– Это Айс Пик, один из них. Долгие недели я искал подходы, встречался с ним на улицах Нью-Йорка, пытался завоевать его доверие, и наконец он принял меня и взял под свое крыло. Конечно, он знал, что я журналист. Я не мог и не хотел притворяться, это стало бы еще опаснее, если бы меня раскрыли. Он ввел меня в свой круг, я включился в его образ жизни, их образ жизни, я погрузился с головой, смог прикоснуться к тому, что значит быть vampyre, пока… на меня не напали…

— Но дело не терпит отлагательств!

— Пожалейте меня! — взмолилась она. — Идите, дайте мне побыть одной.

Франк просматривал снимки и передавал их Николя. Вилли Кулом питал, без сомнения, те же амбиции, что и этот журналист, но не пожелал признаться, что он собирает материал для фильма. Сначала он проник в среду сатанистов, а потом, возможно, обнаружил существование vampyres, затаившихся в их недрах, и решил любой ценой до них добраться. И добрался…

— Я никуда не уйду, пока вы не ответите.

Она смирилась.

– Чем глубже вы погружаетесь в их мир, тем сильнее сгущается вокруг вас тьма того, что мы собой представляем. Ваши собственные сумерки. Vampyres стремятся к этой тьме, они выявляют ее. Я жил вместе с Айс Пиком, я следовал за членами его клана, не за всеми. Бывал на вечеринках, поначалу более-менее сдержанных, потом погорячее, я даже присутствовал при интронизации нового члена, и поверьте, это сомнительное удовольствие. Но меня держали в стороне от всего, что должно было оставаться тайной и предназначалось только для vampyres.

— Хорошо, спрашивайте.

— Час или полтора назад я слышал в подъезде чей-то крик. Это не у вас?

– То есть?

— Я ничего не слыхала.

— Почему вы не открыли на мой звонок?

– Ритуалы крови…

— Так это вы звонили?

— А вы думали кто?

— Не знаю. Мне стало страшно.

Слово было произнесено. Шарко вспомнил о вопросе, который Кулом задал Мев Дюрюэль: «В чем тайна крови?»

— Что за дама была у вас приблизительно в то же время?

— Моя племянница.

– Употребляли ли ее vampyres и почему? Если да, то откуда они ее брали? Моей целью было узнать это, получить ответы на вопросы, без которых весь репортаж летел к чертям. Но никто не желал отвечать, эта тема была самым большим табу, она вызывала гнев и несколько раз стоила мне «строгих предупреждений», как я их называл. Но однажды ночью во время вечеринки с обильной выпивкой мне удалось выудить у Айс Пика несколько признаний. Он заговорил… Он даже готов был показать мне, как далеко они готовы зайти, потому что, по его словам, я лишь плавал по верхам. Двумя днями позже он назначил мне встречу в одном квартале в Куинсе. Но в ту ночь он не пришел. А меня лишили лица…

— Лиза или Катя?

— Все-то вы знаете… Лиза, старшая.

— Зачем она приезжала?

Шарко и Белланже слушали, не говоря ни слова, пока Фурмантель втягивал свой кофе с неприятным сосущим звуком.

— Взять что-нибудь на память о бабушке.

— И она, значит, убеждена в ее смерти? Или это вы ее убедили?

– Тело Айс Пика так и не нашли, наверняка его скелет гниет где-то в сточной трубе. Что до расследования, оно далеко не пошло. Копы и носа не суют в Куинс. И потом, с какой стати какой-то белый вроде меня шляется там среди ночи, если только не хочет покончить с жизнью?

— Мы все счастливы были бы ошибиться. Даже я. Хотя мои отношения со свекровью были далеки от идиллии, — сказала Шарлотта Генриховна, так бережно разглаживая на столе скатерть, что Иван Дмитриевич окончательно утвердился в своей догадке: скатерть та же самая.

— Любопытно, — спросил он, — что из вещей Марфы Никитичны выбрала Лиза?

Он вытер платком то, что осталось у него от губ.

— Понятия не имею. Она прошла в ее комнату без меня.

— А потом вы послали Евлампия проводить ее до дому?

– Вы спалитесь, если подберетесь слишком близко, и в фигуральном смысле, и в самом прямом… Эти vampyres действуют стаей, как волки, и подчиняются своему главарю. Волки среди людей, способные раствориться в толпе, стать невидимыми. В этом их сила. Они хищники. Да, настоящие хищники, вершина пищевой цепочки. Люди над людьми и законами.

— Да.

Николя подумал о Рамиресе: он вполне вписывался в эту категорию. Бывший преступник, сделавшийся незаметным, мелкий предприниматель, вставший после тюрьмы на путь праведный, похититель слез и крови, автор множества невидимых преступлений.

— И последний вопрос… Вам знакома эта вещица?

– Что им так претит? – спросил Николя.

Всякий раз, когда жетончик выныривал из кармана, казалось, что кто-то невидимый шепчет на ухо: ЗНАК СЕМИ ЗВЕЗД ОТКРОЕТ ВРАТА. Но и теперь они остались заперты. Шарлотта Генриховна покачала головой.

— Первый раз вижу.

– Слабость, подчинение, послушное следование колее в нашем упорядоченном обществе. Нет, они не выступают против с пушкой в руке, но они отбрасывают все это и презирают. Они ненавидят нас всех – прессу, правительство, социальные нормы. Все, что не есть vampyre, в их глазах – вырождение. Они помышляют о лучшем мире, без нас, но при этом не создают политических или любых других партий, которые были бы слишком на виду. Они остаются приверженцами оккультных верований, сатанистских ритуалов, верят в пришествие эры Сатаны, некоторые практикуют черную магию, жертвоприношения животных. Они поклоняются дьяволу, любят ночь, сумерки, культивируют всякого рода отклонения, в том числе сексуальные. Для них нет никаких табу.

Она встала, Иван Дмитриевич тоже поднялся. Вышли в коридор. В полутьме он нежно, как любовник, прикоснулся к ее плечу.

— Если можете, простите меня за вторжение и за все, что я сдуру вам наговорил.

– Известно, кто они? Сколько их?

— Бог простит… Стойте! Куда вы?

— Я, с вашего позволения, пойду через черный вход, — сказал Иван Дмитриевич. — У меня там цилиндр остался.



– Конечно нет. Возможно, сотня в Нью-Йорке, объединенная в десяток кланов. А здесь, в Париже, я не знаю, но они тут, они существуют, рыскают, оставаясь частью нашей жизни и привычек. Они любят большие города, им там хорошо и привольно и легко сохранить свою анонимность. Особенно в ночных заведениях, где никто ни на кого не смотрит и сумеречные существа могут быть самими собой.

Возле парадного стоял Зайцев.

— О, Иван Дмитриевич! — обрадовался он. — Все гуляете?

– Как к ним подобраться?

— Да и вам, я смотрю, не спится.

— Рад бы, но жена с дочерьми поехала к тестю, и до сих пор нет их. Тревожно, знаете. Извозчики нынче те еще! Завезут в темный угол, разденут, а то и зарежут. Сколько угодно таких историй, не мне вам рассказывать. На днях только был случай. Просто мороз по коже…

Шарко показалось, что он уловил некий эрзац улыбки на губах Фурмантеля.

— Извините, я очень устал. Спокойной ночи.

Не успел Иван Дмитриевич подняться до второго этажа, как тот же самый, хотя и утративший часть былой силы вопль, о котором спрашивал у Шарлотты Генриховны, опять разодрал уши и сердце. В два прыжка он взлетел к себе на площадку. Как же раньше-то не понял! Кричали в его собственной квартире. Это был голос Ванечки, уже не так страшно, как в прошлый раз, искаженный недетской мукой, узнаваемый. Подскочив к двери, Иван Дмитриевич услышал, как бессловесный крик переходит в плач, слабеет, обрастает словами.

– Начав снизу: студии татуировок, пирсинга. И следует искать лучших. Можете забыть про магазин клыков на Гут-д’Ор, это коммерческое фуфло: настоящие vampyres там не появляются, слишком уж очевидно. А потом придется ползти вверх по сети, как это сделал я, что для вас, с вашей внешностью копов, будет очень непросто. Нужно знать коды, самому делать себе татуировки, втираться, проникать. Долгий труд, требующий умения внушать доверие, деликатности, и занять он может недели, а то и месяцы. Эти типы не доверяют никому.

— Я не могу, маменька, — причитал сын. — Я не могу так спать! Я не буду так спать! Я так не усну-у… Ой, маменька, маменька, не надо! О-ой!

Иван Дмитриевич почувствовал, как у него зажигается за грудиной от жалости к сыну и ненависти к жене. Опасное чувство, не надо бы давать ему воли. Он закрыл глаза и начал считать до десяти, чтобы успокоиться. В таком состоянии праведный суд вершить невозможно. Спокойствие — вот основа справедливости.

Коп подумал о длинном пути, который прошел Вилли Кулом, чтобы проникнуть в группу. Он протянул снимок перевернутого креста.

— Спи, паршивец! — кричала жена.

Ванечка, захлебываясь рыданиями, стонал и бормотал что-то невразумительное. Смысл был тот, что есть где-то нечто, без чего он спать не может, но он не знает, где.

– Татуировщика мы уже нашли и знаем, что новые члены приходили к нему, чтобы поставить отметку, – сказал Николя. – Мы думаем, что название их клана «Pray Mev» и что их человек пятнадцать. Анаграмма – Vampyre. Вам это что-нибудь говорит?

«Один, два, три, четыре», — с закрытыми глазами стоически считал Иван Дмитриевич.

– Мне очень жаль. Нетрудно догадаться, что я уже несколько лет как все это бросил.

В общем-то подобные сцены повторялись чуть ли не ежевечерне, но редко достигали такого накала. Едва сын ложился в постель, как начиналось: то пить, то писать, то спой песенку, то принеси солдатика, я с ним буду спать, да не этого, этот нерусский, а мне нужно русского, и не с трубой, а с барабаном. Такая канитель тянулась иногда часа полтора, и жену можно было только жалеть. Тем не менее всякий раз, когда доходило до скандала, Иван Дмитриевич сердился на нее, а не на сына.

– Расскажите, что Айс Пик говорил по поводу их отношения к крови.

«Четыре», — повторил он, чувствуя, что начинает частить, и сбавляя темп. Бедный Ванечка! Что же это могло случиться, если он до сих пор не спит? Или всему виной, что отца за полночь нет дома? В одинокие вечера жена так бурно ласкала Ванечку, так заботилась о нем, что могла довести его до исступления, плача, бессонницы, расстройства желудка. Нервный мальчик! А она-то хороша!

Иван Дмитриевич галопом отмахал последние цифры и открыл глаза. За ключом не полез, все равно они не спят. Потянулся к звонку и… Увидел? Нет, скорее зацепил мимолетным взглядом и зажмурился в тщетной надежде, что померещилось. Но, конечно, через секунду посмотрел в упор, бесстрашно. Это была не галлюцинация. Знакомый желтый кружочек взирал на него бессонным всевидящим оком. Точно такой же, найденный рядом с мертвым телом Якова Семеновича, лежал в кармане. Иван Дмитриевич торопливо отыскал его там в табачной пыли, ощупал похолодевшими пальцами.

– Кровь… Кровь связана с болью, и она же связана с удовольствием и сексом. В нашем воображении укус вампира, разумеется, имеет целью пропитание, но прежде всего он высвобождает чистую чувственность. Каждый раз, когда я присутствовал на оргиях и видел, как vampyres кусают своих партнеров, это делалось с целью раздвинуть рамки удовольствия и боли. Укушенные девушки испытывали жесточайший оргазм. Кровь была катализатором примитивных инстинктов, сексуальные партнеры становились словно… животные.

Еще один покоился в коробке из-под халвы, оловянные егеря стояли вокруг в почетном карауле. Третий из их компании хранился у Куколева-старшего. Этот — четвертый.

Голосишко сына сразу отодвинулся, Иван Дмитриевич почти забыл о нем. Он смотрел на дверь своей квартиры. Приблизительно на уровне его груди к дверной филенке прилеплен был этот жетончик. Семь звезд на нем складывались в магическую фигуру — иероглиф смерти.

Перед глазами Шарко возникло это зрелище: Мелани Мейер уже дала ему общее представление, рассказывая о Рамиресе. Она на кровати, он размазывает по себе алую жидкость, и зубчатые наручники впиваются в плоть девушки, пока он ее оседлывает. Сплетенные тела, кровавые поцелуи, порезы…

Что же получается?

Старший брат нашел такой у себя дома и едва не погиб.

– А некоторые из них ее пьют? Или доходят до того, что впрыскивают ее себе?

Младший получил его как зашифрованное письмо, но то ли не сумел разгадать тайнопись, то ли не внял угрозе и был отравлен.

Иван Дмитриевич невольно поежился. Теперь, значит, очередь за ним?

Подковырнув жетончик ногтем, он легко отодрал его от двери. С оборотной стороны металл смазан был чем-то липким. Понюхал, попробовал на язык. Мёд. От этого стало как-то повеселее. Он почувствовал, как страх уступает место ненависти к тем, кто решил его запугать. Дудки-с! Не на такого напали! Как мальчишка перед зеркалом, Иван Дмитриевич неожиданно для самого себя хищным движением вырвал из воображаемых ножен невидимый меч. Поймать их, всадить клинок, насладиться видом хлещущей из раны черной змеиной крови, которую не принимает земля.

– Бывает по-всякому. Существует несколько уровней, лично я выделил три. Сначала просто «пьющие кровь», которые будут использовать любые легальные пути, чтобы удовлетворить свои аппетиты. От куннилингуса в период месячных до игр с кровью: укусы во время полового акта, о чем я уже говорил, вылизывание кровавых узоров, нанесенных на тело, изготовление фильтров гемоглобина, добровольное нанесение ран. Айс Пик был из таких. У них нет настоящей зависимости от крови, они вполне могут обойтись и без нее. Затем идут фетишисты крови. Они более… опасны. Их сексуально возбуждает ее вкус, запах, вид или даже просто мысль о крови. Они сделают все, чтобы контактировать с ней. Будь то по работе, или в местах, которые они посещают, или благодаря связи с кем-то. Их фиксация[57] на крови такова, что заполняет всю их жизнь и может толкнуть на преступление. Их можно найти в моргах, мясных лавках, бойнях, больницах, в центрах донорской крови. Некоторые доходят даже до сознательной кровопотери, лишь бы их госпитализировали и сделали им переливание. Способ, которым они пускают себе кровь, для врачей незаметен: они делают себе прокол под языком или в деснах… В самых экстремальных случаях они становятся печально известными убийцами, потому что переходят все пределы в своих кровавых фантазмах: Петер Кюртен, Джон Хэйг и многие другие… Некоторые из них общаются с vampyres, даже считают себя одними из них, но рассматриваться как таковые не могут, потому что эта сексуальная фиксация их разъедает… Но сами они обозначают себя как vampyres.

20

— Мертв, — потрясенно сказал Гайпель.

— Нет, — приседая над Петровым, возразил Шитковский. — Еще дышит.

Шарко казалось, что он барахтается в самом сердце безумия. Он дал журналисту допить кофе и спросил:

Гайпель взял со стола оба стаканчика, принюхался. Один из них шибанул в ноздри смертельным аркадским букетом: яд и снотворное. Он схватил стоявшую тут же кружку с молоком. Шитковский начал разжимать Петрову зубы, но много влить не удалось. Молоко пузырилось на губах, текло по подбородку. Когда оно кончилось, Шитковский побежал за полицией, Гайпель — за портовым доктором, которого на месте не оказалось, как, впрочем, и блюстителей порядка. Зато появился заспанный сторож и еще какой-то казенный человек, указавший место, куда скрылась полиция. Там, в свою очередь, знали убежище доктора. Тот приехал на линейке, подавил Петрову на веки, приложил к груди трубочку и решил везти его в госпиталь.

– Ну а последняя категория?

— Запиваешь вино молоком, пиши завещание, — сказал он, понюхав стаканчик, подсунутый ему Гайпелем, и остатки молока в кружке.

— Думаете, и в молоко подсыпали?

— Просто оно вредно для желудка после вина. — Сугубо медицинское изречение.

– Элита vampyres, некоторым образом. Грааль. Кровезависимые. Для них впрыскивание жидкости, которая течет в наших жилах, является жизненной необходимостью, обойтись без нее они не могут. Это как вмазка героина. Они опасны и наиболее… неуравновешенны. Я так и не смог ни встретиться с ними, ни поприсутствовать на их «трапезе». Они стоят на самой вершине иерархии, защищают себя, скрываются и подумывают о более совершенном обществе, как и о радикальных способах к нему прийти. Они неуравновешенны, но и очень умны, раз уж способны удерживать клан в повиновении и заставлять адептов доходить до предела в их убеждениях. Если они спрыгнут с обрыва, все последуют за ними…

Петрова увезли, полицейский пристав сел составлять протокол. Он спрашивал всякую чушь, вроде того, сколько Гайпелю лет и какого он вероисповедания, и на все просьбы немедленно выслать людей на поиски преступника отвечал, что успеется.

Николя наклонился вперед, зажав ладони между колен. Vampyres из «Pray Mev», безусловно, принадлежали к третьей категории.

Между тем Гайпель на четвереньках ползал по комнате, заглядывая под стол, под шкаф, шаря за лежанкой.

— Что вы ищете? — спросил Шитковский.

– Мы сейчас говорим о человеческой крови?

Гайпель искал жетончик с семью звездами, которого, казалось, не могло не быть там, где открываются врата смерти, но объясняться не счел нужным. Он подозрительно взглянул на своего напарника.

– Стопроцентно.

— Вы тут случайно ничего не находили?

— Чего?

– Как они ее добывают?

Тот смотрел глазами невинного отрока, что в ансамбле с его продувной физиономией выглядело весьма ненатурально.

Гайпель поманил Шитковского к окну, подальше от пристава, и тихо спросил:

— Неужели, когда смотрели в окошко, не разглядели, с кем разговаривал Петров? Не поняли даже, мужчина или женщина?

– Судя по тому, что мне рассказал Айс Пик, некоторые потребляют собственную кровь: они бритвой разрезают предплечья и способны при помощи катетера выкачать у себя двести пятьдесят миллиграммов зараз. Там, где вы видите мазохизм в самом чистом его проявлении, они видят акт силы и вампирских традиций. Но хотя тут я остаюсь в области предположений, большинство используют добровольных фетишистов, которых тянет к экстремальным ощущениям, или же подчинившихся, из которых они делают сексуальных партнеров.

Тот развел руками;

– Нечто вроде резервуаров…

— Виноват, казните-с.

— И вы, значит, ничего здесь не находили?

— А что я должен был найти?

– Можно и так сказать. Головокружение, вызванное потерей крови, погружает этих добровольных доноров в состояние абсолютного сексуального наслаждения. Разумеется, ритуалы крови всегда происходят строго внутри клана, во время особых вечеринок со специальной обстановкой: костюмы, декорации, парики… И здесь тоже используются катетеры, которые позволяют крови из артерии донора поступать в вены vampyre. Эти добровольные доноры-фетишисты, они как ассистенты мага: не будучи сами vampyres, они неизбежно имеют доступ к их тайнам. Но я так и не смог увидеть ни одного из них, они еще более редки и скрытны, чем сами vampyres. Именно поэтому их называют «черными лебедями».

— Неважно. Как вы понимаете, ситуация изменилась, и мне придется нарушить мое обещание. Я должен буду сказать Ивану Дмитриевичу, что идея допросить Петрова принадлежит вам. Чего это вы потащили меня сюда ночью? У меня такое чувство, будто…

Оба полицейских на мгновение окаменели. В их головах тут же сложился весь пазл. Работа на бойне, при непосредственном контакте с кровью… Слова медика про анемию после осмотра при задержании… Подчинение Рамиресу… Татуировка в форме лебедя у основания шеи…

— Будто я заранее знал, что его сегодня убьют?

Они встретились с «черным лебедем», держали его у себя на протяжении двадцати четырех часов, а потом выпустили.

— Вроде того.

— С Путилиным я поговорю сам, — пообещал Шитковский. — Можете не волноваться.

Мелани Мейер.

Пристав писал по букве в минуту, но при этом делал государственное лицо, вельможно поигрывал желваками и от души наслаждался нечаянной властью над двумя сыскными агентами, которые таких, как он, и за людей-то не считали.

Только во втором часу ночи они были отпущены восвояси.

Как только миновали ворота гавани, прямо за шлагбаумом Шитковский сказал:

48

— Мне — туда…

Он неопределенно махнул рукой куда-то в темноту, в наплывающий от берега сентябрьский туман, и сгинул. В воздухе пахло тайной и надвигающимся дождем. Чертыхаясь, Гайпель побрел дальше один. Зонтика у него не было.

Люси, едва выйдя на лестницу, прослушала отчаянное сообщение Шарко, уловила панику в его голосе. Она тоже знала, что Паскаль несколько дней назад отправил запрос на судебное дело, но успел ли он его получить?

Минут через десять он наткнулся на спящего извозчика, насилу растолкал его, хотел назвать свой адрес, но передумал и назвал другой.

— К Путилину, что ль? — уважительно спросил извозчик, заметив на седоке полицейскую фуражку.

— Ты знаешь, где он живет?

Господи, Франк, – со вздохом подумала она. Если уж у него опустятся руки…

— Кто ж не знает!

Люси чувствовала, как день ото дня нарастает напряжение. Неловкое слово, непродуманная реакция, неверный поступок могли в любую секунду все пустить под откос. Может, придется подумать о смене бригады или службы, а то и вовсе уйти из полиции или найти другой выход. Но какой? Быть копом – в этом вся ее жизнь, другой она никогда не знала. Как, впрочем, и Шарко.

— К нему, — солидно сказал Гайпель.

Он почувствовал, как над ним державно простерлись крылья славы Ивана Дмитриевича. Всю дорогу они прикрывали его от ветра, от накрапывающего дождика.

Окружная, въезд в Берси, набережная Берси, Аустерлицкий мост, набережная Турнель, Сен-Мишель, Новый мост и, наконец, набережная Орфевр. Пятнадцать тридцать. Она торопливо припарковалась во дворе Управления и бросилась к лестнице. Судя по последним эсэмэскам от Шарко, они с Николя еще где-то болтались, но скоро вернутся. Она получит досье, как только доберется до их кабинета, и сразу в него зароется. Конечно, это будет уже после того, как Франк ляпнул, не подумав, но главное – Николя увидит дело у нее на столе, едва зайдет, а значит, не станет задаваться вопросами.

21

Начисто забыв про Ванечку, Иван Дмитриевич опять, в который уже раз, махнул вниз, выскочил на улицу. Зайцев по-прежнему прохаживался перед подъездом.

Робийяр был один, сидел на своем месте, уткнув нос в бумаги. Он приподнял бровь:

— Что-то не едут мои курочки, — пожаловался он.

— А вы давно тут дежурите?

– Ты вся в поту. Что, стометровку бежала?

— Давненько. Что стряслось, Иван Дмитриевич? На вас лица нет!

— Я вам после объясню… С какого примерно времени вы тут стоите?

Она и впрямь задыхалась, а ей следовало во что бы то ни стало выглядеть спокойной. Она сняла куртку и пристроила ее на вешалку. Кинула быстрый взгляд на стол Паскаля. Слишком много папок, невозможно ничего различить. Люси устроилась за своим столом, включила компьютер, вытерла лоб скомканным бумажным платком и бросила его в корзину.

— Зачем примерно? Я вам точно скажу. Когда выходил из дому, было без пяти одиннадцать.

Иван Дмитриевич прикусил губу и начал плясать от этой цифры. Без пяти одиннадцать. Чуть раньше он вместе с Гнеточкиным поднялся к себе на этаж, но жетончика тогда на двери не было. Значит, прилепили в то время, пока гостил у Шарлотты Генриховны. Из парадного он вышел за пять минут до того срока, после которого терял право на ласки жены, и тогда же Зайцев занял свой пост перед подъездом.

– Я бы выпила кофейку…

— У меня часы в прихожей висят, — обстоятельно рассказывал тот, — и уже начали урчать. Старинные стенные часы, ходят исправно, и звон у них бодрый, но за пять минут до круглого часа начинают готовиться. Этак, знаете, загодя себя настраивают, по-стариковски. Урчат, ровно солеными огурцами объелись. За то и в прихожую сосланы. Раньше они у меня в гостиной висели…

Коллега потянулся. Улыбка.

— Не заметили, никто из посторонних не входил в подъезд?

— Вообще никого не было. Ни посторонних, ни своих.

– Ладно, понял.

— И никто не выходил?

— Ни одна душа.

Стоило ему выйти, она метнулась к его столу и принялась рыться в бумагах. Ничего. Куда делось это чертово досье? Две минуты спустя она вернулась на свое место. Послание от Шарко: «Достала?» – «Стараюсь», – ответила она, вся на нервах. Паскаль поставил перед ней чашку и уселся на краешек своего стола.

— А вы никуда не отлучались?

— Ни на шаг. Стою, как мамелюк на страже… Что, дело так серьезно? На вас прямо лица нет.

– Ну, что в Перонне?

В конце улицы раздался приближающийся цокот копыт, и Зайцев отвлекся.

— Слава Богу, наконец-то, — сказал он, — Едут мои курочки. Ну, будет им от петушка!

– Потом расскажу, но сначала мне срочно нужно глянуть на протоколы судебного заседания. Можешь мне дать?

Тем временем Иван Дмитриевич перебирал в уме возможные варианты. Кто? Чьих рук дело? Быть может, Евлампий успел слетать на третий этаж и прилепить этот жетончик, пока шел разговор с его хозяйкой? И не ей ли принадлежит идея? Кроме этих двоих, подозревать было некого. При условии, разумеется, что Зайцев не врет. Но для чего ему врать? Оставались, правда, соседи по подъезду. Теоретически любой из них мог добраться до двери, однако ни один не давал ни малейшего повода усомниться в себе. На четвертом этаже проживал отставной майор с генеральскими усами, греческой фамилией и походкой заблудившегося клоуна, владелец пятерых кошек с именами античных богинь, которые вечно шастали по чердаку в поисках приключений. Напротив него квартировали две старые девы, совершенно ничем не примечательные, кроме своих чепцов с лентами всех цветов радуги. На третьем этаже обитали сам Иван Дмитриевич и Гнеточкин с семейством, на втором — Зайцевы и супружеская пара лет под сорок с целым выводком детей, тетками и приживалками: он служил в Межевой конторе, она была дочерью его начальника. На первом этаже одна из двух квартир принадлежала Куколеву, вторая вот уже несколько недель пустовала. Иван Дмитриевич давно и неплохо знал всех этих людей. Он откидывал их одного за другим, как костяшки на счетах, и лишь на мгновение задержался, когда очередь дошла до Гнеточкина. Затем откинул и его.

– Все еще жду. Должны были прислать сегодня, но, судя по часам, опять мимо. Завтра последний срок.

Цокот приблизился, в меркнущем свете фонаря обрисовался элегантный экипаж, известный всем жильцам дома: его хозяином был барон Нейгардт.

— Тьфу ты! — огорчился Зайцев.

Люси постаралась утопить свою ярость в кофе. Она не видела способа заполучить досье. Отправиться прямиком в окружной суд? И думать нечего. Паскаль ответил на звонок.

— Приедут, приедут, — успокоил его Иван Дмитриевич. — Потерпите.

Кучер остановил лошадей перед соседним подъездом. Он щегольски спрыгнул с козел, распахнул дверку, помог барину сойти на землю, а уж тот сам подал руку баронессе.

– Это Николя, – бросил он, вешая трубку. – Они у Мейер, та исчезла. Дверь взломана, мебель перевернута. И все зеркала и лампочки, догадайся…

Зайцева, да и не одна она, считала ее красавицей, но Иван Дмитриевич так не думал и у себя дома высказывал это вслух, чтобы порадовать жену. Высокая мясистая женщина лет за тридцать, белолицая, с маленькими, но претенциозно-туманными глазками, она была из тех столичных дам полусвета, на лице у которых особыми симпатическими чернилами, проступавшими в разговоре с простыми смертными, написаны суммы годового дохода их супругов.

Барон узнал Ивана Дмитриевича и окликнул его:

– Разбиты?

— Господин Путилин, как дела? Не нашлась Марфа Никитична?

— Нет, к сожалению.

– Точно.

— Грех так говорить, но, видно, уже и не найдется.

Они направились друг к другу, встретились между подъездами и вдвоем подошли к баронессе.

— У меня сегодня целый день не выходит из головы, — сказал Нейгардт. — Мать пропала, сын мертв. Хорошо еще, что не произошло в обратной последовательности. Марфе Никитичне повезло в одном: она не успела узнать о смерти своего младшего.

49

— Пожалуй, — согласился Иван Дмитриевич.

— Я даже в театре все время об этом думал.

— Вы ездили в театр?

Шарко сидел за своим столом и мучился. Когда они с Николя час назад вернулись от Мейер, Люси движением головы подала ему знак, что судебного дела нет. Отныне их тайна зияла открытой прорехой. Стоит Николя вспомнить, сопоставить факты, и game over[58].

— Да, в итальянскую оперу. Пели отвратительно.

— Такие убогие голоса, — сказала баронесса, — что рассеяться нет ни малейшей возможности. Где они только выкапывают этих теноров?

— На неаполитанских помойках, вероятно, — предположил Иван Дмитриевич.

Прислонившись к радиатору под окном, Маньен докуривал сигарету, смакуя последние затяжки. Прикончив свою «Голуаз», он щелчком отправил ее во двор Управления, тремя этажами ниже, прямо к ногам какого-то бригадира. Потом повернулся к команде, собравшейся в полном составе. Было около девяти вечера.

Нейгардт вздохнул:

— Тут поневоле станешь патриотом. Европа с нами обращается как с дикарями, ей-Богу. Сегодня нас пригласил к себе в ложу пензенский губернатор, князь Панчулидзев. Знаете его? Мы с ним старые друзья, но таким я его никогда не видел. Князь большой меломан, и вы не представляете, как он был возмущен этим балаганом. У него немало влиятельных друзей при дворе, сам государь его отличает. Князь поклялся мне, что на ближайшем балу в Аничковом дворце ни одна приличная дама не пойдет танцевать с итальянским послом.

– Ладно… У меня голова гудит, так что давайте кратко, но емко. Начнем с Мелани Мейер. Паскаль, прошу.

«Стращает», — сообразил Иван Дмитриевич. Куда, мол, тебе против князя Никтодзе! Но не испугался и спросил:

Робийяр положил леденцовую палочку, которую перекатывал во рту, на разостланный бумажный платок.

— С каким именно послом? У них там, кажется, два королевства да еще всякие герцогства. Черт ногу сломит!

— Бойкот будет объявлен послу того короля, который в Неаполе, — пояснил Нейгардт. — Князь решил составить заговор против него. Нам с баронессой обещаны билеты в Аничков, и мы тогда тоже примем участие.

– Я успел связаться с начальством бойни. Она исчезла или в тот же день, как ее задержали, или на следующий, потому что на работу больше не вернулась. Мы отправили запрос на отслеживание ее мобильника. Бюро по розыску помогает нам с опросом соседей.

— Мне холодно. Идем, — сказала она.

Действительно, шуба на ней была накинута прямо поверх вечернего платья. Одной рукой баронесса держала мужа под руку, другой сжимала отвороты у горла, но теперь отпустила их, чтобы открыть дверь. В глубоком декольте Иван Дмитриевич увидел вздымленный шелковой сбруей тяжелый бюст, кожу на груди, напудренную, как лоб у Якова Семеновича, золотую цепочку, а на цепочке… Он уже как-то не очень удивился, заметив на ней все тот же поганый жетон. Один к одному, только с приплавленным ушком. Как бы медальончик. В голове механически щелкнуло: этот — пятый.

Маньен написал: «Мелани Мейер исчезновение» – и не стал задерживаться на этой теме. Снизу приписал: «13 трупов».

— Какое прелестное украшение, мадам, — сказал Иван Дмитриевич, загораживая супругам вход в парадное. — Что-нибудь фамильное?

Он отметил, что баронесса напряглась, но барон остался совершенно спокоен.

– Надеюсь, что на этом и закончится. Перейдем к нашим тринадцати трупам. Сведения по ДНК понемногу поступают, одно за другим. Но то, которое считалось приоритетным, подтверждает, что одно из тринадцати тел принадлежит Летиции Шарлан, девушке с Реюньона, исчезнувшей из города Атис-Мон в мае этого года.

— Это мой подарок… Позволь, дорогая. — Нейгардт продел палец под цепочку на жениной груди и показал медальон Ивану Дмитриевичу.

— Вам правда нравится?

Он добавил строку: «Многие жертвы реюньонского происхождения?»

— Удивительное изящество! Я восхищен, мадам, вашим вкусом.

– Возможно, это связующее звено. Мы должны понять, почему Рамирес и его банда целенаправленно охотились именно на реюньонцев.

— Баронесса выбрала его сама, а я лишь одобрил ее выбор.

— Идем! — нетерпеливо сказала она.

Он указал на папку, которую только что положил на стол Николя:

— Сейчас, сейчас… Кстати, господин Путилин, не хотите на минуточку заглянуть к нам?

– Копия дела Шарлан из Бюро по розыску в вашем распоряжении. Ознакомьтесь с ним, и побыстрее. Исчезновение стало убийством, теперь это дело и наше объединены в одно. Я хочу, чтобы завтра кто-нибудь отправился в приемную семью Верже и сообщил им о Летиции. Заодно пусть проверит, не была ли связана девчонка с сатанистами или с экстремистскими кругами. И расспросите-ка мне того копа, который когда-то первым почуял неладное и начал расследование о Рамиресе. Может, у него есть новые данные.

Николя притянул папку к себе:

— Уже поздно, — заметила баронесса, — Я едва держусь на ногах.

– Я этим займусь.

Франк глянул на него краем глаза и постарался не встретиться взглядом с Люси. Маньен взялся за черный маркер и написал «Vampyre»:

— Ты можешь лечь, а мы с господином Путилиным выпьем по рюмке коньяка. Не возражаете?

– Белланже, Шарко. Это за вами. Все с самого начала. Я хочу, чтобы в этом бардаке были установлены связи и внесена ясность. Факты здесь, вокруг нас, только вразброд, как малышня на прогулке. От нас требуется привести их в систему.

Николя встал и примостился на краешке своего стола.

— С удовольствием.

– Pray Mev является анаграммой Vampyre. Мы полагаем, что речь идет о клане человек в пятнадцать, у истоков которого стояли Рамирес и тип лет пятидесяти, а создан он был года три назад. Мы также полагаем, что клан подчиняется гуру, судя по фреске, найденной у Рамиреса: большой красный дьявол, который «собирает» жертв похищений. Время от времени два отца-основателя принимают в клан новых членов. О тех, кто входит в клан, мы не знаем ничего: почему они существуют, к чему стремятся, какова их связь с тринадцатью трупами. По всей видимости и судя по той предварительной рекогносцировке, которую провел Жак в сатанистской среде, никто в их кругах не знает про «Pray Mev».

Нейгардты жили в одном подъезде с Зеленским, на втором этаже.

– Вилли Кулом сумел проникнуть в группу, – вмешался Шарко. – Он заинтересовался сатанизмом, но, очевидно, обнаружил более высокий уровень, а именно vampyres, через игрек. Чтобы добраться до них, он использует тот же метод, что и Петер Фурмантель, журналист, который изучал vampyres в Соединенных Штатах: он начинает с круга тех, кто делает татуировки и пирсинг, потом переходит к садомазо-вечеринкам в клубах и наконец нащупывает контакт с Рамиресом… И постепенно проникает в клан… Проходит все этапы. Ищет тайну крови.

– Потише, – умерил его пыл Маньен, проводя горизонтальную черту. – Мы можем набросать хронологию действий Кулома с самого начала?

— Вы не знаете главного, — поднимаясь по лестнице, говорил барон, счастливый, видимо, своим приобретением. — Ведь это всего лишь позолоченное серебро! Представляете? Казалось бы, грош цена в базарный день. Но вся прелесть в том, что медальончик-то исторический, отчеканен по личному секретному распоряжению Екатерины Великой.

– Да, если сведем воедино все источники. Кулом начинает свое расследование со студий тату около полутора лет назад. Несколькими месяцами позже он бросает свою подружку: якобы должен всецело погрузиться в свои поиски, а потому желает остаться в одиночестве. Кулом обнаруживает существование vampyres, вступает в клан, проходит все этапы, больше не подает признаков жизни, не выходит на связь ни с родителями, ни с кем бы то ни было еще. Так длится несколько месяцев… никаких его следов до самого конца июля, когда он видится с Мев Дюрюэль. Он ищет тайну крови… Потом его бывшая подружка оказывается у него дома, в Фронтено, четвертого августа этого года. С пирсингом, скарификациями, в жутком состоянии, он прячется и пишет, а ей рассказывает, что почти закончил свое расследование и осталось только провести «проверки»…

— По секретному? — заинтересовался Иван Дмитриевич.

– …Он едет в Брест восьмого августа, – вмешалась Люси, – чтобы расследовать несчастный случай с аквалангистом, когда жертва вдруг перестала испытывать страх, как и две другие жертвы несчастных случаев, дата и место которых были написаны внизу фотографии.

Маньер проставлял палочки вдоль оси, а внизу вписывал основные данные. Николя принял участие в подведении итогов:

— Выпьем коньячку, я вам все объясню.

– Его пытают, убивают и увечат тридцать первого августа. Превращают в анонима. Первого сентября его обворовывают, все результаты расследования исчезают. Вилли Кулома больше нет, и все его связи с vampyres стерты.

Маньен кончил писать и оглядел получившуюся композицию:

— А откуда вам известен этот царский секрет?

– А эти vampyres, как к ним подобраться?

— Ювелир сказал, у которого мы купили. Да вы, наверное, знаете его лавку. Неподалеку от сыскного отделения.

– У нас ни одной серьезной ниточки, – ответил Шарко. – Флоран Леяни, татуировщик с Клиньянкура, может послужить входной дверью, но мало шансов, что vampyres рискнут снова к нему обратиться теперь, когда Рамирес мертв и они знают, что ведется расследование.

– А что касается «B & D бара», там тоже непросто, – добавил Жак. – Отвязное местечко, но никаких проблем с законом. Нам нечего им предъявить. Те парни, если и бывают в таких заведениях, наверняка проходят как тени.

— Лавка Зильбермана?

Шеф бросил взгляд в свои заметки и добавил: «Кровь?»

– Расскажите, что у них там с кровью…

– Кровь, по всей видимости, остается важнейшим двигателем всей деятельности клана, – начал объяснять Николя. – С ней связаны тайна, секс, удовольствие, боль. Кровь объединяет их, служит своего рода договором. Нам известно, что «Pray Mev» прибегает к кровавым ритуалам благодаря присутствию рядом с Рамиресом Мелани Мейер, «черного лебедя», добровольного жертвователя крови, подчиненного группе. Я проверил у врача из судебно-медицинской службы: группа крови Мейер та же, что у Рамиреса, – А, резус положительный. Может, потому он ее и выбрал. У Мейер анемия, в последнее время ей несколько раз делалось дурно на работе. Эта сволочь Рамирес и, возможно, другие регулярно ее обескровливали. Она постепенно умирала.

Шарко снова увидел клетку с бритой кошкой в подвале Рамиреса. И пиявок, которые высасывали ее до смерти.

— Она самая.

– А вдруг все жертвы, которых мы нашли в лесу, тоже были «черными лебедями»?

Вопрос вызвал долгое молчание: каждый на свой манер пытался сложить кусочки пазла. Маньен наклонил голову:

Вошли в квартиру. Баронесса тотчас удалилась к себе, сопровождаемая лебезящей горничной. Та прямо на ходу начала что-то на ней отстегивать и развязывать, и Нейгардт поспешно повел гостя на мужскую половину дома. Появился обещанный коньяк, две рюмки.

– Уточни.

– Может, это звучит нелепо, но что, если этих жертв использовали для «питания» членов группы?

— Так вот, — сказал он, — такие медальончики императрица дарила своим любовникам… Ваше здоровье!

Жак со вздохом откинулся в кресле и скрестил руки:

– Жертв вроде Летиции Шарлан, ты хочешь сказать?

— Ваше…

– Например.

– А почему они в большинстве своем реюньонцы? И зачем их убивать, если достаточно найти добровольных «черных лебедей», как сделал Рамирес с Мейер? Всегда найдутся чокнутые, готовые отдать свою кровь.

— Быть может, его носил на груди сам Потемкин. Или один из братьев Орловых.

– Это всего лишь предположение. Возможно, они уже на таком уровне извращения, когда получают особое удовольствие, если жертвы не добровольные. Или когда они реюньонцы… поди узнай.

– А Рамирес был чистильщиком в клане? – спросила Люси. – Выбрасывал использованное?

— Удивительно, просто удивительно… Это вам тоже Зильберман рассказал?

Шарко встал и ткнул пальцем в одну из фотографий, развешенных на стене:

– Неизвестно. Но давайте вспомним эту фреску, нарисованную на втором этаже. Два дьявола, которые тащат своих жертв третьему, прожорливому, в глубине. Маленькие фигурки, исчезающие в его пасти. Если хорошенько подумать, в этой картине все сказано.

— Да. Он ведь не только ювелир, но и антиквар. И он честно предупредил нас с баронессой, что это позолоченное серебро. Не более того. Я полагаю, императрица нарочно выбрала такой непритязательный материал. Золото и бриллианты нужны тому, чье могущество не бесспорно.

Маньен уже возился с новой сигаретой. Он засунул ее в рот, не прикурив, потом написал «Мев Дюрюэль» на новой строчке:

– Пока ты в боевой форме, Шарко, просвети нас на ее счет.

— На медальоне, кажется, изображено созвездие Большой Медведицы…

– У Мев Дюрюэль параноидальная шизофрения, причем очень сильная, ее преследуют галлюцинации, в основе которых кровь. Есть вероятность, что более пятидесяти лет назад ее нашел в джунглях, а потом привез во Францию один специалист по паукам. Предположительно она родом из Папуа – Новой Гвинеи. После смерти приемного отца помещена в психиатрическую клинику в Виль-д’Аврэ. С нашим делом ее связывают три пункта. Во-первых, ее имя. Во-вторых, картины. И в третьих, кровь. Очевидный и неоспоримый факт: vampyres знают ее и сделали все возможное, чтобы уничтожить любую связь между ней и Куломом, украв картины, которыми он владел. Другими словами, они не желали, чтобы наше следствие вышло на нее, они хотели, чтобы она так и оставалась в изоляции, запертая в своей лечебнице, несомненно потому, что она знает тайну крови.

Маньен записывал наиболее существенные данные:

— Как это вы различили в темноте?

– И сдается мне, нет ни малейшего представления, что это за тайна?

Он вгляделся каждому в лицо. Робийяр снова пожевывал свой леденец и только покачал головой.

— И надпись я успел прочесть. ЗНАК СЕМИ ЗВЕЗД ОТКРОЕТ ВРАТА. Что она означает? — спросил Иван Дмитриевич, не сумев скрыть волнения и чувствуя, что выдал себя голосом.

– А из нее можно вытянуть эту информацию?

– Учитывая ее состояние, довольно трудно. Можно расспросить персонал, попробовать получить медицинскую карту, но и это будет сложно, как всегда с такого рода заведениями.

Но барон, похоже, не обратил внимания.

– Посмотрю, что можно сделать, – буркнул Маньен. – Ладно… Отдельная проблема – история с несчастными случаями. Давай, Энебель. Ясно и емко.