Она отлично знала, что нарушает все правила и обычаи полиции. Опытный следователь никогда не поедет в одиночку встречаться с лицом, находящимся в розыске, или важным свидетелем по делу об убийстве. Но с другой стороны, опытный следователь и не станет искать свидетелей в чатах. Однако она зашла уже так далеко, что пора было думать, как выкарабкиваться из этой каши без посторонней помощи.

«В таком месте, где нам не помешают. Я имею и виду твоих коллег, Юнфинн. Я не думаю, что могу на них положиться. Да и на тебя тоже».

«Решай ты».

«Давай встретимся у хижины».

У хижины. В голове у нее бешено проносились мысли. Она сразу сообразила, о какой хижине идет речь, но понятия не имела, где эта хижина находится! Она вообще плохо ориентировалась в этом нежилом массиве около Тангена, но не хотела выдать себя. Ведь не мог же руководитель следствия Валманн не знать дорогу к месту происшествия, которое он расследовал?

«Отлично. Во сколько?»

«Как можно быстрее».

«Хорошо. Я буду там… в течение часа».

«Поторопись».

«И почему это ты вдруг так заторопился?»

«Мне просто любопытно с тобой встретиться, Юнфинн. После стольких лет. Я думаю, нам есть о чем поговорить».

«Я буду рад», — ответила она с несколько большей уверенностью, чем ощущала.

На экране все стихло.



Теперь надо было торопиться. Анита открыла «Желтые страницы»: усадьба Брагенес… Она помнила название места, хотя по известным причинам старалась отстраняться от всяческих сведений, касающихся расследования дела около Тангена.

Анита набрала номер. Долго никто не подходил. Когда она уже хотела положить трубку, раздался женский голос:

— Алло?

— Алло! Это усадьба Брагенес?

— Да. Кто это? — В голосе звучали подозрительные нотки.

— Я из полиции. С кем я говорю?

— Из полиции? А… это Гудрун Бауге. Мой муж и я управляем усадьбой.

— Бауге? Так это вы разговаривали с моим коллегой?

— Да, здесь у нас был один полицейский. — Ее голос был очень тихим и слегка дрожал, как будто она пыталась взять себя в руки, чтобы говорить связно.

— Вы себя плохо чувствуете, фру Бауге? Что-то случилось?

— Нет-нет. Просто было очень много работы сегодня, весенний сев еще не закончен, поэтому я устаю…

— Разумеется. Я все понимаю. — Анита подумала, что надо было проявить больше симпатии, но, во-первых, она ничего не понимала в хуторском хозяйстве, а во-вторых, надо было торопиться. — Послушайте, фру Бауге. Мне нужна ваша помощь в одном деле…

43

Валманн знал, что Анита на дежурстве и что, значит, он может располагать вечером, как хочет. Когда он выехал с парковки у больницы Сандеруд, солнце еще освещало кроны деревьев около устья реки Свартельвы и между стволами блестела мутная вода залива Акерсвик. По обе стороны дороги расстилались ковры из ветреницы дубравной, милосердно закрывая грязные от пыли обочины. Здесь было даже слишком красиво, слишком светло, и совсем не хотелось домой. Там, в одиночестве, он не найдет себе покоя. Можно было надеть тренировочный костюм и побегать, но ведь все равно придется возвращаться в пустой дом. Вот как я стал рассуждать с тех пор, как живу не один, констатировал он без сожаления. За долгие годы одиночества он привык ни по кому не скучать, забыл, как хорошо, когда есть по кому скучать. Однако теперь это время позади.

Он не поехал домой, а повернул направо на Хьеллум, а затем выбрал дорогу на Хьюнерюд, которая шла вдоль реки на последнем ее участке до впадения в залив Акерсвик. Здесь располагался новый съезд на автомагистраль Е6. В такую отличную погоду можно просто покататься, ведь на него это всегда хорошо действует.

В голове вертелись самые разные мысли.

Прежде всего, Ханне Хаммерсенг, вся ее история, ее болезнь, ее жуткие приступы и возможная причастность к событиям на вилле Скугли. И вопрос о том, где она сейчас находится. Если бы она совсем свихнулась и напала на кого-нибудь, то полиции об этом стало бы известно. Но ничего такого они не слышали. И это могло означать одно из двух — либо она «исчезла», то есть опять уехала, может, за границу, или с ней что-то случилось, может, она стала жертвой преступления или несчастного случая или просто-напросто покончила с собой в припадке умопомрачения. Или же — что было более вероятно — нашла себе пристанище, кого-то, кто о ней заботится, какую-то социальную среду, где она чувствует себя в безопасности и где она не попадает под власть злых и неуправляемых чувств. Но где можно найти таких людей и такую среду, которые приняли бы к себе такую, как она?

В кармане его куртки лежала открытка, которую Ханне послала Эли Вестмарк. Он успел лишь мельком взглянуть на нее. Валманн съехал на обочину, вытащил открытку и начал внимательно изучать ее. Женская фигура, сидевшая верхом на шпиле церкви с чудовищным выражением лица, выглядела гротескно и примитивно. Но еще более впечатляло неистовство автора — резкие штрихи, проведенные с таким бешенством, что ручка в некоторых местах процарапала открытку насквозь.

«Кали пришла!» Эти слова воспринимались как штормовой шквал над мирной картиной летней идиллии города Хамара.

Ясно, что Кали — это злостное воплощение Ханне Хаммерсенг. В Дании она называла себя Радха Кришна, причем не известно, было ли это до или уже во время болезни. Это имя само по себе вызывало совсем другие ассоциации — мягкий перезвон колокольчиков, цветные одежды… А вот и нет! Валманну вдруг пришло на ум движение Харе Кришна, сторонники которого появились в Норвегии в семидесятые годы, когда идеи физического и духовного раскрепощения шли рука об руку сквозь клубы дыма от марихуаны и нередко заканчивались психическим расстройством.

Радха Кришна…

Он как-то имел дело в управлении полиции с одним из таких хипповатых парней, который украл что-то с открытого лотка на пешеходной улице.

Парень не мог сказать ничего вразумительного, он был сыном садовода из Рауфосса. Желтый балахон и гладко выбритый череп не давали иммунитета от действующего тогда закона о бродяжничестве. А его еще поймали на воровстве. Результат — несколько часов в камере, стандартный денежный штраф, взимаемый на месте, а в ответ — возмущенные крики, что вся собственность ворованная, что все богатства земли общие и каждый вправе брать все, что пожелает, а кроме того — что великому Кришне вряд ли понравится, что здесь так неуважительно обошлись с одним из его последователей.

Великий Кришна.

Эли Вестмарк рассказывала о дьяволах и идолах.

Валманн решил, что недостаточно сведущ в восточных религиозных течениях. Возможно, как раз сейчас пришла пора расплачиваться за свое невежество. Он набрал номер Рюстена. На его вопрос коллега с удивлением подтвердил, что у него есть Большая норвежская энциклопедия и что он с удовольствием выполнит просьбу Валманна, если тот подождет, пока он проглотит последнюю ложку миндального пудинга. Они как раз заканчивают обедать. Валманн извинился и сказал, что, конечно же, подождет. В это время он как раз снова выехал на шоссе и поехал дальше на запад, не сворачивая на Е6. Он решил немного прокатиться по дороге близ Стангеланда и насладиться красивейшим видом окрестностей, надеясь на то, что это вернет ему должное расположение духа и он спокойно воспримет результаты изучения Рюстеном духовной мысли Востока.

Он как раз проехал очистное сооружение, так красиво вписанное в пейзаж, что могло бы сойти за музей или институт, когда Рюстен вновь вышел на связь:

— У тебя иногда появляются довольно странные интересы, Валманн.

— Ты хочешь сказать, что нашел то, что нужно?

— Не переживай. У меня эта энциклопедия в компьютере. Сейчас все будет. Дамы, которыми ты интересуешься, обе — индийские богини, очень популярные и в наше время. У меня для тебя есть и хорошая, и плохая новость. Хорошая — эта Радха, она индийская богиня безграничной жертвенной любви. Она самоотверженно любила Кришну, как у меня здесь написано. А Кали — богиня мести и ненависти. Ее гнев беспощаден. Она требует кровавых жертв, как правило, козьих.

— Спасибо, это я знаю.

— Да?

— То есть я хотел сказать, что я так и думал. Продолжай, пожалуйста.

— Ее часто изображают с отрубленными головами в руках.

— Точно.

— Что ты хочешь этим сказать?

— А то, что я только что видел изображение Кали.

— И где же?

— Ну, скажем, на примитивном произведении искусства.

— А что там изображено?

— Об этом тебе лучше не думать после обеда.

— Послушай-ка, Валманн, может, ты скажешь, чем ты там занимаешься? — В голосе Рюстена звучала озабоченность. Он принадлежал к людям, которые не любили, когда их отрывают от обеда загадочными высказываниями, даже если это делает ближайший коллега. Такое противоречило его представлениям о правильном мироустройстве.

— Тем, чем должны заниматься ты и вся команда, расследующая дело Хаммерсенгов, — уже серьезно отвечал Валманн. — Я пытаюсь локализовать Ханне Хаммерсенг.

— Ханне Хаммерсенг?

— Ну да.

— Ты шутишь!

— Нисколько. Она в Норвегии. И даже где-то здесь в округе. Во всяком случае, была здесь совсем недавно. Она лежала в больнице Сандеруд, и ее несколько раз выписывали. У нее шизофрения, с религиозным уклоном, и… — Валманн вдруг замолчал, так как его осенила еще одна мысль. Он приближался к Станге, и созерцание широких просторов и богатых усадьб по ассоциации навело его на мысль об усадьбе Брагенес, супругах Бауге, именно Гудрун Бауге, которая жаловалась на хипповатых религиозных фанатиков в районе Тангена. Вот оно что! Религиозные хиппи, бродяги из духовных побуждений, фанатики и фантазеры, сектанты. Разве не невероятно, что Ханне Хаммерсенг нашла прибежище в такой среде? И разве эта среда не была идеальным местом, чтобы там «исчезнуть»?

— …И она опять исчезла.

— Опять исчезла… — Слова Рюстена прозвучали как глухое эхо его собственных слов. Не похоже, что ему удалось разбудить ищейку в своем коллеге. Скорее тот с сожалением смотрит на кофейник с послеобеденным кофе, который остывает на буфете.

— А ты как это все разузнал?

— Совершенно случайно. Ты ведь знаешь, что думает по этому поводу Трульсен. Да и Моене.

На другом конце послышался тяжкий вздох.

— И это все, Валманн?

— Пока что да.

— Жаль. Это становится любопытно.

— Чертовски любопытно, честно говоря.

— Где ты сейчас?

— В Стангеланде.

— На вечерней прогулке?

— В поисках религиозных фанатиков и оккультных сект.

— Да, таких здесь хватает, как я слышал.

— И почему это все знают всё раньше меня?

У Валманна постоянно возникало чувство, что он все узнает последним. Всю полезную информацию. Хотя именно у него в руках были отдельные ниточки, которые можно соединить воедино. Ему захотелось выложить Рюстену все, что он знал, все связи между отдельными фактами, которые не давали ему покоя, но которые он не мог подкрепить доказательствами или логически увязать, во всяком случае, подвести к двойному убийству. Ему очень недоставало кого-то, чтобы все обсудить. Однако ситуация сложилась так, что обсудить было не с кем, даже с Анитой.

— Ты все это серьезно сказал про Ханне Хаммерсенг?

Рюстен все-таки проявил интерес, но был очень осторожен. Валманн решил не посвящать его в детали, поскольку ясности не было и это только затруднило бы ситуацию.

— А разве я похож на шутника?

— Да нет вроде, — произнес Рюстен таким голосом, как будто и вправду сожалел о том, что Валманн так мало шутит.

— Да и Трульсену будет не до шуток, когда я до всего докопаюсь.

— Это радует.

— Но может получиться колоссальный ляп.

— Это меня еще больше радует. Будь осторожнее, Валманн, и звони, если что… — лаконично ответил Рюстен и завершил разговор.

44

Валманн вовсе не собирался отправляться на охоту за сектантами этим вечером. Если уж Ханне Хаммерсенг нашла приют у каких-нибудь религиозных фанатиков (или как они еще там назывались), то она, очевидно, живет с ними уже несколько месяцев. Пара дней не сыграет большой роли. Прежде чем предпринимать что-то конкретное, надо побеседовать с людьми, имевшими контакты с этой средой.

Возникшая мысль не давала ему покоя, зато давала пищу фантазии. В результате родилась еще одна, на первый взгляд невероятная связь — и здесь была причастна Ханне — между трагедией на вилле и тем, что произошло в районе Тангена в лесу, недалеко от избушки… Мысли так и вертелись у него в голове, пока он ехал. С ним такое часто случалось: сидя в почти неподвижном состоянии, он развивал удивительную мыслительную деятельность. Он где-то читал, что подобное переживают писатели и художники. Один такой писатель обычно прыгал в поезд, когда заходил в тупик с написанием романа.

Отдельные части…

Он попробовал подытожить дело Хаммерсенгов, но множество противоречивых фактов и совершенно несовместимых версий ускользали от его попыток подчинить все математической строгости и логике, как молодые бычки на пастбище. Страшная сцена на вилле все еще стояла у него перед глазами. А труп или кучка костей в лесу — теперь все это вызывало у него только естественное неприятное ощущение, но никак не страх, и он расценивал это как определенный прогресс. Скорее всего, причиной несчастного брака Георга и Лидии был именно Клаус, незаконнорожденный сын, его школьный товарищ… Искореженное обручальное кольцо Георга все еще лежало у него в кармане. Приходящая соцработник, возможно, играла важную роль в жизни Хаммерсенгов в последнее время, а может, и нет. Грязные следы на кухне и в прихожей — что это?., случайность или там был кто-то еще?.. Эротические склонности Георга вполне могли стать причиной вымогательства и шантажа…

И теперь еще Ханне, ее болезнь, ненависть к родителям, ее религиозные увлечения.

Сейчас он приближался к усадьбе Брагенес, где жизнь шла своим заведенным ходом, как и сотни лет назад, как будто ничего не произошло в лесной глуши. Где содержание и динамика жизни определялись погодой и ветром, временем года и страдой, где управляющему и его жене ни к чему быть и курсе событий и конфликтов в округе — они просто делали свою работу, отдавали свои силы и желания земле, а она в ответ снабжала их хлебом насущным и обеспечивала высокий уровень жизни.

Усадьба лежала в лучах заходящего солнца и была похожа на картинку какой-то неземной идиллии: расположение отдельных построек вокруг лужайки было подчинено многовековым законам эстетики, по которым архитектура одновременно подчеркивала мягкие формы пейзажа и растворялась в нем.

Был майский вечер. Смеркалось. В это время можно было зажечь свечи или не зажигать их.

В усадьбе Брагенес горел свет. Ряд окон на втором этаже главного здания были освещены, но снег был неярким, как будто тому, кто там находился, было достаточно одной лампы.

Это же бальный зал! — подумал Валманн и представил себе Гудрун Бауге, сидящую за большим роялем и играющую очень простые вещи, заученные с трудом и без желания когда-то в молодости и всплывшие теперь через много лет по неизвестной причине, возможно, от ностальгии, чтобы сохранить в комнатах давний дух или же более осознанно воссоздать атмосферу большой усадьбы, когда она была центром культурной жизни, а в бальном зале давали концерты для духовного обогащения более широкого круга лиц, нежели семья, обитавшая в усадьбе. Возможно, под приземленной внешностью Гудрун Бауге скрывались честолюбивые стремления? Может быть, ею владела тайная страсть продолжить гордую традицию, выходящую за рамки возделывания земли и принесения в дом ее даров?

Валманн заметил, что замедлил скорость, созерцая эту почти нереально красивую картину домов в мягком сумрачном свете, силуэты многолетних деревьев, поля, на которых уже показались первые всходы, покрывающие плодородные земли мягким ковром цвета зеленой пастели.

В этот момент его мысль сделала скачок, и перед ним всплыло жизнерадостное, загорелое лицо Эйгиля Хаммерсенга, он услышал его голос, рассказывающий об участке, приобретенном на Канарах, об удачной инвестиции, работе в саду и фруктовом урожае. Валманн огляделся и подумал, что вряд ли можно найти замену этим необычайно красивым краям, где он вырос, несмотря на субтропический климат и рост стоимости… Его мысли вертелись, как стаи насекомых над дорогой, как призрачные вспышки, которые ударялись о лобовое стекло и становились реальностью. Перед ним возникали энергичное лицо Эйгиля Хаммерсенга, его сильные руки из-под засученных рукавов рубашки, он слышал его голос, вспоминал его отличную память, его ясные суждения, оценки и антипатии… И наконец, как вспышка молнии, возникла мысль, которая таилась где-то в глубинах подсознания, о той незавидной характеристике, которую Эйгиль дал Лидии Хаммерсенг, — выскочка из бедной семьи, с выгодой применившая свои способности, музыкально одаренная девочка, которую часто приглашали играть на рояле на праздниках в больших усадьбах…

Сейчас он ехал по дороге, покрытой гравием. Запахи из придорожной канавы ударяли в нос через открытые боковые стекла. Длинные стебли бились о бока «мондео», насекомые роились вокруг и разбивались о стекла, оставляли клейкие полосы и пятнышки крови, это разрушило пасторальную идиллию. Мир был нарушен, и все волшебство растворилось, как только он осознал, как открывается новая возможная связь. Это была лишь дикая, мимолетная мысль о том, что могло произойти полвека назад и что не поддавалось проверке. Но все же перед его глазами возникла картина: Лидия около большого рояля в огромном бальном зале в усадьбе Брагенес. Молодая сияющая Лидия, исполняющая вещи по своему выбору (в том числе, безусловно, Шопен), встает и принимает аплодисменты… Это было только мимолетное виденье, оно, возможно, никак не связано с событиями, которые его интересовали. Да и не известно, состоялось ли такое выступление, могло ли оно состояться, может быть, и нет, для этого требовалось счастливое совпадение. Однако связь все же была, поскольку возможность существовала, ассоциация возникла, неосторожная игра с переменными величинами, то есть действиями и мотивами в прошлом, которые в силу беспощадной игры случайностей могли превратиться в реальные происшествия, имевшие роковые последствия. Однако мысли эти были слишком ясны и красноречивы, чтобы ими можно было пренебречь, особенно в такой вечер, как сегодня. Даже если они просто-напросто были лишним подтверждением тому, насколько все сложно и запутанно в этих делах, прицепившихся друг к другу и слившихся, как две хромосомы в момент оплодотворения, где сам факт слияния вызывает динамику, создающую новую реальность. Ни один из новых фактов, открываемых во время следствия, не вписывался ни в какую причинную последовательность, не составлял звена в логической цепочке событий, которые можно было проследить до конца. Эти факты скорее отражали действительность каким-то смутным, непостижимым образом, не внося ясности, а усиливая чувство хаоса и деструктивной игры непредсказуемых сил.

А если эти предположения не были беспочвенными, то что же делать следователю?

Валманну вдруг показалось, что этот вечер, который никак не хотел кончаться, несет в себе какую-то угрозу и призрачность. Темнота никак не сходила, земля выдыхала дневные пары, которые подобно привидениям плыли по ямкам и ложбинкам этого обольстительного, вечно улыбающегося и зловещего пейзажа. Валманн увеличил скорость и с облегчением растворился в лесной мгле.



Он вовсе не собирался останавливаться у хижины. Но все же это пришлось сделать. Он прошел пешком несколько метров до дома. Там царило безмолвие. Эта полная тишина создавала напряженность и начинала давить на уши. Ни шороха полевки, ни взмаха крыльев ночной пташки. Казалось, что он нарушил какой-то священный покой, приехав сюда, совершил оплошность, которая остановила дыхание самой природы. Он не мог заставить себя войти. Да ему и нечего было там делать. Полиция забрала оттуда все, что было можно. Однако возможно, там еще оставалась какая-то зацепка, какой-то знак в темноте, эхо злых деяний в старых стенах…

Нет! Это слишком! Так можно совсем сойти с ума от этой лесной тиши. Он побрел по тропинке к осыпи, надеясь вновь обрести покой, ощущаемый совсем недавно. Он хотел примириться с Клаусом на том месте, где его нашли, примириться с воспоминаниями о блестящем парне, который так плохо кончил, о своем неудачном вмешательстве в дурной ход событий. Возможно, это мелочь в общем и целом, но не для них и не для их дружбы. Он хотел встать на колени на могиле и просить высшие силы о прощении. В этот момент он на самом деле хотел верить в высшие силы. Уже издалека он заметил что-то яркое. Когда он подошел ближе, то увидел, что это букетик полевых цветов. Тех самых, которые растут на обочине и расцветают именно сейчас.

Значит, еще кто-то захотел погрустить на могиле, и он не сомневался, кто это был. В хижине, где Клауса убили, тоже были цветы. И вот цветы лежали и на том месте, где его нашли. Очевидно, Ханне Хаммерсенг была хорошо проинформирована о том, что случилось с братом. Подозрительно хорошо.

Валманн не успел додумать эту мысль до конца, как в кармане зазвенел телефон. Он выругался про себя, но все же ответил. Полицейский не может не ответить на звонок, даже если он не на службе.

— Кто это? — рявкнул он.

— Алло… алло… Валманн, это ты?

— Кто это? — повторил он и вдруг понял, что не кричит и не рявкает, а просто шепчет. Наконец обретя голос, он сказал: — Валманн слушает!

45

— Я знаю, что ты не на службе, но мы кое-что узнали, что может представлять интерес.

Звонил Фейринг. Сотрудник полиции Фейринг, который по долгу службы хотел сообщить что-то интересное. Мог бы и извиниться, подумал Валманн, но промолчал. Ведь его коллега не мог знать, где он находится и в каком состоянии духа. И он вовсе не собирался его об этом информировать.

— У нас попадание в цель, — сообщил Фейринг с поистине военной лаконичностью.

— Куда стреляли? — Валманн был также немногословен.

— По отпечаткам пальцев, которые были на свечных огарках в хижине. В первый раз, — добавил он, как будто ожидая вопроса Валманна.

— То есть отпечаткам того, кто жил в хижине?

— Так точно. Технический отдел работает с новыми отпечатками, которые были оставлены, когда кто-то поставил свечки в круг.

— Ну и долго же вы возились.

— Я знаю. Но мы не там искали.

— А где надо было искать?

— За границей. В Швеции. В Мальмё.

— Я же думал, что это подразумевается… — Валманн понял собственный промах и заткнулся.

— Мы не получили приказ о расширении поисков.

Это был упрек в его адрес, но очень вежливый.

— И что они сказали в Мальмё?

— Отпечатки принадлежат женщине. Норвежке. Некой Саре Бенедикт Шуманн.

— Сара Шуманн? Наша Сара Шуманн?

— Не наша, а Трульсена, — поправил Фейринг. Валманну показалось, что он видит его косую усмешку.

— Но теперь она наша!

— Точно. Послушай, ей три раза предъявляли обвинения в Швеции: два раза за пьянство и дебош. Видимо, та еще дамочка. Но дела не были возбуждены. В третий раз на нее наложили штраф за хранение небольшого количества гашиша. Это было пять лет назад. После этого никаких столкновений с правопорядком, ни здесь, ни у шведов. Адреса тоже нет. В биографии ничего примечательного: выросла в Южной Норвегии, в Арендале, отец умер, мать живет в пансионате для престарелых. После школы она закончила курсы медсестер…

— Так она медсестра?

— Так здесь написано.

— И она работала медсестрой в Швеции?

— В документах в одном месте написано «безработная», в другом «работала временно медсестрой».

— Медсестра не может остаться без работы, если только сама не захочет или…

— Или если у нее есть судимость. Возможно, но этой причине она и поехала в Швецию.

— Да. А ты все проверил?

— Ты хочешь сказать, все больницы, пансионаты и прочее?

— Ну да.

— Проверяем, — ответил Фейринг с едва уловимым вздохом.

— Отлично. Начните с Восточной Норвегии, с района вокруг Осло.

— Но это значительно сузит наш горизонт…

Валманн не расслышал иронии. Его мысли уже кружили вокруг вопроса о том, почему Клаус Хаммерсенг (если это и в самом деле был он…) жил в этой обветшалой хижине в лесу, в нескольких милях от родительского дома, в компании с подружкой-уголовницей, ничего, в сущности, не делая — разве что напиваясь, — и никак не давал о себе знать?

— Это очень важно! — крикнул он возбужденно своему коллеге, возвращаясь к реальности. — Ты понимаешь, что мы напали на след связующего звена? The missing link?[3]

— Мне это тоже пришло в голову.

— Естественно. Слышишь, Фейринг?

— Да?

— Отлично сработано!

Валманн решил, что можно прибавить скорость. Наконец-то найдено недостающее звено. Он почувствовал неимоверное облегчение. Хотя все время знал, что так оно должно было быть.

46

Валманн сразу же набрал рабочий телефон Аниты. Он мог бы попросить Фейринга перевести его, но не хотел вмешивать коллегу в свои взаимоотношения с Анитой.

Там никто не подходил. Тогда он позвонил на коммутатор и узнал, что Анита поменяла день дежурства и пошла домой. Он набрал домашний номер. Там тоже никто не подошел. Тогда он попробовал мобильник. Телефон выключен.

Он не то чтобы испугался, но было непонятно, почему она ушла с дежурства и куда подевалась. Если бы у нее наметилась встреча или если бы она что-то обнаружила и куда-то поехала, она бы позвонила ему. Так у них было заведено. Это на нее не похоже, подумал Валманн, торопясь обратно к машине. Он вдруг заторопился, так как возникли срочные дела. Надо найти Сару Шуманн и доставить в полицию. Он даже почувствовал облегчение, поскольку это была совершенно конкретная задача, обычная для полицейских будней. Но сначала надо заскочить домой. Она, должно быть, оставила записку.

По дороге домой Валманн еще раз проехал через всю сельскую местность вокруг Станге, которая лежала и дремала, так же как и полчаса назад, обрамленная зеркалом вод озера Мьёса и мрачным лесным окружением. На этот раз в пейзаже не было неземной красоты. Станге снова превратилась в обычную норвежскую сельскую местность, с зернохранилищами, развалившимися сеновалами и редкими новыми роскошными виллами. От этого также несколько полегчало. Убитых насекомых он смывал дворниками.



Анитиного «гольфа» во дворе не было.

Она, должно быть, быстро переоделась. Рабочая одежда валялась на полу. Это также не было на нее похоже, она была аккуратисткой (и это ему нравилось). Записки не было — ни на зеркале в ванной, ни в записной книжке. Валманн терялся в догадках.

Он сказал себе, что это еще не причина для беспокойства. Есть множество причин, по которым она могла отправиться куда-то теплым майским вечером. Вот то, что нет записки, огорчало. В последние недели между ними небольшая кошка пробежала. Дело Хаммерсенгов, как сырой шерстяной ковер, впитывало в себя любую попытку смягчить тон и наладить обычное общение. Но теперь у них появился шанс разобраться во всем. Теперь, когда была установлена точная связь между «его» делом в Тангене и «ее» делом на вилле. Теперь им есть вокруг чего объединять свои усилия — вокруг женщины, сыгравшей важную роль в обоих делах. Теперь наступило время сотрудничества.

Именно это он так торопился сказать ей, а ее нигде не было.

Он уже собирался позвонить Трульсену и спросить, не знает ли он, куда она подевалась, но одумался. Пока что нет причин для беспокойства. Есть куча причин, по которым молодая женщина может выйти из дома в свободный вечер.

Вдруг он заметил ее ноутбук, который не был выключен. На экране мелькала светло-зеленая стрелочка, сигнализирующая вход в чатовое пространство.

Сообщение от «Шопена».

Прежде чем он загрузился, в его голове промелькнули все возможные и невозможные возражения, мысли о доверии и терпимости, уважении к чужой личной жизни и так далее, нечто вроде ритуального танца на могиле надежного, уравновешенного человека, каким он был. Он чувствовал, что должен так поступить, вторгнуться в ее сферу деятельности, ее интимную жизнь, узнать, что же, собственно, происходит под его крышей.

Почему она неожиданно ушла с дежурства, в такой спешке уехала, даже не выключив ноутбука? И что это за «Шопен»?

Он некоторое время повозился, он не привык к чату и с недоверием относился к людям, которые пропадали в чатах и хвастались, что установили контакт, которого нельзя достичь иным путем. Ему не понравилась мысль о том, что Анита присоединилась к таким людям.

Надо скорее узнать, что хотел сообщить этот «Шопен», и не поможет ли это понять ее поведение в последнее время?

Сообщение было очень кратким и понятным: «Джордж. Я забыл попросить тебя выключить фары, когда ты подъедешь к последнему съезду. Ночь светла. Дорогу легко найти. Ведь нам не нужны непрошеные гости?»

Подпись «Шопен».

47

Сколько же она потратила времени понапрасну!

Анита проклинала свою спешку и свой неряшливый почерк. Она остановилась на съезде на старое шоссе 50, включила свет в салоне и попыталась разобрать, что она нацарапала, записывая объяснения фру Бауге.

Жена управляющего объясняла не очень точно. Видимо, оттого, что сама очень хорошо знала местность и не могла представить себя в роли человека неместного, плохо ориентирующегося в окрестностях («…а потом проедешь еще немного прямо до поворота, затем направо вверх по горке, там ты увидишь коричневый домик, но это не он…»). Она, очевидно, все-таки сбилась с пути, немного поблуждала наугад и попала в поселок Танген. Там тоже не было особых признаков жизни в это время суток, а стучать в дома и спрашивать чужих людей, не зная точно, что спрашивать, ей не хотелось.

Она выругалась про себя, душевно и с удовольствием, совсем не по-женски. Время поджимало.

Как долго «Шопен» будет ждать у хижины, пока не заподозрит неладное и не удерет? Может, снова позвонить фру Бауге? Нет, голос фру Бауге звучал слабо и неуверенно, казалось, она плохо себя чувствует, она отвечала с неохотой и недовольно. Аните пришлось намекнуть, что идет полицейская акция и ожидается арест, чтобы что-то выудить из нее. И тут она тоже рисковала — если все провалится, то ей несдобровать! Если бы еще немного времени, чтобы выбить из этой фру Бауге более подробное объяснение!

Она вновь посмотрела на свои записи, попробовала расшифровать типичные для Хедмарка названия: Сёрум, Ротлиа, Вестбигда, Экеберг, Нёттестадванген… Видимо, ей надо вернуться и начать все сначала у церкви в Станге…

48

Многоквартирный дом на Скаппельсгате был красиво расположен и находился в нескольких шагах от набережной Скибладнер. Единственным неудобством была железная дорога, которая проходила всего в десяти — пятнадцати метрах от дома и по которой пять раз в час ходили поезда. Красивый вид на море отчасти закрывали высокие липы. Однако это нисколько не волновало Кронберга, жившего на первом этаже, откуда было мало что видно и куда солнце почти не попадало, хотя окна выходили на юг. Он сидел в старом потертом кресле с боковыми выступами на уровне головы, спиной к окну и указал Валманну на диван. Телевизор работал, но звук был выключен. Шла программа «Как стать миллионером», и Валманн подумал, что Кронберг молча в ней участвует, зарабатывая в своем воображении миллион за миллионом и издеваясь над игроками в студии, которые выглядят так, как будто только что из парикмахерской, и впадают в ступор уже на четвертом вопросе.

— Мне нужна помощь, — произнес Валманн уже в третий раз.

— Я это понял. — Кронберг казался на удивление спокойным и нейтральным, что было на него не похоже. Его тесная квартирка не производила впечатления места, где часто принимают гостей.

— Я догадался, что ты пришел сюда не потому, что тебе понравился «Гиннесс».

— Мне нужна помощь специалиста.

— Иначе ты бы и не пришел.

— Возможно, не совсем обычный случай…

Кронберг широко улыбнулся и кивнул. Валманн положил на колени Анитин ноутбук, прижимая его к себе, как будто там содержались редкие сокровища. Однако времени на объяснения не было, и он выложил напрямик:

— Мне надо войти в Анитин ноутбук и посмотреть на ее переписку в чате. — Он произносил слова с трудом, как будто после быстрого бега. — Это очень важно. Она исчезла, и я должен… Она, возможно, играет в опасную игру… И ответ может быть только здесь.

Валманн чувствовал себя глупым и беспомощным. Он пробовал узнать все сам, но не смог подобрать пароль. Он осторожно постучал по блестящей поверхности ноутбука, как будто боялся, что резким движением может уничтожить содержащиеся внутри секреты. Там было еще кое-что спрятано, и он боялся, что даже Кронберг не сможет этого раскрыть…

— Давай его сюда, — сказал Кронберг спокойно и протянул руку. Было сразу ясно, этот человек не испытывает иррационального страха перед электроникой.

Он взял ноутбук, поднялся и направился к двери в другую комнату. Валманн последовал за ним.

— У меня, к счастью, места хватает. Когда живешь один, имеются преимущества, — произнес Кронберг, открывая дверь в комнату, которая, очевидно, была задумана как спальня, но оборудована под рабочий кабинет. Или лабораторию. На столе и на всех полках стояло компьютерное оборудование, мигали красные и зеленые светодиоды.

— Здесь я и забавляюсь, — произнес с усмешкой компьютерный гений. — Вот с помощью этой штуки… — он похлопал по блестящему ящику величиной с микроволновую печку, — я проник в спутниковую программу НАСА.

Валманн бросил на него такой обалдевший взгляд, что Кронберг добавил:

— Трудность не в том, чтобы войти, трудность в том, чтобы потом выйти так, чтобы они не заметили, что ты у них побывал! — Он давился от смеха. — Спокойно, Валманн. Ведь я же не готовлю государственный переворот. Я только немножко забавляюсь. Ведь знаешь, Science fiction становится все менее fiction[4].

— Так ты думаешь, что сможешь?..

— Орешки, дружище. Если ты подождешь в гостиной, то там в холодильнике есть «Гиннесс». Он не столь хорош, как бочковое пиво в «Ирландском доме», но для буднего дня сойдет. Это не займет много времени.

— Хорошо. Ведь дело спешное! — Валманн прошел на кухню и нашел легкое пиво. Затем вернулся в лабораторию и спросил: — А ты можешь узнать адрес отправителя?

— Тебе еще и адрес понадобился? — Кронберг, казалось, потешался над ним. — Знаешь, ведь это не совсем законно — отслеживать чат…

— Да знаю я…

— Но это можно, если поглубже копнуть в системах. Это-то и здорово!

— Отлично, — облегченно вздохнул Валманн и одновременно почувствовал, как все глубже увязает в болоте. Это не поможет. Анита, вероятно, в опасности. Время шло. С равными промежутками времени он звонил домой и ей на мобильный. Ответа не было. Он говорил себе, что нельзя впадать в истерику, барабанил пальцами по спинке дивана и пытался найти ответы на вопросы в телевизоре. Но много крон он в этот вечер все равно бы не заработал.



— Вот распечатка всего разговора. — Кронберг вошел в комнату с целой охапкой бумаги. — Наслаждайся, а я пока попробую узнать, кто прислал весь этот вздор.

— Вздор?

— Но ведь этот парень мертв, как я полагаю?

Валманн схватил листочки, разложенные Кронбсргом в хронологическом порядке, и начал читать диалог между «Юнфинном Валманном» и «Клаусом».

Человеком, выдававшим себя за Клауса Хаммерсенга!

«Клаус». «Шопен». «Юнфинн Валманн». «Жорж Санд»…

Ну и спектакль разыграла Анита!

Ему стоило значительных усилий переварить тот факт, что она воспользовалась — даже злоупотребила! — его именем, чтобы войти в контакт с этим человеком, выдававшим себя за Клауса Хаммерсенга. Затем он абстрагировался от всяческих личных ощущений и сосредоточился на тексте. Быстро пробежал первые страницы. Содержание потрясло и ошеломило его. Ему пришлось взять себя в руки и еще раз убедить самого себя в том, что Клаус мертв и что Анита стала жертвой обмана — что делало положение еще более угрожающим! Он убеждал себя в том, что надо успокоиться, начать сначала и искать промашек, ошибок, проколов, которые могли бы выдать обманщика. Он просматривал страницу за страницей, но ничего не находил. За исключением одной-единственной, маленькой детали…

По мере того как он читал и перечитывал, его охватывало все большее изумление, а затем и ужас от того, насколько все это было правдоподобно — откровенность, горечь и ненависть, выплеснувшиеся наружу спустя столько лет. А тут еще и это: «Я любил тебя…» Что он, собственно, имел в виду? Ведь между ними тогда не было и намека на «любовь» или какую-нибудь физическую близость!

Валманн был потрясен. У него руки чесались ответить на то, что там было написано, исправить, выразить свое мнение об этих событиях. Ему стало плохо при мысли о том, что Анита сидела и читала эти признания и, возможно, — даже очень вероятно! — принимала их за чистую монету. И снова ему приходится занимать оборонительную позицию против привидения из далекого прошлого. «Я любил тебя…» Ну да, это трогательно, печально и даже трагично, ведь любовь не была взаимной! Такое признание могло только послужить подтверждением того горького и парадоксального предположения, и Валманн был недалек от истины, когда опрометчиво назвал Клауса гомиком в присутствии одноклассников. Он читал листочки и все больше убеждался в том, что их мог написать только сам Клаус. Здесь нечего было возразить. Никто другой не мог этого знать. Никому другому не понадобилось бы излагать все это «Юнфинну Валманну».

Он списал Клауса со счетов, считая его мертвым. Но ведь не было еще окончательного доказательства — результата анализа ДНК локона Клауса с фотографии. Только такой результат позволил бы на сто процентов связать найденный труп в лесу с Клаусом Хаммерсенгом. Неужели перед ним и впрямь аргументы Клауса или это его призрак? И хуже всего то, что он отвлекается на такие мысли именно сейчас, когда дорога каждая минута и он все еще не знает, куда делась Анита.

Из кабинета опять появился Кронберг.

— Это оказалось не так-то просто, — ухмыльнулся он, как будто его что-то сильно позабавило.

— У тебя не вышло? Ты не нашел того, кто послал все это?..

— И да, и нет, я не нашел имени, но мне удалось определить местонахождение этого парня, хотя пришлось попотеть. Наши органы здравоохранения умеют защищать свои системы.

— При чем тут здравоохранение?

— Все эти сообщения отправлены через систему одной из больниц.

— Какой больницы!..

— Больницы в Сандеруде. Больше мне, к сожалению, ничего не удалось обнаружить.

Больница Сандеруд. Специальное психиатрическое отделение. Там же лежала Ханне Хаммерсенг…

Валманн вскочил на ноги, а Кронберг попытался несколько охладить его пыл:

— А ты знаешь, кого там искать?

— Предполагаю.

— Думаешь, Ханне?

Кронберг был не только асом в технике, но и вообще неплохо соображал. И Валманн тут же согласился, что это если не ложный след, то, во всяком случае, поспешная и непродуктивная идея. Ханне Хаммерсенг ушла из больницы уже несколько месяцев тому назад. Как она смогла бы получить доступ к компьютеру в больнице?

Он снова повалился на диван.

— Ты лучше еще раз повнимательнее прочитай всю переписку, — трезво посоветовал Кронберг, как будто задача, которую поставил перед ним Валманн, придавала этому вечеру особый смысл.

— Там наверняка что-то есть, что выдаст его. Когда пишешь, тебя легче расшифровать, даже если это переписка в Сети.

Валманн еще раз взглянул на стопку листов, половина которых еще не была прочитана. Он ясно отдавал себе отчет в том, что время не терпит. И в то, же время он пытался убедить себя в том, что не было прямых доказательств того, что Аните угрожает опасность.

Бесполезно. Беспокойство только нарастало. Он схватил телефон, позвонил в полицию и спросил дежурного, не проходит ли акция в связи с делом Хаммерсенгов. Он рассчитывал узнать, по крайней мере, не появлялась ли там Анита, чтобы взять под расписку служебный пистолет.

— Минуточку, — раздалось в ответ, затем раздался щелчок и прозвучал голос Трульсена:

— Слушаю. В чем дело?

Валманн отключился.

На последней странице распечатки подтвердились его худшие предположения — «Шопен» предлагал встретиться с глазу на глаз. Сегодня вечером. В хижине.

Отметая нерешительные возражения Кронберга, Валманн ринулся к двери. Место встречи было известно. Ведь он был там всего час назад, а теперь он мчался туда снова.

49

Сев в машину, Валманн слегка успокоился, хотя паника не оставляла его. Какой-то обманщик или убийца заманил Аниту на встречу в лесу. Положение было критическим, как ни крути. Кто же это мог быть? Важно было иметь хоть какое-то предположение, чтобы знать, как себя вести. Позвонить в полицию и вызвать целый наряд или попробовать справиться самому? Он решил пока отказаться от первого варианта. Для этого просто не было времени. Понадобится по меньшей мере целый час, чтобы подготовить акцию — собрать команду, вооружение, уже не говоря о том, сколько будет шума.

И может оказаться, что напрасно.

Он гнал от себя мысль, что именно Клаус написал все эти сообщения. Что могло заставить его появиться в этих краях, действовать скрытно и после стольких лет устраивать двойное убийство своих родителей? Но если это действительно был Клаус, то этого нельзя исключить. С другой стороны, если в лесу был обнаружен труп Клауса, то это мало что объясняет, разве что тот факт, что он погиб за полгода до своих родителей. Валманн был в полном замешательстве. Во всяком случае, совершенно невозможно понять, как этот «Клаус», кем бы он ни был, получил доступ к компьютеру больницы в Сандеруде, и причем сегодня вечером.

И кто еще, так хорошо знающий все детали жизни Клауса, мог иметь такой доступ?

Ханне Хаммерсенг исключалась просто-напросто потому, что давно покинула это заведение.

А как насчет таинственной Сары Шуманн? Социальный работник в семье Хаммерсенгов в период, предшествовавший смертям. Обитательница хижины, очевидно, вместе с Клаусом. А сейчас разыскиваемый свидетель, таинственно исчезнувший, бесследно пропавший, несмотря на то, что имеет маленького ребенка. Какова ее роль в этой загадочной игре? Смутное прошлое, скандальное поведение, наркотики, несмотря на полученное образование медсестры…

Стоп! Медсестра!

Вежливое и усталое от жизни лицо главврача Мёглера всплыло в его памяти. Его слова: «… у нее сложились близкие отношения особенно с одной временной сотрудницей… Ведь у нас проблемы с текучкой кадров… Молодые женщины выходят замуж, беременеют и так далее…»

Валманн достал визитку Мёглера и на ходу набрал его номер. Он ехал по мосту Дисенбруа в направлении автомагистрали Е6. Никаких романтических видов, прямым путем к Станге, и как можно быстрее!

Когда главврач наконец откликнулся, по его голосу стало понятно, что он ждет какого-то чрезвычайно важного вопроса. Валманн был не в настроении для увертюр или вежливых формулировок и перешел прямо к делу.

— Но я понятия об этом не имею, — запротестовал главврач, когда услышал, о чем идет речь. — У нас сотни сотрудников, они приходят и уходят. Вам, наверное, следует обратиться в отдел кадров и в рабочее время, господин… э…

— Подумайте хорошенько, доктор, — настаивал Валманн. — Шуманн. Сара Шуманн. Вам это имя что-нибудь говорит?

— Нет… не думаю… Я же не могу всех помнить… — Валманн чувствовал, как тот изворачивается. Он был прав в своем предположении. Теперь доктор был у него в руках. Он усилил нажим:

— Я думаю, что именно у нее сложились дружеские отношения с Ханне Хаммерсенг, когда та жила в Солтоне. Вы ведь сами это упоминали. Вспоминайте, это очень важно!

— Вы сказали Шуманн? Сара?.. — нерешительно произнес главврач, выдержав паузу. — Да, возможно… Говорили о том, что ей удалось войти в доверие к Ханне. У нее был опыт работы медсестрой, хотя у нас она работала временно.

Ура! Еще одна конкретная ниточка!

— Ей нравилось работать на временной основе… Ну да! — Главврач, казалось, преодолел свое замешательство. — Яркая блондинка. Я помню, я встречал ее пару раз в коридоре. Бесстрашная женщина. Яркая блондинка и в положении… Интересная комбинация, не правда ли?

— А сейчас она что, вернулась?

— Что вы хотите сказать?

— Она опять у вас работает?

— Любезнейший Вал… э… Я ведь уже говорил… Откуда мне знать про всех, кто приходит сюда и уходит?

— А потому что Сара Шуманн — такая дамочка, которая всегда доходит до самого верха, когда ей что-то нужно. Может, потому, что она рассказала трогательную историю о том, как тяжело быть матерью-одиночкой? А может быть, предложила и встречную услугу?

— Встречную услугу? — Голос доктора опять задрожал.

— Послушайте-ка, Мёглер. Полиция очень хотела бы поговорить с Сарой Шуманн. Она является важным свидетелем не по одному, а по двум делам об убийстве. Вы понимаете, насколько это серьезно? Вы понимаете, что будет, если вы с вашей слабостью к «бесстрашным» женщинам помешаете работе полиции?

— Ночной сторож! — судорожно воскликнул Мёглер, как будто его осенило откровение. — Она замещает ночного сторожа в одном из отделений. До конца лета.

— Отлично, доктор! И вы ей в этом помогли?

— Возможно, я сделал телефонный звонок. А во что она замешана, как вы сказали?

— Об этом вы скоро узнаете, — ответил Валманн и выругался про себя, заметив, что загорелась предупредительная лампочка бензобака.

— Но ведь это не значит, что?..

— Нет, можете быть спокойны. Никто не проявит интереса к вашим особым критериям найма персонала.

— Как вы сказали, критериям? Мы в нашем отделении изо всех сил стараемся, чтобы найти наилучший персонал. — Главврач постепенно начал приходить в себя.

— Даже слишком стараетесь. Несомненно…

Надо было срочно заправить бензобак. Иначе он рисковал застрять где-нибудь в лесу у Тангена. Валманн съехал с шоссе, взяв курс на Беккелаге. Он проезжал по этой дороге ровно два часа тому назад. В этот вечер он, буквально говоря, ездил кругами, как это уже часто бывало во время расследования. Пора положить этому конец!

Валманн свернул к заправке в конце моста Стангебруа и заправил четверть бака.