — Я не знаю, будет ли… Может, я смогу рассказать всё Келу.
— Расскажи мне, — сказал Брен. — Я думал, ты отчаялась.
— И я тоже так думала.
— Так в чём дело? Расскажи.
Я рассказала. И испортила ему удовольствие от развязки, но вам не испорчу, не скажу.
Брен кивал, слушая мой так называемый план — на самом деле это была не более чем интуиция и надежда — а когда я закончила, он сказал:
— Нет, Келу об этом рассказывать нельзя. — Он тронул меня за подбородок, обнял, и на мгновение я как будто отдала свою тяжесть ему. И это было здорово. — Никак нельзя.
— Но мы же пытаемся всё наладить, — сказала я. — А ЭзКел совсем не глупы.
— Дело не в том, глупы они или нет, — ответил он. — Дело в том, кто они и за что выступают. Может быть, Кел разглядит причину. Может быть. Но мне так не кажется, а тебе? Ты в самом деле хочешь рискнуть?
— Если мы уйдём, он всё равно узнает.
— Да. И будет видеть в тебе врага. И совершенно правильно. Не думай, что он — они — не найдут времени, чтобы попытаться нас остановить.
— Ну ладно, — сказала я. — Буду врагом.
Он улыбнулся.
— А что ещё нам остаётся, Ависа?
Рука в руке мы повернулись к экрану, на котором пленные безъЯзыкие переминались с ноги на ногу в комнате под присмотром камер. Момент для нашей ссылки был самый подходящий, ведь мы всё равно готовились отправиться в изгнание. Мы видели, как два ариекая, захваченных нашими правителями, двигаются не совсем как одно целое, но всё же довольно связно; исходя не из плана, а из знания друг друга; как некая общность.
23
Я всё ещё представляла некоторый культурный интерес. То же и БренДан, свободный разделённый, смутьян, официальный диссидент. Если мы исчезнем вместе, люди заметят. Кроме того, за нами и так уже могли следить. Вот почему в следующий раз, в последний раз я пошла в город без него.
Пока комитет суетился, а Кел отнимал у него остатки власти, на улицах царило смирение. Неся эоли и припасы, я шла по улицам моего ставшего таким маленьким городка и с удивлением наблюдала нередкие группы гуляющих. Некоторые сменные родители, играя с детьми, видели, что я смотрю, ловили мой взгляд и даже понимали содержавшуюся в нём боль, но сознание того, что это их последняя прогулка с ребятишками, нисколько не уменьшало их удовольствия.
На улицах встречались констебли, но делать им было особенно нечего, только ждать войны: за порядком они следили без особого рвения. Например, они не разгоняли прозелитов, всех этих трясунов, плясунов, прыгунов, болтунов и прочую братию, которые то обрекали нас на проклятие, то даровали нам спасение, каждый согласно своей вере. На них, в том числе и на самых отчаянных, смотрели не как на угрозу или помеху общественному спокойствию, а всего лишь как на бродячих актёров. Люди дразнили их, а те продолжали выказывать собачью преданность каждый своей вере.
Мне хотелось задержаться и пригласить кого-нибудь из них посидеть со мной в кафе, где выпивку давали даром или под долговые расписки, которыми мы вежливо обменивались друг с другом, словно фантами в игре. Обычная тоска: может, когда-нибудь я так и сделаю. Уходить или уезжать всегда грустно. Я вышла из Послограда недалеко от того места, где Симмон, Йогн, другие дети и я затаивали когда-то дыхание и где я коснулась привязи дома. Коридорами пограничного здания я вышла наружу одна.
На моей карте были помечены колонии на территории города ариекаев, и каждая снабжена комментарием согласно новейшей информации, которую смог раздобыть Брен. 1. Центр. Кора/Сайгисс. Лояльны. Слева от меня. 2. Статус неопределённый. 3. Участвовали в ополчении, но в контрах с Кора/Сайгисс. 4. Коммуналисты? 5… и так далее. Я знала, что все указанные границы проницаемы. По мере приближения абсурдов полисы всё больше напоминали острова: политические решения, которые их элита принимала между дозами, их культуры, складывавшиеся в том же режиме, всё сильнее отличались друг от друга, а улицы между ними становились всё опаснее. Так что я шла по опасной территории.
Первые несколько сотен метров рядом со мной то и дело шмыгали альтброки, раздавался свист птичьих крыльев, жужжание насекомых. Местность, по которой я шла, находилась под властью местной фауны, каждый представитель которой имел по два имени: одно на наречии Послограда, другое — на Языке. Я замерла, пропуская зверя размером с собаку, которого мы называли браунганом, а ариекаи именовали по-разному в зависимости от каких-то его таксономических особенностей, сути которых мы не улавливали. Он перебежал мне дорогу развязной походочкой уличного хулигана. Над головой пролетал мусор и биомашины, частью одичавшие, частью с седоками-ариекаями.
Я ориентировалась в иммере, но тут едва не заплутала. На ничейной земле было опасно, но в посёлках, где мне будут грозить не случайные вспышки безумства со стороны конченых наркоманов, а регулярная охрана границ, опасность могла оказаться ещё серьёзнее. Чувство клановости обитателей разных территорий заставляло их враждовать между собой. Не раз, спрятавшись за костью мёртвого дома или кучей мусора, я наблюдала стычки на почве межплеменной розни.
От страха моё дыхание участилось. Обогнув какой-то завиток, из-за которого уже слышалось урчание кишок ближайшего района, я встала как вкопанная. Передо мной были двое мужчин.
Увидев меня, они подняли винтовки. Забрала эоли скрывали их лица. Я замерла, настолько неуместными показались мне терранские фигуры в этом окружении, но вовремя спохватилась и отскочила в сторону раньше, чем они выстрелили, так что пули ушли в желудочек или тупик прямо за моей спиной. Я побежала. Слышно было, как они топочут за мной. Я нырнула под висячие растения, затаилась. Я стиснула зубы, моё сердце бешено колотилось.
Но я не впала в панику. Мыслила ясно. Услышав новый шорох, я быстро обернулась. Какой-то человек тянулся ко мне из дверного проёма, похожего на жабры. Я отшатнулась, но он, приложив палец к маске эоли жестом, который призывал к тишине, поманил меня внутрь. Я разглядывала его, не находя в нём ничего особенного. Но я продолжала обшаривать его глазами, как будто надеялась прочесть какой-то код.
— С тобой всё в порядке? — прошептал он.
— Да. — Я хотела спросить его «Кто ты?» или «Кто это были?», но он покачал головой. Прислушался.
— Иди за мной, — сказал он наконец. Я спросила, кто он, но он не ответил. В конце концов, подумала я, почему он должен мне что-то объяснять? И, крадучись, последовала за ним.
В конце длинного обхода нас ждали Илл и Сиб. Они кратко приветствовали мужчину. Затем заговорили втроём, но так тихо, что я ничего не расслышала. Потом мужчина повернулся, вскинул передо мной руку в коротком приветствии и ушёл.
— Его зовут Шонас, — сказала Сиб. — Раньше он был визирем. В городе почти восемь лет. — Мы осторожно возвращались к моему изначальному маршруту.
— Почему он здесь? — спросила я. — И кто в меня стрелял? — Дверной косяк изогнулся, пропуская нас.
— Он пришёл сюда после ссоры с одни послом, — сказали ИллСиб. — Был настоящий скандал. Он исчез. Ты тогда, наверное, была в иммере. Снаружи.
— Вряд ли ты помнишь. — Ну, конечно.
— Другие двое были ДалТон.
Мне кажется, я нисколько не удивилась. Разумеется, эти были те экстравагантные смутьяны, которые, по моему мнению, должны были умереть, оказаться разделёнными или сидеть в том жутком изоляторе.
— Они сбежали.
— И одичали.
— Шонас пришёл в город, чтобы остановить их, и…
— … в общем. Он за нас.
— Снова посол ДалТон.
— Пока не заварилась эта каша, мы об этих ублюдках и думать забыли, не знаем даже, чем они заняты теперь.
— Теперь они как свинья в грязи.
— Да, им это всё по нраву.
— Пронюхали, видно, о твоём плане.
Теневая экономика сплетен, борьбы и мести.
— Как они узнали? — спросила я.
— Слухи ходят.
— Что это, чёрт побери, значит?
— Да ладно. Люди говорят.
— Им наверняка известно не больше того, что ты собираешься прийти в город. А значит, у тебя есть план.
— Который им заранее не по вкусу, даже если они понятия не имеют, в чём он состоит.
— И они сотрудничают с Келом? С ЭзКелом?
— Что? Ты так решила потому, что они пытались тебя остановить? — ИллСиб посмотрели на меня. — Только потому, что Кел наверняка попытался бы сделать то же?
— Это не одно и то же.
— У ДалТон на всё есть свои причины.
— И какие же? — спросила я.
— О, здесь у всех полным-полно причин, — устало ответили ИллСиб. — Разве их сосчитаешь?
— Выберите хотя бы одну.
— Они тебе не друзья.
— Этого недостаточно?
— Нет.
— Они от всего устали.
— А ты нет.
— И ты пытаешься что-то сделать.
— Как насчёт этого?
Дал и Тон, нигилисты до кризиса и после. Их оправдывало лишь то, что они посчитали меня достойной нападения. Спросите Кела, что он предпочтёт: чтобы Послоград сровняли с землёй или чтобы он продолжал существовать, но без него, и он совершенно искренне выберет последнее; но стоит ему только услышать про мой план, и он сам в могилу сойдёт и нас всех туда загонит, только чтобы помешать мне — ведь осуществить мой план и значит обойтись без него. ДалТон хотели остановить меня потому, что я хотела спасти мир. Думаю, что после долгой ссылки, которую они провели, злясь на всех и вся, это имело для них смысл. За ними стояли килочасы истории, которую я не узнаю никогда. ДалТон были против меня, Кел был против меня, ДалТон были против Кела, Шонас был против ДалТона, Шонас был за меня, но не против Кела, и так далее. У меня же ни в Послограде, ни до того, в иммере или снаружи не было вкуса к интригам. Я всегда надеялась, что флокинг поможет мне их избежать. Но от политики никуда не денешься.
— Сколько их здесь? — спросила я. — Изгоев? В городе?
Илл и Сиб молчали. Мои планы спасения Послограда ненадолго пересеклись с историей Шонаса и ДалТон, и драма мести бывшего посла и бывшего визиря едва не втянула в себя меня. Я была благодарна Шонасу за то, что он спас мою жизнь.
— Он идёт сюда, — сказали мне ИллСиб. — Как ты его называешь? Испанская Танцовщица.
— Я знаю, что это невежливо, — сказала я. — Я больше не буду его так называть.
— Почему? Ему это безразлично, нам тоже.
Комната была крохотная. Разумеется, без окон, зато увешанная светящимися гирляндами.
— Тут есть энергия, — заметила я.
— Нет.
— Это светятся некрофаги в стенах.
— Да ну! — сказала я. Здание умирало, и его гниющая плоть давала нам свет. Что тут оставалось делать, как не рассмеяться?
Я снова спросила ИллСиб о том, что заставило их сотни тысяч часов назад покинуть Послоград и приговорить себя к жизни под маской эоли в этой микрокультуре изгнанников, но они не ответили. Мы продолжали ждать.
— Всё больше Хозяев покидают город, — сказали ИллСиб. — И многие идут к абсурдам.
— Скоро их станет слишком мало для защиты города, даже если их подготовить.
— У них не будет выбора. ЭзКел их заставят.
— Что у тебя за план?
— Что ты хочешь сделать?
— Вы же знаете, — сказала я. — Брен вам говорил. — По правде говоря, я не знала, как это объяснить. Когда Испанская Танцовщица пришёл, я сказала:
— Смотрите. Я вам покажу.
Я вспомнила движения безъЯзыких пленных. Абсурды приближались, ждать Брена было бессмысленно. С помощью ИллСиб, которые тщательно переводили каждое моё слово, мы начали, сперва очень медленно. И мне, вопреки отвращению к любой власти, которое я испытывала всю жизнь, пришлось взять командование на себя.
Не думаю, что настойчивость — это бацилла, способная передаваться от экзотипа к экзотипу, но ариекаи точно поняли, что я как-то изменилась внутренне. Между нами установилась пламенная связь. Я вспомнила их в «Галстуке», где они были буквально заворожены мной и другими сравнениями.
— Вы хотите лгать, — сказала я Испанской Танцовщице. Я говорила быстро: — Покажите мне, что вы умеете. Насколько вы близки к цели? Начнём прямо сейчас. — Несколько часов я слушала в переводе ИллСиб крохотные неправды, которые произносил он и его маленькая группка. Я записывала и вспоминала, как Сурль/Теш-Эчер делал то, что он делал. В его действиях я видела ключ.
Мы говорили об этом с Бреном. Сурль/Теш-Эчер часто играл словами, размывая уточняющее придаточное до тех пор, пока оно не превращалось в неожиданную ложь. Однако этот метод, хотя и блестяще применённый, оставался всего лишь трюком. Теоретический фокус Сурль/Теш-Эчера был во мне.
В нас — терранцах, превращённых в сравнения, а не просто в сравнениях, — он видел ключ к каким-то фундаментальным и освобождающим неправдам. Его коронная ложь, которую он всегда произносил с блеском истинного денди, пусть и была всего лишь игрой слов, всё-таки намекала на сдвиг, рождённый контактом с нами. До появления людей мы не так часто говорили о некоторых вещах. До появления людей мы не так часто говорили. До появления людей мы не говорили.
В этой лжи, рождённой постепенным отбрасыванием частей предложения, заключался его манифест. До появления людей мы не говорили: так значит, мы будем, можем, должны говорить через них. Фальшивость этого утверждения он превратил в благородную цель. Сурль/ Теш-Эчер, настаивая на некоем «может быть», изменял то, что было на самом деле. Он научился лгать, чтобы показать истину.
— Так, — сказала я Испанской Танцовщице и его компании. — Давайте повторять за Сурль/Теш-Эчером. — ИллСиб перевели. Ариекаи задвигались. — Он указал направление. Вы меня знаете. Я девочка, которой сделали больно в темноте и которая съела то, что ей дали. Расскажите мне, какая я, и мы узнаем, что я такое.
Я дала им всем прозвища. Испанская Танцовщица, Полотенце, Креститель, Утка. Я произносила их имена, показывала пальцем и даже улыбалась — никогда ведь не знаешь, что они смекнут, а что нет. Пока мы работали, их звери-батареи скакали вокруг нас. Все собравшиеся ариекаи умели лгать, чуть-чуть. Ведь они были последователями величайшего лжеца в их истории. Я помогала им научиться отбрасывать частички правды, вышёптывать предложения, намеренно искажая подробности.
До прихода людей. Я заставила ИллСиб повторить утверждение Сурль/Теш-Эчера. Ариекаи не сумели: от вранья у них заклинивало мозги.
— Какой цвет? — спрашивала я, поднимая кусок тряпки или пластика. Они только открывали и закрывали бутоны глаз.
Несколько часов спустя их внимание ослабело. Утку трясло, Полотенце издавал жужжание и какой-то писк. Я поняла. У нас не было чипов. Ариекаям надо было выйти на улицу и дождаться, когда заговорят установленные по городу приёмники. Внутри мы не слышали передачи, но чувствовали, как сотрясается дом. Илл, Сиб и я переглянулись, представляя, наверное, одно и то же: как наши ученики топают к ближайшей радиоточке, отбиваясь по дороге от безумцев, а может, и поколачивают друг друга, пока говорит ЭзКел.
— Как случилось, что вы взялись за это? — спросила я ИллСиб. — Я хочу сказать, если всё получится, то для вас всё станет иначе…
— А что мы теряем?
— Профессию?
— И что приобретают другие? Всё?
— Что нам дала наша профессия? — Они снова опустили глаза. Брен рассказывал мне, что он тихо ненавидел своего двойника. Видимая усталость ИллСиб, то как они избегали смотреть друг на друга, навели меня на мысль, не так ли обстоит дело со всеми послами.
Ариекаи вернулись, успокоенные. Продолжим, сказал один. Я усиленно потрясла головой и сказала: «Да». Повторила это слово, медленно. Я старательно нащупывала разрыв, брешь, переход от прошлого к будущему. Точку поворота, в которой, как во всяком открытии, должна быть тайна.
— На что похожа я? Что похоже на меня? — ИллСиб переводили вопросы и ответы.