— Что, не решаетесь вслух произнести? Страшно вымолвить?

— Вы подозреваете, что Яков Семенович… Что он — матереубийца? Как Аркад?

— Я знал, что эта мысль вас не минует, — удовлетворенно кивнул Зеленский.

Некоторое время шли молча. Иван Дмитриевич заговорил первым:

— Вы открыли ее ключом, чтобы войти?

— Как-то плохо верится, но допустим. Зачем же понадобилось ему убивать ее?

— Да. Я был пьян, с дверью пришлось повозиться. Но в конце концов я открыл ее.

— Скорее всего, причина банальнейшая: деньги. Когда звенит золото, умолкают все чувства. Как музы во время войны.

— При чем здесь деньги? У Марфы Никитичны только и было, что сундук с обновами, которые она отказывалась носить.

— Свет был включен или нет?

Зеленский покачал головой.

— Включен.

— Вы заблуждаетесь. Когда умер ее муж, большую часть имущества он отписал не сыновьям, а жене. По закону владельцем была она, хотя всем распоряжался младший сын. Ему же все и отходило по завещанию. Но недавно Марфа Никитична стала поговаривать, что напишет новое завещание и главным наследником сделает не младшего сына, а, как положено, старшего.

— Когда вы заметили что-то необычное?

— И почему так?

— Ну, пока... мы... Энни не было в гостиной, когда мы туда вошли. Поэтому я позвал ее... и... и когда я... когда она... не ответила, я подумал, что она, должно быть, с ребенком. И не отвечает, потому что боится разбудить девочку.

— У нее окончательно испортились отношения с Шарлоттой Генриховной. Вдобавок та и Оленьку настроила против бабушки. Да и на старости лет Марфа Никитична стала понимать, каков у нее младшенький. Видать, прознала про него.

— Что было потом?

— Что прознала?

— Я пошел в детскую и... нашел Энни в коридоре. Зарезанную.

— За ним всякое водилось, — уклончиво ответил Зеленский.

— Не могли бы вы назвать ее фамилию?

— Флинн. Энни Флинн.

— А откуда вы все это знаете?

Это сказала женщина.

Пришла немного в себя. Осознала, что эти люди здесь для того, чтобы помочь. И надо сказать им все, что требуется. Карелла подумал, что она сейчас начнет кричать.

Ему очень хотелось оказаться в это время в каком-нибудь другом месте.

— Вы когда-нибудь приглашали ее раньше? — спросил Мейер. — Эту няню?

— Да.

— Она казалась вам надежной?

— О, да!

— Никаких проблем с мальчиками или...

— Нет.

— Никогда не заставали ее с кем-нибудь, возвращаясь домой?

— Нет-нет.

— Потому что подростки...

— Нет.

— Какой-нибудь парень, с которым она дружила, или...

— Никогда ничего такого.

Все это сказал Холдинг, вернувшийся домой пьяный как сапожник, а минуту спустя оказавшийся достаточно трезвым, чтобы набрать 911 и сообщить об убийстве. И Карелла удивился, почему Холдинг был столь откровенен, чтобы сказать, как он был пьян.

— Извините меня, сэр, — сказал Мейер, — но... когда вы узнали, что ваша дочь?..

— Ее нашла я, — ответила миссис Холдинг.

Внезапно в комнате воцарилось молчание.

Кто-то рассмеялся в кухне. Там сейчас работали техники. Возможно, один из них только что пошутил.

— У нее на лице была подушка, — сказала миссис Холдинг.

И снова тишина.

— Я убрала ее с лица девочки. Оно было синее.

Холдинг обнял жену за плечи.

— Со мной все в порядке, — сказала она.

Прозвучало резко. Почти как \"оставь меня в покое, черт побери!\".

— Когда вы ушли из дому? — спросил Мейер.

— В половине девятого.

— Вы сказали, что отправились в гости?

— Да.

— Куда именно?

— Это в нескольких кварталах отсюда. Угол Двенадцатой и Гровера.

На этот раз говорил Холдинг. Его жена снова умолкла. Вернулось отсутствующее выражение лица. Она опять снимает подушку с лица ребенка. Снова и снова перед глазами белая подушка. Синее лицо девочки как на экране. Мгновение, расколовшее ее жизнь. Снова и снова.

— Вы звонили домой оттуда? — спросил Мейер.

— Да, около половины первого. Проверить, как дела.

— В тот момент все было как обычно?

— Да.

— На звонок ответила няня?

— Да.

— И она сказала вам, что все в порядке?

— Да.

— И с ней, и с ребенком?

— Да.

— Ее голос звучал естественно?

— Да.

— Не казалось, словно она говорит под принуждением?

— Марфа Никитична была со мной откровенна.

— Нет.

— У вас не возникло впечатления, что она не одна?

— И чем вы заслужили ее дружбу?

— Нет.

— Тем же, чем и вашу: знанием древнееврейского. Она хоть и перешла в православие, чтобы сыновья и невестки не отлучили от внучек, но Священному Синоду не доверяла. В частности, кое-какие места в синодальном переводе Библии казались ей сомнительными. Она подозревала тут сокрытие от народа правды и просила меня сличать русский текст с греческим, а то и с еврейским. На этом-то мы и подружились.

— Вы звонили ей после этого?

— Нет. Я сказал, как найти нас в случае чего, и не было нужды звонить еще раз.

Они описали круг по соседним кварталам и приближались к дому.

— Поднимайся давай! — повысила голос Паньди. — Тебя ведь Чжан Дэчэн зовут, верно? Помню, твоей матушке приходилось просить подаяние с корзинкой в руке. Жизнь у тебя несладкая, ненависть глубока, так что поднимайся и рассказывай.

— Так что последний раз вы говорили с ней в двенадцать тридцать?

— Но если, как вы считаете, Марфа Никитична — Каллисто, кто же Ликаон? — спросил Иван Дмитриевич.

— Да, около этого.

— Знал бы, так сказал вам первому.

— И ничто не показалось вам необычным?

— Но, Сергей Богданович, старухе идет седьмой десяток. Вряд ли ее отец жив. Еще менее вероятно, что старец к возрасте Мафусаила убил внука, чтобы отомстить за дочь.

— Ничто.

— Мистер Холдинг, у кого-нибудь, кроме вас и вашей жены, есть ключи от квартиры?

На своих кривых ногах Щелкун пробрался через толпу к возвышению. Оно поднималось примерно на метр над землёй. Он подпрыгнул, чтобы забраться, но только измазал халат на груди жёлтой глиной. Один из солдат, высоченный детина, нагнулся, ухватил его за руку и с силой потянул. Щелкун поджал ноги и с визгом взлетел вверх. Оказавшись на возвышении, он долго покачивался, не в силах обрести устойчивое положение, а когда поднял голову и глянул на сидевших внизу, сразу же ощутил на себе множество взглядов, за которыми крылись самые разные чувства. Он стушевался; заикаясь, что-то долго и неразборчиво бубнил себе под нос, а потом сделал попытку улизнуть обратно вниз. Паньди, женщина рослая и в теле, по силе не уступавшая мужчине, заграбастала его за плечо и потянула назад, причём так, что он чуть не упал.

— Дорогой мой, нельзя же все понимать буквально! — покривился Зеленский. — Даже счет, поданный вам в ресторане, допускает различные толкования. Тем более миф. Там дед, и тут, что ли, обязательно должен быть дед? Да ничего подобного! Якова Семеновича ведь не разрезали на куски, не изжарили, как Ликаон поступил с Аркадом. Все это детали, а детали для нас несущественны. Это же не роман! Ленского, скажем, убивает Онегин, и мы очень удивились бы, взяв очередное издание и прочитав, что убийцей, оказывается, была няня Татьяны. Но и Каллисто, и Аркад, и Ликаон — они ведь не литературные герои! Они — символы. Побойтесь Бога, Иван Дмитриевич!

— Нет. То есть да. Управляющий, я думаю, их имеет.

— Отпустите, районный начальник. Что от меня толку — пшик один, — заныл Щелкун.

— И вот еще что. Если придерживаться вашей версии, получается, что убийца Якова Семеновича заранее знал, что тот намерен избавиться от своей матушки. Опять же как-то с трудом верится.

— А кроме него?

— Я, дорогой мой, никому ничего не навязываю. Хотите — верьте, хотите — нет. Дело ваше. Вы опытный сыщик, а я всего лишь дилетант. Но, собственно говоря, я к вам в помощники не набивался, вы сами втянули меня в это дело. А теперь уж не в вашей власти запретить мне размышлять и делать выводы. Не думаю, что сумел убедить вас в моей правоте, но хочу напоследок дать один совет: не торопитесь. Плывите по течению. Вы человек действия, но на сей раз лучше запастись терпением. Наш Ликаон скоро сам выдаст себя.

— Нет, больше никто.

— Ну скажи, чего ты всё боишься, Чжан Дэчэн? — кипятилась Паньди.

— Помилуйте! Каким образом?

— У няни не было ключей?

— Убийца Аркадия тоже должен умереть, — сказал Зеленский.

— Нет.

— А чего мне бояться, я холостяк: хоть лежмя положи, хоть стоймя поставь,^[117]

Возле дома они простились, каждый направился к своему подъезду. Зеленский уже открыл дверь, но Иван Дмитриевич не удержался и окликнул его:

— Но вы упомянули, что, вернувшись домой, нашли дверь закрытой?

— Секундочку!

— Да.

— отвечал тот.

Тот с готовностью оборотился.

В коридоре один из техников сказал Моногану, что нож, торчащий в груди девушки, кажется, похож на те ножи, которые можно видеть на полке в кухне.

— Сергей Богданович, но разве Ликаон умер? Вы сами говорили, что Зевс превратил его в волка.

— Ладно, ладно, — сказал Моноган и загадочно улыбнулся.

— А коли нечего бояться, что не говоришь? — не отступала Паньди.

— Ради Бога, — саркастически улыбнулся Зеленский, — если вы допускаете возможность такого исхода событий, не смею возражать. Может быть, оборотень появится в самое ближайшее время, наблюдайте. Желаю удачи.

— Я хотел сказать, — продолжил техник, — что мы здесь нашли все, что...



— Он хочет сказать, — объяснил Монро Моногану, — будто убийца пришел сюда не со своим оружием, а нож уже был здесь со всеми другими ножами.

Иван Дмитриевич еще стоял на улице, когда из подъехавшего экипажа вышла и прошла в свой подъезд баронесса Нейгардт, а минутой раньше из другого парадного появилась мадам Зайцева.

— Так не о чем особо и говорить-то, ладно, ну его, — махнул он рукой.

— Красивая женщина, — шепнула она, заговорщицки маневрируя глазками между Иваном Дмитриевичем и уже скрывшейся из виду баронессой. — Жаль ее.

— Я только хотел посоветовать, — не унимался техник, — обратить на это внимание.

— Почему?

— Ты что, думаешь, мы здесь в игрушки играем?! — взъярилась Паньди.

— Это заслуживает очень серьезного внимания, коллега, — кивнул Моноган с важным видом.

— Такая женщина, и такой муж. Мой благоверный в некоторых сугубых частностях тоже не подарок, но я умею его расшевелить. А у нее на лице написано, что не умеет.

Монро взглянул на него. Напарник впервые заговорил как чистокровный британец. Он обернулся к технику.

Иван Дмитриевич с удовольствием поддержал этот разговор:

— Майкла вытащили сюда с хорошей вечеринки.

— Не серчай, районный начальник, буду говорить, чего там. Раз уж вышел — скажу, была не была. — И подошёл к учителю Цинь Эру: — Вас, господин Эр, почитают человеком учёным. Но вот на такой вопрос мне ответьте. Когда я у вас учился, разве не вы меня однажды отлупили за то, что я клевал носом? И не только линейкой по ладоням отходили, как лягушонка. С вашей лёгкой руки ко мне и кличка приклеилась. Помните, как вы тогда выразились?

— По-вашему, барон…

— Вот почему он выглядит слегка поддатым, — заметил техник.

— Да, такой тип мужчин я хорошо знаю. Они даже как бы и страстные, но у всех у них короткое дыхание, в смысле неплатонической любви.

— Вероятно, — важно ответил Моноган.

— Как это — короткое дыхание?

— Отвечай на вопрос! — громко потребовала Паньди.

— Между прочим, я и не знал, что тебя зовут Майкл, — сказал техник.

— Ну-у, — с бархатным кошачьим распевом сказала Зайцева, — за кого вы меня принимаете? Не могу же я говорить прямо! Мы с вами не в тех отношениях, чтобы я нее так прямо и говорила. Зайдете ко мне вечерком, когда нам никто не помешает, я вам все и объясню. А так что же! На пальцах, что ли, показывать?

— И я не знал, — ответил Моноган и снова загадочно ухмыльнулся.

— Вы при случае моей жене объясните, — нашелся Иван Дмитриевич. — А она мне передаст. У нас с ней отношения вполне позволяют.

Цинь Эр задрал голову, выставив козлиную бородёнку.

— Итак, — вмешался Монро, — похоже, что гость нашел сначала на кухне нож, прикончил няню, а затем ребенка.

— Ну-у, Иван Дмитриевич, — все так же низко и тягуче отвечала Зайцева, — это бесполезно. Ваша жена не поймет. У нее на лице написано, что она таких вещей не понимает.

— Или наоборот, — сказал техник.

Из подъезда выплыли ее дочери, пару минут спустя — муж.

— Столько лет прошло, не припомню, — пролепетал он.

— Но его не ножом.

— Что, курочки? — бодро воскликнул он. — Заждались своего петушка?

— Да, ребенка не ножом.

Но, заметив Ивана Дмитриевича, сделал печальное лицо и проговорил совсем другим тоном:

— Вы-то, ясное дело, не припомните, а я вот вовек не забуду! — постепенно расходился Щелкун, который даже изъясняться стал более складно. — Вы, учитель, тогда сказали: «Какой ты Чжан Дэчэн, по мне так ты просто щелкун».^[118]

— Ребенка он кончил подушкой, — подытожил Монро.

Моноган покачал головой, затем, прищелкнув языком, сказал:

С тех пор я Щелкуном и остался. И отцы меня Щелкуном величают, и матери. Дети сопливые и те Щелкуном кличут. Прилепилась крепко эта кличка поганая, тридцать восемь годов уже, и всё без жены! Сами посудите, какая девушка за Щелкуна пойдёт? Вот такая у меня беда, вся жизнь из-за этого прозвища наперекосяк пошла… — От жалости к себе Щелкун даже прослезился.

— Ужасно, ужасно. Бедная Шарлотта Генриховна…

— Это ужасно. — И заплакал.

Он плакал потому, что внезапно забыл имя очаровательной черноволосой и черноглазой женщины, которая была на вечеринке, и это показалось ему ужасным. Он плакал еще и потому, что его рука была у нее под юбкой, когда позвонил Монро. А теперь, перепугав его до полусмерти, он вытащил носовой платок и вытер глаза. Монро похлопал Моногана по плечу. Техник вернулся на кухню.

— А ну отвечай! Правда ли то, что рассказал Чжан Дэчэн? — Уездный ганьбу с золотыми зубами схватил учителя за седые волосёнки и дёрнул назад.

10

В квартиру вошли двое санитаров, взглянули на мертвую девушку и спросили у Монро, надо ли оставить нож, торчащий в груди, на месте. Монро посоветовал им спросить офицеров, расследующих это дело. Один из санитаров прошел в гостиную, где Холдинг до сих пор обнимал жену за плечи.

— Правда, правда… — затараторил Цинь Эр. Бородёнка у него затряслась, как козлиный хвост. Золотозубый пихнул его вперёд, и Цинь Эр ткнулся лицом в грязь.

Первое, что почувствовал Иван Дмитриевич, вслед за Евлампием выходя из передней в коридор, был ненавистный покойному хозяину этой квартиры табачный дух. Чем дальше, тем пахло сильнее. Вошли в гостиную. Здесь и плавал этот дымок, сизой кольчатой струйкой виясь над кончиком сигарки, которую держал в руке барон Нейгардт. На столе перед ним стояла массивная пепельница богемского стекла. Иван Дмитриевич не без удивления взглянул на нее. Именно пепельница — не вазочка, не розетка. При Якове Семеновиче она, видимо, была сослана в какой-нибудь медвежий угол, но после его смерти вернулась по амнистии, чтобы сверкать в гостиной своими хрустальными гранями. Так новый государь, взойдя на престол, первым делом возвращает из Сибири и опять призывает ко двору всех тех, кто угодил в опалу при его предшественнике.

— Оставить нож в ней или как? — спросил он Кареллу.

Иван Дмитриевич удивился еще больше, увидев, что Нейгардт поспешно встает ему навстречу и протягивает руку, как равному, чего прежде никогда не бывало.

— Продолжаем разоблачения! — повернулся ганьбу к Щелкуну.

Вот тогда миссис Холдинг и начала кричать.

— Рад, очень рад, господин Путилин. Смею надеяться, что, если расследование поручено вам, скоро мы узнаем имя убийцы.

* * *

— Благодарю. Вера в мои скромные способности придает мне силы.

Шарлотты Генриховны в комнате не было.

Было уже четыре часа утра, когда Карелла постучал в дверь квартиры Флиннов. Воротники пальто у детективов подняты. На обоих шарфы и перчатки. Точнее, у Кареллы только одна перчатка, поскольку вторую он перед тем, как постучать, снял.

Тот вытер тыльной стороной ладони глаза, зажал большим и указательным пальцами нос и смачно высморкался. Сопли птичьим помётом повисли на навесе. Важный чиновник брезгливо нахмурился, достал белоснежный платок, протёр очки и снова застыл невозмутимой чёрной каменной глыбой.

— Она дома. Сейчас придет, — ответил Нейгардт на безмолвный вопрос Ивана Дмитриевича.

В подъезде было не теплее, чем на улице, изо рта шел пар. Похоже, год будет холодным.

Действительно, в коридоре послышались шаги, затем обиженный мужской голос:

— Разный у вас подходец, любезный Цинь Эр, — продолжал Щелкун. — Когда Сыма Ку ходил в школу и в ночной горшок вам лягушку засунул, когда забрался на крышу и непристойные песенки-куайбань^[119]

— Просто курам на смех! Мы сговаривались на сумму вдвое большую…

Мейер выглядел более замерзшим, чем Карелла, возможно, потому что был совершенно лыс. И голубоглаз. У Кареллы глаза карие, слегка раскосые, что делало его немного похожим на восточного человека. Оба мужчины высокого роста, но Мейер казался холодным и плотным, а Карелла — теплым и тонким. Это впечатление было обманчивым.

Это был уже третий сюрприз: по голосу Иван Дмитриевич узнал своего ближайшего соседа, Гнеточкина. Как он осмелился прийти сюда? Шарлотта Генриховна имела к нему какие-то нешуточные, надо думать, претензии, если не далее как на прошлой неделе, столкнувшись с ним на лестнице, в бешенстве пыталась прибить его зонтиком. Жена с Ванечкой стали случайными свидетелями этой безобразной сцены.

про вас распевал, разве вы его поколотили? Или отругали? Прозвище придумали? Нет, нет и нет!

— Скажите спасибо, что я столько-то даю, — отвечала вдова. — Берите и уходите, чтобы духу вашего тут не было.

Они получили у Холдинга адрес Энни и пришли сюда, чтобы сообщить родителям о гибели их дочери. Это достаточно трудно делать всегда, в любой день года. Неестественно, когда родители переживают своих детей, да еще в результате жестокого убийства. Но в новогоднюю ночь! И вот у дверей квартиры Флиннов стоят два незнакомых мужчины в пальто и говорят, что их шестнадцатилетняя дочь мертва, и теперь первый день января, Новый год, навсегда будет для Флиннов годовщиной ее смерти.

Через минуту она вошла в гостиную. Запавшие темные глаза почти без ресниц. Вянущие подглазья. Длинная, еще свежая шея. Движения энергичные, но нерасчетливые: рука взлетает, чтобы поправить прическу, а кажется — влепить пощечину. И так-то худая, в траурном платье Шарлотта Генриховна выглядела тощей, как смерть.

Холдингам вопросы задавал Мейер. Карелла решил, что сейчас его очередь. Он снова постучал в дверь. Постучал сильно и настойчиво.

— Замечательно! — обрадовалась Паньди. — Острый вопрос затронул Чжан Дэчэн. Почему Цинь Эр не смел наказывать Сыма Ку? Потому что Сыма Ку из богатой семьи. А откуда у этой семьи деньги? Пшеницу он не сажал, а булочки из белой муки трескал. Ни одного шелковичного червя не вырастил, а в шёлке ходил, вина не делал, а пил каждый день. Нашей кровью и потом, земляки, жили эти богатеи-землевладельцы. Распределяя их землю, раздавая их добро, мы, по сути дела, возвращаем то, что принадлежит нам!

— А, господин Путилин! Я ждала вас. В полиции мне сказали, что найти убийцу моего мужа приказано вам.

— Кто там?

— Примите мои глубочайшие соболезнования. Слова бессильны… Все от меня зависящее…

Важный чиновник слегка похлопал, выражая одобрение страстному выступлению Паньди. Вслед за ним зааплодировали стоявшие на возвышении уездные и районные ганьбу и вооружённые охранники.

Голос мужской, слегка испуганный, еще бы, четыре часа утра, и кто-то ломится в дверь.

— Не сомневаюсь.

— Я должен был явиться раньше, но решил дать вам время немного успокоиться и осмыслить происшедшую трагедию.

— Полиция, — сказал Карелла и подумал, что в этом единственном его слове и заключается известие, с которым они пришли к родителям Энни Флинн.

— Вот я и говорю, — гнул своё Щелкун, — у Сыма Ку целых четыре жены, а у меня — ни одной. Это что — справедливо?

— На это уйдет вся моя оставшаяся жизнь, — сказала она.

— Что вам нужно?

После такого заявления Иван Дмитриевич уже и не знал, с чего начинать разговор, и начал с вопросов протокольных.

— Мистер Флинн?

Важный чиновник вскинул брови.

— Возможно, мне придется проявить интерес к темам отчасти интимного характера. Само собой, насколько вы позволите. Удобно ли будет в присутствии господина барона?

— Да, и что из этого? Покажите ваш жетон.

— Барон — старый друг моего мужа. При нем вы можете говорить все.

Карелла достал маленький кожаный бумажник, к которому прицеплена его бляха. Он поднес ее к дверному глазку.

— Чжан Дэчэн, будет уже об этом, — тут же отреагировал Лу Лижэнь.

Старый друг раскурил новую сигарку.

— Пожалуйста, мистер Флинн, не могли бы вы открыть дверь? — попросил он.

После всего того, что рассказал о нем Куколев-старший, Иван Дмитриевич с особенным вниманием поглядывал на соседа. Мадам Зайцева тоже подлила масла в огонь его любопытства. Ей, видите ли, хорошо известен такой тип мужчин. Какой? У Нейгардта были круглые плечи и грудь, полные бедра. Вся его нескладная женственная фигура составляла неприятный ансамбль с резким и сухим лицом аскета, на котором выделялась длинная, как у Щелкунчика, нижняя челюсть.

— Минуточку, — ответил Флинн.

— Как это «будет»? — не унимался Щелкун. — Только добрался до главной своей печали, я тоже мужик как-никак: вон штуковина между ног болтается…

— Вы с Яковом Семеновичем были компаньоны? — спросил Иван Дмитриевич.

Послышались звуки, которые свидетельствовали о том, что система безопасности городского жителя постепенно стала разблокироваться. Звякнул об пол засов Фокса. Зазвенела, отсоединяясь, цепочка. Щелкнули хорошо смазанные опрокидыватели. Дверь широко распахнулась.

— Нет, но иногда мы вели общие дела.

— Да?

Лу Лижэнь встал перед Щелкуном, чтобы остановить его излияния, и заговорил, перекрывая его нытьё:

Перед ними стоял мужчина лет сорока пяти в полосатой пижаме со взъерошенными волосами.

Тело покойного лежало в одной из соседних комнат, его душа витала где-то рядом, задыхаясь в табачном дыму. Каково ей бессильно взирать на свое оскверненное жилище!

— Мистер Флинн?

— Садитесь, господа, — пригласила Шарлотта Генриховна, сопровождая эти слова таким энергичным жестом, что со стороны могло показаться, будто она указывает гостям на дверь.

— Земляки, Чжан Дэчэн, хоть и в грубоватой форме, но донёс до нас то, что хотел сказать. Почему некоторые могут иметь по четыре, пять и больше жён, а у таких, как Чжан Дэчэн, нет ни одной?

— Да.

Все трое расселись вокруг большого стола, застеленного шитой бисером скатертью. Она, может быть, и послужила причиной последней, роковой ссоры между старой хозяйкой и молодой.

— Агент Карелла. Восемьдесят седьмой участок. — Карелла показал ему удостоверение и снова жетон. Голубая эмаль на золоте. «Детектив второго разряда» — вытиснено на металле. Ниже номер: 714-5632. «Детектив второго разряда Стивен Луис Карелла» — напечатано в удостоверении, ниже опять номер и еще фотография Кареллы, сделанная в те времена, когда он носил короткую стрижку. Флинн тщательно изучил удостоверение и жетон. «Тянет время, — подумал Карелла. — Он знает, что новости будут плохими. Четыре часа утра, дочери еще нет, он догадывается, что неожиданный визит полиции связан с ней. А может, и не догадывается. Четыре утра — не так уж и поздно для 1-го января».

— В наших с Яковом Семеновичем делах, — первым нарушив затянувшееся молчание, заговорил Нейгардт, — я неизменно мог положиться на него, как на родного брата. Он отвечал мне тем же безусловным доверием.

Внизу люди всколыхнулись, вспыхнули споры; многие бросали косые взгляды на матушку. Её лицо мертвенно побледнело, но безмятежные, как гладь осеннего озера, глаза не отражали ни гнева, ни ненависти.

Наконец Флинн поднял на них глаза.

— Потому что ему не повезло с братом, — подхватила Шарлотта Генриховна. — Они совершенно различные натуры, ничего общего. Старший характером в мать, младший — в отца. Семен — человек ограниченный, хочет жить умом, а ума-то мало. А Яша, он жил сердцем. К тому же, как вы знаете, мой муж хром от рождения. Мальчик не мог участвовать в детских забавах, в нем развилась мечтательность, привычка к уединению.

— Да? — спросил он снова.

— Эти свойства характера не мешали ему в торговых делах? — спросил Иван Дмитриевич.

— Можешь спускаться, — подтолкнула Щелкуна Паньди.

Теперь, услышав это коротенькое слово, прозвучавшее вроде бы также, как те «Да?», которые Флинн произнес раньше, Карелла отчетливо понял, что отец все знает, отец подбадривает себя перед тем, как услышать другие слова. Он использует это «Да?» как щит, чтобы заслониться от ужаса, который сейчас наступит.

— Напротив, ему помогало воображение, развитое в детстве одиночеством.

— Мистер Флинн...

— Его фантазия часто была двигателем наших с ним предприятий, — подтвердил барон.

Он сделал пару шагов и уже собрался было слезть с возвышения, но вдруг, словно что-то припомнив, повернулся и подошёл к Чжао Шестому.

— Что случилось, Гарри?

— Сегодня ночью я сидела над гробом одна, молилась, вдруг слышу его голос: «Лотточка, не мучай себя, иди спать…» Он при жизни заботился обо мне и после смерти остался таким же. Я послушалась, легла, а уснуть не могу. Тогда он опять откуда-то говорит мне: «Возьми, Лотточка, наши венчальные свечи…» Вы, барон, видали, они у нас на божнице стоят за иконами. Это наша семейная святыня. Свекровь много раз пыталась их оттуда убрать, но Яшенька не давал. Он даже Олюшке наказывал, что вот, мол, мы с мамой умрем, а ты их береги, они и тебе принесут счастье, как нам с мамой.

Позади Флинна в узком дверном проеме появилась женщина.

— И ты за всё ответишь сегодня, сукин сын! — взвизгнул он, схватив торговца пирожками за ухо и влепив ему пощёчину. — Или позабыл, как, прикрываясь именем Сыма Ку, измывался над людьми!

О том, где и при каких обстоятельствах был убит ее супруг, Шарлотта Генриховна не только не говорила, но словно бы и не думала. Более того, предполагалось, что и слушатели об этом забыли, как о факте несущественном. Кровать с зеркальными стенками была запретной темой. Иван Дмитриевич решил пока что не нарушать табу, наложенное вдовой на само слово «Аркадия».

Детективы еще не вошли в квартиру. Они стояли перед дверью, в холодном подъезде. В этот момент порог показался Карелле границей между жизнью и смертью. По одну сторону два детектива, принесших леденящую сердце весть о кровавом убийстве, и по другую — мужчина и женщина, теплые после сна, замершие в страшном предчувствии.

— Я забралась на стул, — тихо говорила она, глядя в одну точку, — взяла эти свечи. И только притронулась к ним, как почувствовала, будто прикасаюсь не к воску, а к человеческому телу. Я вскрикнула и поняла, что это уже не свечи, а пальцы моего Яши. Холодные, но не страшные, и было чувство, будто бы не я их держу, а они держат меня за руку. Я чувствовала, как он помог мне сойти на пол, затем повел меня к нашей супружеской постели. Уложил, положил руку на грудь, и я в то же мгновение уснула.

Женщина поднесла руку ко рту. Классический жест. Поза из фильма. «Что случилось, Гарри?» — и рука прижата к губам. На губах нет помады. Волосы такие же рыжие, как и у мертвой дочери. Зеленые глаза. Как ее зовут — Мэгги или Молли? Миссис Флинн стоит позади мужа, длинный халат накинут на ночную рубашку. У Кареллы есть что сказать им.

Чжао Шестой изловчился и боднул Щелкуна в живот. Тот, ойкнув, упал и скатился вниз.

— Надо было, — сказал Иван Дмитриевич, — воспользоваться моментом и спросить у него, кто его убил. Он мог бы ответить, пока не отпели.

— Мы можем войти? — вежливо спрашивает он.

— А после отпевания уже не может? — заинтересовался Нейгардт.

* * *

Подскочивший немой пинками свалил Чжао Шестого и наступил ему ножищей на горло. У того аж лицо перекосилось, и он, задыхаясь, прохрипел:

— После отпевания мертвым запрещено вмешиваться в наши дела.

Комната детективов в четверть шестого утра первого января выглядела так же, как и в любой другой день года. Темно-зеленые металлические шкафы вдоль светло-зеленых стен, осыпающаяся слоями краска на стенах. Большое пятно на потолке после протечки. Деревянные столы, подпорченные погашенными об них окурками. В углу комнаты охладитель воды. Умывальник с зеркалом над ним. На стене прямо напротив решетчатого деревянного барьерчика, отделяющего комнату детективов от длинного коридора, висит расписание дежурств. Несмотря на лампы без абажуров, все как будто плавает в тумане. Камера для задержанных пуста. Слышно, как в предутренней тишине отсчитывают минуты большие настенные часы с белым циферблатом. За столом остервенело что-то печатает детектив третьего разряда Хэл Уиллис.

— Зачем спрашивать? — мерзлым голосом сказала Шарлотта Генриховна. — Я и так знаю.

— Не мешайте мне, — сказал он, едва они вошли в комнату и прежде чем кто-либо успел сказать хоть слово.

— Не запугаете… Не выйдет… Совсем совесть потеряли, нет на вас законов ни земных, ни небесных…

Барон взял ее за руку.

Уиллис был меньше всех ростом среди сыщиков Восемьдесят седьмого участка. Вьющиеся черные волосы. Согнувшись, как обезьяна шарманщика, он колотил по клавишам, будто его только что выучили новому фокусу. Обе руки так и летали над машинкой. Рапорты, сочиненные Уиллисом, не были шедеврами, но он не знал об этом. Может быть, Хэл и стал бы хорошим адвокатом, если его письменную работу по английскому на вступительных экзаменах кто-нибудь смог разобрать.

Ни Карелла, ни Мейер не стали беспокоить его.

Лу Лижэнь склонился к важному чиновнику за указаниями. Тот хряснул о стол алой тушечницей.

— Шарлотта, дорогая, о чем вы?

У них своих дел хватало.

— Да, знаю.

И от Холдингов, и от Флиннов они узнали мало существенного. Настоящая работа начнется позже, когда пройдут шок и последующее оцепенение. Но уже сейчас получены некоторые сведения, которые позволяют восстановить во времени цепочку поступков и передвижений Энни Флинн. Начиная с нуля, они надеялись, что однажды узнают достаточно, чтобы собрать все накопленные сведения воедино и выйти на убийцу. Копам тоже иногда везет, Гарольд!

Вытащив заранее приготовленную бумагу, Лу Лижэнь стал зачитывать:

— И можете назвать имя убийцы? — спросил Иван Дмитриевич.

Карелла сел на краешек стола. Мейер приготовился печатать.

— Для того, господин Путилин, я вас и позвала.

— Тише вы, оба! — закричал им через всю комнату Уиллис.

— Меня сюда никто не звал. Я пришел сам.

— «Как показало расследование, богатый крестьянин Чжао Шестой живёт за счёт эксплуатации других. Во время японской оккупации осуществлял крупные поставки продовольствия японским войскам. После того как власть захватил Сыма Ку, неоднократно поставлял пирожки солдатам бандитских формирований. С началом земельной реформы усиленно распространяет слухи, открыто противостоит народному правительству. Если подобный злостный твердолобый элемент не будет уничтожен, возмущение народа не утолить. Именем народного правительства уезда Гаодун Чжао Шестой приговаривается к смертной казни. Приговор привести в исполнение немедленно».

Никто не успел еще сказать ни слова.

— Вы просто не поняли, что явились по моему зову. Я позвала вас через печку.

— Восемь вечера, — начал Карелла. — Энни Флинн покинула свою квартиру на Норт-Сайкс, 1124...

— Понятно, — кивнул Иван Дмитриевич.