- Касса закрыта, но я все равно отдам деньги.
- Однако вы шутник, - сказал служащий, рассмотрев посетителя и отстраняя его, чтобы дать пройти группе зрителей. - Уходи, или тебя выведут.
- Что такое? - подошел второй капельдинер.
- Пьян или поврежден в уме, - сказал первый, - хочет идти в зал без билета.
- Ради бога! - сказал Давенант. - Меня ждут. Я должен войти.
- Вильтон, выведите его.
- Пойдем! - приказал Вильтон, беря Тиррея за локоть.
- Я не могу уйти.
- Ничего, мы поможем. Ну-ка ползи!
Вильтон вывел Тиррея за дверь, слегка подтолкнув в спину, и сказал швейцару:
- Снук, не пропускать.
Давенант вышел на тротуар, сошел с него, оглянулся, нахмурился и стал всматриваться в круговое движение экипажей перед театром. В отчаянии был он почти уверен, что Футроз и дети его уже заняли свои места. Вдруг на скрещении вечерних лучей за темной гривой мелькнули оживленные лица Роэны и Элли. Футроз сидел спиной к Давенанту.
- Здравствуйте! Здравствуйте! - закричал Тиррей, бросаясь с разрывающимся сердцем сквозь толпу, между колес и людей, к миновавшему его экипажу, затем не устоял и упал.
Как только его глаза закрылись, пред ним встали телеграфные провода с сидящими на них птицами и потянулись холмы.
- Кто-то вскрикнул! - сказала Элли, оглядываясь на крик. - Тампико, смейся, если хочешь, но мне почудился голос Давенанта. Это он зовет нас, в Покете. Право, не совестно ли, что мы не взяли его?
Футроз не нашел, что ответить. Все трое оставили экипаж и скрылись в свете подъезда. Роэна посмеялась над мнительностью сестры, и Элли тоже признала, что \"сбрендила, надо полагать\". Затем наступило удовольствие осматривать чужие туалеты и сравнивать их со своими нежными платьями.
Давенант оставался в замкнутом мире бреда, из которого вышел не скоро. Он был в доме Футроза, и его беспрерывно звали то старшая, то младшая сестра: починить водопроводный кран, повесить картину, прочитать вслух книгу, закрыть окно или подать кресло. Он делал все это охотно, увлеченно, лежа на койке больницы Красного Креста с воспалением мозга.
Часть II
Глава I
Дорога из Тахенбака в Гертон, опускаясь с гор в двенадцати километрах от Гертона, заворачивает у моря крутой петлей и выходит на равнину. Открытие серебряной руды неподалеку от Тахенбака превратило эту скверную дорогу в очень недурное шоссе.
Над сгибом петли дороги, примыкая к тылу береговой скалы, стояла гостиница - одноэтажное здание из дикого камня с односкатной аспидной крышей и четырехугольным двориком, где не могло поместиться сразу более трех экипажей. Из окон гостиницы был виден океан. Пройти к нему отнимало всего две минуты времени.
Эта гостиница называлась \"Суша и море\", о чем возвещала деревянная вывеска с надписью желтой краской по голубому полю, хотя все звали ее \"гостиницей Стомадора\" - по имени прежнего владельца, исчезнувшего девять лет назад, не сказав, куда и зачем, и обеспечившего новому хозяину, Джемсу Гравелоту, владение брошенным хозяйством законно составленной бумагой. В то время Гравелоту было всего семнадцать лет, а гостиница представляла собою дом из бревен с двумя помещениями. Через два года Гравелот совершенно перестроил ее.
История передачи гостиницы Стомадором не составляла секрета; именно о том и разговорился Гравелот с возвращающимся в Гертон живописцем вывесок Баркетом. Баркет и его дочь Марта остановили утром свою лошадь у гостиницы, зайдя поесть.
У хозяина были слуги - одна служанка и один работник. Служанка Петрония ведала стряпню, провизию, уборку и стирку. Все остальное делал работник Фирс. Гравелот слыл потешным холостяком; подозревали, что он носит не настоящее свое имя, и размышляли о его манере обращения и разговора, не отвечающих сущности трактирного промысла. Окрестные жители еще помнили общее удивление, когда стало известно, что гостиницей завладел почти мальчик, работавший вначале один и все делавший сам. У него был шкаф с книгами и виолончель, на которой он выучился играть сам. Он не любезничал со служанкой и никого не посвящал в смысл своих городских поездок. Кроме того, Гравелот исключительно великолепно стрелял и каждый день упражнялся в стрельбе за гостиницей, где между зданием и скалой была клинообразная пустота. Иногда, если шел дождь, эта стрельба происходила в комнате. Такой хозяин гостиницы вызывал любопытство, временами выгодное для его кошелька. Гравелот нравился женщинам и охотно шутил с ними, но их раздражал тот оттенок задумчивого покровительства, с каким он относился к их почти всегда детскому бытию. Поэтому он нравился, но не имел такого успеха, который выражается прямой атакой кокетства.
Разговор о Стомадоре начался с вопроса Баркета: съездит ли Гравелот в Гертон посмотреть дела и развлечения свадебного сезона.
Гости и Гравелот сидели за одним столом. Гравелот велел подать свой завтрак на общий стол.
- Там будут различные состязания. Между прочим, конкурс стрельбы, а вы, как говорят, дивный стрелок, - сказал Баркет, знавший Гравелота, так как несколько раз останавливался у него, возвращаясь из Тахенбака.
- Едва ли поеду. Я стреляю хорошо, - без ложной скромности согласился Гравелот. - Однако в Гертоне идет теперь другого рода стрельба - по дичи, не согласной иметь даже царапину на своей нежной коже. Девять лет назад попал я в эти места - тоже к разгару свадебного сезона.
- Говорят, что вы купили у Тома Стомадора гостиницу. Действительно так?
- О нет! Все произошло очень странно. Я шел из Лисса и остановился здесь ночевать. Утром Стомадор сделал предложение отдать гостиницу мне, - он решил ее бросить и переселиться в Гелъ-Гью. Гостиница не давала ему дохода: место глухое, дорога почти пустынная, хотя он и сказал, что \"тут дело не в этом\".
- Странный человек! - заметил Баркет. - Он взял с вас деньги?
- Денег у меня не хватило бы купить даже Стомадорова поросенка. Он ничего не взял и ничего не просил. \"Ты человек молодой, - сказал мне Стомадор, бродишь без дела, и раз ты мне подвернулся, то бери, если хочешь, эту лачугу и промышляй\". Я согласился. Мне было все равно. В шкафу и кладовой остались кое-какие запасы, к тому же - готовое помещение, две свиньи, семь кур. Я мог жить здесь и работать у фермеров. На доходы я не надеялся.
- Как же он ушел? - спросила Марта.
- С мешком за плечами. Лошадь и повозку он уже продал. Ну, мы составили у нотариуса в Тахенбаке бумагу о передаче гостиницы мне. Стомадор даже сам оплатил расходы и, прощаясь сказал: \"Ничего у меня не вышло с \"Сушей и морем\". Может быть, выйдет у тебя\".
- По-моему, этот Стомадор какой-то ненормальный тип! - заметила круглолицая розовая Марта, поклонница вещей ясных и точных.
- Едва ли, - ответил Гравелот. - У него была, может быть, особая мысль. Он был одинок. Как знать, о чем думает человек? Встретил он меня дико, это так; я спросил поесть. Стомадор стоял у окна, заложив руки за спину. \"Очень мне надо заботиться о тебе\", - сказал он. \"Но ведь вы хозяин?\" - \"Да, а что же из этого?\" - \"То, что я должен был обратиться к вам, вот я обратился и спросил поесть. Я заплачу\". - \"Но почему я должен тебя кормить? - закричал Стомадор. - Какая связь между тем, что я хозяин, и тем, что ты голоден?\" Я так удивился, что замолчал. Стомадор успокоился и заявил: \"Ищи, где хочешь, что найдешь, то и ешь\". Я решил прямо толковать его слова и вытащил из шкафа за стойкой три бутылки вина, масло, окорок, холодный рис с перцем, пирог с репой, все снес на стол и молча принялся за еду, а Стомадор ехидно смотрел. Наконец он рассмеялся и сказал: \"Экий ты дурак! Кто ты такой?\" Вдруг он стал очень заботлив ко мне, ничего не расспрашивая о том, как я жил раньше. Забавный, грузный человек тронул меня до слез. Он постлал мне постель, заставил вымыться горячей водой, а утром показал убогое хозяйство свое почти что пустые стены - и передал гостиницу довольно торжественно. Мы даже выпили по этому случаю. Сказав: \"Будь счастлив!\" - он ушел, и я больше о нем ничего не знаю ...
- Конечно, простая случайность, - подтвердил Баркет.
- Случайность... Случайность! - отозвался Граве-лот после короткого раздумья о словах живописца вывесок. - Случайностей очень много. Человек случайно знакомится, случайно принимает решения, случайно находит или теряет. Каждый день полон случайностей. Они не изменяют основного направления нашей жизни. Но стоит произойти такой случайности, которая трогает основное человека - будь то инстинкт или сознательное начало, - как начинают происходить важные изменения жизни или остается глубокий след, который непременно даст о себе знать впоследствии.
Марта и Баркет плохо поняли Гравелота, думая:
\"Да, странный человек этот молодой трактирщик, должно быть, он образованный человек, скрывающий свое прошлое\".
- Рассуждение основательное, - сказал Баркет, - но дайте, как говорится, пример из практики.
- Вот вам примеры: человек видит проходящую женщину, о такой он мечтал всю жизнь, он знакомится с ней, женится или погибает. Голодный находит кошелек в момент, когда предчувствует, что его ждет выигрыш, заходит в клуб и выигрывает много денег. В село приезжает моряк. Оживают мечты о путешествиях у какого-нибудь мечтателя. Ему дан толчок, и он уходит бродить по свету. Или человек, когда-то думавший покончить с собой, видит горизонтальный сук, изогнутый с выражением таинственного призыва... Возможно, что несчастный повесится, так как откроются его внутренние глаза, обращенные к красноречиво-притягательной силе страшного дерева. Однако все это минует следующих людей: богатого - с находкой кошелька, черствого - с женщиной, домоседа - с моряком и торопящегося к поезду - с горизонтальной ветвью, удобной для петли. Если бы я девять лет назад имел важную, интересную цель, - предложение Стомадора никак не могло быть моей случайностью, я отказался бы. Его предложение попало на мою безвыходность.
- В самом деле! - захохотал Баркет. - Как это вы того... здорово обрисовали.
- Постой, постой! - воскликнула Марта. - Пусть он скажет, как считать, если человек выиграл в лотерею? Не ожидал выиграть, а получил много, поправил дела, разбогател. Это как?
- А так, Марта: покупающий билет всегда хочет и надеется выиграть. Это сознательное усилие, не случайность.
- Так какой же ваш вывод? - осведомился Баркет. - То есть - итог?
- Вот какой: все, что неожиданно изменяет нашу жизнь, - не случайность. Оно - в нас самих и ждет лишь внешнего повода для выражения действием.
- Вот, - сказала Марта, - я оступилась, сломала ногу, это - как?
- Не знаю, - уклонился Гравелот от ответа, чтобы избежать сложного объяснения, непонятного девушке. - Впрочем, тут - другой порядок явлений.
- Как сбился, так уж и другой порядок. Все рассмеялись. Затем разговор перешел на обсуждение свадебного сезона. Марте в будущем году тоже предстояло сделаться женой - пароходного машиниста, - а потому она с удовольствием слушала речи отца и Гравелота.
- Нынешний сезон проходит очень оживленно, - говорил Баркет, - и я мог бы перечислить десятки семейств, где венчаются. На днях венчается Ван-Конет, сын губернатора Гертона, Пейвы и Сан-Фуэго; говорят, он сам, этот Ван-Конет, года через два получит назначение в Мейклу и Саардан.
- Желаю, чтобы юная губернаторша наделала хлопот только в кондитерских, сказал Гравелот. - Кто же она?
- Она могла бы наделать хлопот даже у амстердамских бриллиантщиков, заявил Баркет с гордостью человека, имеющего счастье быть соотечественником знаменитой невесты. - Консуэло Хуарец уже восемнадцать лет, но действительно, как говорят, она еще ребенок. Сам брак ее указывает на это. Ведь Ван-Конет ведет грязную, развратную жизнь. Она не красавица, бедняжка, но более милого существа не сыщете вы от Покета до Зурбагана.
- Почтенный Баркет, не испортите же вы мне день, сказав, что Консуэло крива, горбата и говорит в нос? Я любитель красивых пар.
- Я ее видела, - заявила Марта, - она действительно некрасива и много смеется.
- Вот так всегда с женщинами: не любят они друг друга, - заметил Баркет и принялся объяснять. - Разговор не о безобразии. Я хочу сказать, что девушка с двумястами тысяч фунтов приданого, если она не ослепительно красива, всегда даст повод к злословию. Наверное, скажут, что у жениха больше ума, чем любви. Консуэло Хуарец очень привлекательна, отрадна, и все такое, но, понятно, не совершенство безупречной, аттической красоты. Однажды я видел, как она шла с собакой по улице. Прелестная девушка, настоящий апельсиновый цветок!
Улыбнувшись такому смешению восторга и педантизма, Гравелот выразил надежду, что сын губернатора оценит достоинства своей жены после того, как она будет гулять с ним и собакой вместе.
- Остроумный вывод, - сказал Баркет. - Только навряд ли Георг Ван-Конет оценит то утешение, а может быть, даже искупление, которое посылает ему судьба. Большего негодяя не сыщете вы от Клондайка до Огненной Земли.
- Если так, - что заставляет девушку бросаться в его объятия?
- Она любит его. Что вы хотите? Это всему решение. Собеседники не подозревали, что им придется через несколько минут увидеть жениха Консуэло Хуарец. В это утро Ван-Конет со своей компанией возвращался из поездки на рудники. Близость бракосочетания заставила Ван-Конета, во избежание роковых слухов, устроить очередную оргию в доме знакомого рудничного инспектора. За окном пропела сирена, и у дверей остановился темно-зеленый автомобиль. Баркет посмотрел в окно. Его лицо вытянулось.
- Накликали! - вскричал Баркет. - Приехал Ван-Конет, отвались моя голова! Это он!
- Ты шутишь! - сказала Марта, волнуясь от неожиданности и почтения.
Гравелот не побежал навстречу приехавшим, Он спокойно сидел. Отец с дочерью удивленно смотрели на него.
- Еще нет девяти часов. Он едет из Тахенбака. Что это значит? пробормотал Баркет.
- Кутил всю ночь, я думаю, - шепнула Марта, рассматривая выходящих из экипажа людей. - Там - Ван-Конет, его любовница Лаура Мульдвей и двое неизвестных. Уже знойно, а они все в цилиндрах. О! Подвыпивши.
- Ты права, разумная дочь, - сказал Баркет. Гравелот поднялся встретить гостей. Он подошел к раскрытой двери, наблюдая гуливого жениха. Это был высокий брюнет с безупречно правильными чертами лица, тридцати пяти лет. Его прекрасное лицо выглядело надменно-скорбным, как будто он давно примирился с необходимостью жить среди недостойных его существ. Держась с затрудненной твердостью, Ван-Конет всходил по деревянной лестнице \"Суши и моря\", неся на сгибе локтя тонкие холодные пальчики Лауры Мульдвей, своей приятельницы из веселого мира холостых женщин. Высокая белокурая Лаура Мульдвей, с детским лицом и чистосердечными синими глазами, гибкостью тонкой фигуры напоминала колеблющуюся от ветерка ленту. Зеленый жакет, серая шляпа с белым пером и серые туфельки Лауры стеснили Марте дыхание. Сзади шли Сногден и Вейс. Сногден, приятель Ван-Конета, сутуловатый и нервный, с темными баками на смуглом умном лице, пошатывался рядом с Вейсом, хозяином недавно прибывшей в Гертон яхты, веснушчатым сонным человеком, белые ресницы которого прикрывали нетвердый и бестолковый взгляд.
- Эй, любезный! - сказал Ван-Конет Гравелоту, которого можно теперь называть его настоящим именем - Давенант. - Поездка утомительна, жара ужасна, и жажда велика. Сногден, я должен восстановить твердость руки, я послезавтра подписываю брачный контракт. Я не хочу, как уверяет Сногден, посадить кляксу.
Говоря так, он вместе с другими уселся за стол, напротив того стола, где сидели Баркет с дочерью. Сногден подошел к буфету, сам выбрал вино, и Петрония, служанка Давенанта, притащила четыре бутылки. Есть никто не хотел, а потому были поданы только чищеные орехи и сушеные фрукты.
- Да, я посажу кляксу, - повторил Ван-Конет, проливая вино. - Но я застрелю эту муху, Лаура, если она не перестанет мучить ваше мраморное чело.
Действительно, одна из немногочисленных мух усердно надоедала женщине, садясь на лицо. Лаура с трудом прогнала ее.
- После такой ночи, - сказал Сногден, - я взялся бы подписать разве лишь патент на звание мандарина.
Несколько обеспокоенный, Давенант внимательно следил за Ван-Конетом, который, заботливо согнав со щеки Лауры возвратившуюся досаждать муху и приметив, куда на простенок она села, начал целиться в нее из револьвера. Марта закрыла уши. Ван-Конет выстрелил.
Зрители, умолкши, взглянули на место прицела и увидели, что дыра в штукатурке появилась не очень близко к мухе. Та даже не улетела.
- Мимо! - заявил Сногден, в то время как охотник прятал свой револьвер в карман. - Бросьте, Георг. Очень громко. Вы слышали, - обратился Сногден к Вейсу, - историю двойного самоубийства? Это произошло вчера ночью. Двое попали друг другу в лоб.
- В двух шагах?
- В пяти дюймах. Мне сказал за игрой Бекль. В гостинице \"Генуя\" застрелились влюбленные. Хозяин горюет, так как возник слух, что из-за этих смертей все браки нынешнего года будут несчастны. Ясно, что гостиница опустела.
- Тьфу! - плюнул Ван-Конет. - Не каркайте. Пусть предсказывают, кто и как хочет. Я женюсь на своей обезьянке и залезу в ее защечные мешочки, где спрятаны сокровища.
, - Осмелюсь спросить, - почтительно обратился Бар-кет к знатному посетителю. - Как произошло такое несчастье? Филипп Баркет, к вашим услугам, мастерская вывесок, Безлюдная улица. 6, а также транспаранты, бенгальские огни, если позволите... Печальное происшествие!
Ван-Конет хотел пропустить вопрос мимо ушей, но заметил розовое лицо Марты и не сдержал бессмысленного позыва - коснуться, хотя бы словами, свежести девушки, задевшей его фантазию.
- Как? Милейший, я не знаток. Должно быть, утолив свою страсть, оба поняли, что игра не стоит свеч.
Марта покраснела под прищуренным на нее взглядом Ван-Конета и без нужды переместила тарелку.
- Странное объяснение! - заметил Давенант, тихо смеясь.
Все с удивлением посмотрели на хозяина гостиницы, осмелившегося перебить Ван-Конета.
Ван-Конет, выпрямившись, думал о том же. Наконец, двинув бровью, он снизошел до ответа:
- Чем оно странно? Я нахожу, между прочим, что эта гостиница... странная. А можете вы попасть в муху? Мне кажется, меткости ваших замечаний должно отвечать еще какое-нибудь точное качество.
Не поняв скрытой пьяной угрозы и желая смягчить неловкость, Баркет набрался духом, заявив:
- Гравелот - первоклассный стрелок, не имеющий, я думаю, равных себе.
- А! В самом деле? Я обижен, - сказал Ван-Конет, начиная скучать.
- Но я тоже стрелок! - заявил Вейс. Захотев от скуки стравить всех, Лаура обратилась к Давенанту:
- Ах, покажите ваше искусство! Ведь это все хвастуны.
- Как, и я?! - воскликнул Ван-Конет.
- Ну, вы, пожалуй, еще не очень плохой стрелок.
- Мы все - стрелки, - сказал Сногден. Опять села муха на подбородок Лауры, и она махнула рукой перед лицом, сгоняя докучное насекомое.
- Хозяин! Застрелите муху с того места, где стоите! - приказал Ван-Конет. - В случае удачи - плачу гинею. Вот она где сидит! На том столе.
Действительно, муха сидела на соседнем пустом столе, у стены, ясно озаряемая лучом.
- Хорошо, - покорно сказал Давенант. - Следите тогда.
- Наверняка промажете! - крикнул Сногден. От буфета до стола с мухой было не менее пятнадцати шагов.
- Ставлю еще гинею!
Давенант задумчиво взглянул на него, вытащил свой револьвер с длинным стволом из кассового ящика и мгновенно прицелился. Пуля стругнула на поверхности стола высоко взлетевшую щепку, и муха исчезла.
- Улетела? - осведомился Вейс.
- Ну нет, - вступилась Мульдвей. - Я смотрела внимательно. Моя муха растворилась в эфире.
- Гинея ваша, - отозвался Ван-Конет. Став угрюм, он бросил деньги на стол. Сногден призвал служанку и отдал ей гинею для Давенанта.
Все были несколько смущены.
Давенант взял монету, которую принесла служанка, и внятно сказал:
- Эти деньги, а также и те, что лежат на столе, вы, Петрония, можете взять себе.
- Случайное попадание! - закричал Ван-Конет, разозленный выходкой Гравелота. - Попробуйте-ка еще, а? На приданое Петронии, а?
- Отчего бы и не так, - сказал Давенант. - Шесть пуль осталось, и, так как муху мы уже наказали, я вобью пулю в пулю. Хотите?
- А черт! - крикнул Сногден. - Вы говорите серьезно?
- Серьезно.
- Получайте шесть гиней, - заявил Ван-Конет.
- Игра неравная, - вмешался Вейс. - Он должен тоже что-нибудь платить со своей стороны.
- Двенадцать гиней, хотите? - предложил Давенант.
- Ну вот. И все это - Петронии, - сказал Ван-Конет, оглядываясь на пылающую от счастья и смущения женщину.
Противоположная буфету стена была на расстоянии двадцати шагов. Давенант выстрелил и продолжал колотить пулями в стену, пока револьвер не опустел. В штукатурке новых дырок не появилось, лишь один раз осыпался край глубоко продолбленного отверстия.
- А! - сказал с досадой Ван-Конет после удрученного молчания и крика \"Браво!\" Лауры, аплодировавшей стрелку. - Я, конечно, не знал, что имею дело с профессионалом. Так. И все это - ради Петронии. Плачу тоже двенадцать гиней. Я не нищий. Для Петронии. Получите деньги.
На знак хозяина трепещущая служанка взяла деньги, сказав:
- Благодарю вас. Прямо чудо.
Она засуетилась, потом стала у двери, блаженно ежась, вся потная, с полным кулаком денег, засунутым в карман передника.
Марта тихо смеялась. Ван-Конету показалось, что она смеется над ним, и он захотел ее оскорбить.
- Что, пышнощекая дева... - начал Ван-Конет; услышав торопливые слова Баркета: \"Моя дочь, если позволите\", - он продолжал: - Достойное и невинное дитя, вы еще не вошли в игру с колокольным звоном и апельсиновым цветом? Гертон полон дураков, которые надеются остаться ими \"до гробовой доски\". А вы как? А?
- Марта выйдет замуж в будущем году, - почтительно проговорил Баркет, желая выручить смутившуюся девушку. - Гуг Бурк вернется из плавания, и тогда мы нарядим Марту в белое платье... Хе-хе!
- Отец! - воскликнула, краснея от смущения, Марта, но тут же прибавила: Я рада, что это произойдет в будущем году. Может быть, смерть тех двух, застрелившихся, окажется для нас нынче несчастной приметой.
- Ну, конечно. Мы будем справлять поминки, - ответил Ван-Конет. Сногден, как зовут тех ослов, которые продырявили друг друга? Как же вы не знаете? Надо узнать. Забавно. Не выходите замуж, Марта. Вы забеременеете, муж будет вас бить...
- Георг, - прервала хлесткую речь Лаура Мульдвей, огорошенная цинизмом любовника, - пора ехать. К трем часам вы должны быть у вашей невесты.
- Да. Проклятие! Клянусь, Лаура, когда я захвачу обезьянку, вы будете играть золотом, как песком!
- Э... Э... - смущенно произнес Вейс. - насколько я знаю, ваша невеста очень любит вас.
- Любит? А вы знаете, что такое любовь? Поплевывание в дверную щель.
Никто ему не ответил. Лаура, побледнев, отвернулась. Даже Сногден нахмурился, потирая висок. Баркет испугался. Встав из-за стола, он хотел увести дочь, но она вырвала из его руки свою руку и заплакала.
- Как это зло! - крикнула она, топнув ногой. - О, это очень нехорошо!
Взбешенный резким поведением хозяина, собственной наглостью и мрачно вещающим ссору Лауры, так ясно аттестованной золотыми обещаниями разошедшегося джентльмена, Ван-Конет совершенно забылся.
- Ваше счастье, что вы не мужчина! - крикнул он плачущей девушке. - Когда муж наставит вам синяки, как это полагается в его ремесле, вы запоете на другой лад.
Выйдя из-за стойки, Давенант подошел к Ван-Конету.
- Цель достигнута, - сказал он тоном решительного доклада. - Вы смертельно оскорбили девушку и меня.
Проливной дождь, хлынувший с потолка, не так изумил бы свидетелей этой сцены и самого Ван-Конета, как слова Давенанта. Баркет дернул его за рукав.
- Пропадете! - шепнул он. - Молчите, молчите! Сногден опомнился первым.
- Вас оскорбили?. - закричал он, бросаясь к Тиррею. - Вы.. как, бишь, вас?.. Так вы тоже жених?
- Все для Петронии, - пробормотал, тешась, Вейс.
- Я не знаю, почему молчал Баркет, - ответил Давенант, не обращая внимания на ярость Сногде-на и говоря с Ван-Конетом, - но раз отец молчал, за него сказал я. Оскорбление любви есть оскорбление мне.
- А! Вот проповедник романтических взглядов! Напоминает казуара перед молитвенником!
- Оставьте, Сногден, - холодно приказал Ван-Конет, вставая и подходя к Давенанту. - Любезнейший цирковой Немврод! Если, сию же минуту, вы не попросите у меня прощения так основательно, как собака просит кусок хлеба, я извещу вас о моем настроении звуком пощечины.
- Вы подлец! - громко сказал Давенант. Ван-Конет ударил его, но Давенант успел закрыться, тотчас ответив противнику такой пощечиной, что тот закрыл глаза и едва не упал. Вейс бросился между ними.
В комнате стало тихо, как это бывает от сознания непоправимой беды.
- Вот что, - сказала Вейсу Мульдвей, - я сяду в автомобиль. Проводите меня.
Они вышли.
Сногден подошел к Ван-Конету. У покинутого стола находились трое: Давенант, Сногден и Ван-Конет. Баркет, наспех собрав поклажу, отвел Марту на двор и кинулся запрягать лошадь.
Давенант слышал разговор, отлично понимая его оскорбительный смысл.
- С трактирщиком? - сказал Ван-Конет.
- Да. - ответил тот. - Таково положение.
- Слишком большая честь. Но не в том дело. Вы знаете, в чем.
- Как хотите. В таком случае моя роль впереди.
- Благодарю, вы - друг. Эй, скотина, - обратился Ван-Конет к Давенанту, мы смотрим на тебя, как на бешенное животное. Дуэли не будет.
- Если вы откажетесь от дуэли, - неторопливо объяснил Давенант, - я позабочусь, чтобы ваша невеста знала, на какой щеке у вас будут лучше расти волосы.
Эти взаимные оскорбления не могли уже вызвать нового нападения ни с той, ни с другой стороны.
- Вы знаете, кому говорите такие замечательные вещи? - спросил Сногден.
- Георгу Ван-Конету я говорю их.
- Да. А также мне. Я - Рауль Сногден.
- Двое всегда слышат лучше, чем один.
- Что делать? - сказал Ван-Конет. - Вы видите, - этот человек одержим. Вот что: вас известят, так и быть, вам окажут честь драться с вами.
- Место найдется, - ответил Давенант. - Я жду немедленного решения.
- Это невозможно, - заявил Сногден. - Будьте довольны тем, что вам обещано.
- Хорошо. Я буду ждать и, если ваш гнев остынет, приму меры, чтобы он начал пылать. Наступило молчание.
- Негодяй!.. Идем, - обратился Ван-Конет к Сногде-ну, медленно сходя по ступеням, в то время как Сногден вынимал деньги, чтобы расплатиться. Швырнув два золотых на покинутый стол, он побежал к автомобилю. Усевшись, компания исчезла в пыли знойного утра.
Задумавшись, Давенант стоял у окна, опустив голову и проверяя свой поступок, но не видел в нем ничего лишнего. Он был вынужденным, этот поступок.
Расстроенная Марта вскоре после того передала хозяину свою благодарность через отца, который уже собрался уехать. Он был потрясен, беспокоился и упрашивал Давенанта найти способ загладить страшное дело.
Давенант молча выслушал его и, проводив гостей, обратился к работе дня.
Глава II
Большую часть пути Ван-Конет молчал, ненавидя своих спутников за то, что они были свидетелями его позора, но рассудок заставил его уступить требованиям положения.
- Я хочу избежать огласки, - сказал Ван-Конет Лауре Мульдвей. - Обещайте никому ничего не говорить.
Лаура знала, что Ван-Конет вознаградит ее за молчание. Если же не вознаградит, - ее карты были сильны и она могла сделать безопасный ход на крупную сумму. Эта неожиданная удача так оживила Мульдвей, что она стала мысленно благословлять судьбу.
- На меня положись, Георг, - сердечно-иронически шепнула ему Лаура. - Я только боюсь, что тот человек вас убьет. Не разумнее ли кончить все дело миром? Если он извинится?
- Поздно и невозможно, - Ван-Конет задумался. - Да, поздно. Сногден заявил от моего имени согласие драться.
- Как же быть?
- Не знаю. Я извещу вас.
- Ради бога, Георг!
- Хорошо. Но риск неизбежен.
Ван-Конет приказал шоферу остановиться у пригородной таверны и, кивнув Сногдену, чтобы тот шел за ним, расстался с Вейсом, которого тоже попросил молчать о тяжелом случае.
- Дорогой Георг, - ответил Вейс, - мне, каюсь, странно ваше волнение из-за таких пустяков, которое следовало там же, на месте, исправить сногсшибательной дракой. Но я буду молчать, потому что вы так хотите.
- Дело значительно сложнее, чем вам кажется, - возразил Ван-Конет. Характер и взгляды моей невесты решают, к сожалению, все. Я должен жениться на ней.
Вейс уехал с Лаурой, а Ван-Конет и Сногден вошли в таверну и заняли отдельную комнату.
Сногден, не имея состояния, обладал таинственной способностью хорошо одеваться, жить в дорогой квартире и поддерживать приятельские отношения с холостой знатью. Ходил слух, что он - шулер и шантажист, но, никогда не подкрепляемый фактами или даже косвенными доказательствами, слух этот был ему скорее на пользу, чем во вред, по свойству человеческого сознания восхищаться порядочностью, если ее атакуют, и неуловимостью, если она талантлива.
Догадываясь, что хочет от него Ван-Конет, которому вскоре надо было ехать к Консуэло Хуарец, Сногден предупредительно положил на стол часы, а затем распорядился подать ликеры и кофе.
- Сногден, я пропал! - воскликнул Ван-Конет, когда слуга удалился. Пощечина приклеена крепко, и не сегодня, так завтра об этом узнают в городе. Тогда Консуэло Хуарец, со свойственной ее нации театральной отвагой, будет ждать моей смерти от пули этого Гравелота, потом нарыдается досыта и уйдет в монастырь или отравится.
- Вы хорошо ее знаете?
- Я ее достаточно хорошо знаю. Это смесь патоки и гремучего студня.
- Несомненно, дядя Гравелот - идеальный стрелок, - заговорил Сногден, после продолжительного размышления и вполне обдумав детали своего плана. Даже тяжело раненный, если вы успеете выстрелить раньше, Гравелот отлично поразит вас в лоб или нос, куда ему вздумается.
- Не хватает еще, чтобы вы так же игриво нарисовали картину моих похорон.
- Примите это как размышление вслух, Ван-Ко-нет, - я не хочу вас ни дразнить, ни мучить, а потому скорее разберем наши возможности. Примирение отпадает.
- Почему? - быстро спросил Ван-Конет, втайне надеявшийся замять дело хотя бы ценой нового унижения. Потому что он вам дал пощечину, а также потому, что мы не можем быть уверены в скромности Гравелота: идя мириться, рискуем наскочить на отказ. Ведь вы первый его ударили.
Ван-Конет сжал виски, мрачно смотря в рюмку. Вздохнув, он улыбнулся и выпил.
- Ничего не понимаю. Сногден, помогите! Выручите меня! После кошмарной ночи с этой Мульдвей у меня в голове сплошной вопль. Я теряюсь.
- Георг, - громко сказал Сногден, тряся за плечо приятеля, который, уронив лицо в ладони, сидел полумертвый от страха и ненависти, - я вас спасу.
- Ради чертей, Рауль! Что вы можете сделать?
- Прежде чем сказать что, я требую слепого доверия.
- Я на все согласен.
- Слепое доверие есть главное условие. Второе: я должен действовать немедленно. Для моих действий мне нужны наличные деньги.
Ван-Конет не был скуп, в чем Сногден убеждался довольно часто. Но, когда Сногден назвал сумму - три тысячи, - Ван-Конет нахмурился и несколько охладел к спасительному авторитету приятеля.
- Так много? Для чего вам столько денег?
- Мною записаны имена свидетелей. Баркет, его дочь, служанка и сам Гравелот, - объяснил Сногден так серьезно, что Ван-Конет покоробился. - Со всеми этими людьми я добьюсь их молчания. Гравелот будет стоить дороже других, но с остальными я берусь устроить дешевле. Вейс уезжает сегодня. Лаура будет молчать, надеясь на благодарность впоследствии. Люди не сложны. Иначе я давно бы уже чистил прохожим сапоги или писал романы для воскресного приложения.
- Вы правы. Действуйте, - сказал Ван-Конет, вытаскивая книжку чеков. Написав сумму, он подписал чек и передал его Сногдену.
- Теперь, - сказал Сногден, спрятав чек, - я буду говорить откровенно.
- Самое лучшее.
- Прекрасно. Мы - люди без предрассудков. Я устрою ваше дело, но только в том случае, если вы выдадите мне теперь же вексель на два месяца, на сумму в десять тысяч фунтов.
Ван-Конет не был так глуп, чтобы счесть эти напряженные, жестко сказанные слова шуткой. Внешне оставшись спокоен, Ван-Конет молчал и вдруг, страшно побледнев, хватил кулаком о стол с такой силой, что чашки слетели с блюдцев.
- Что за несчастный день! - крикнул Ван-Конет. - Неужели все пошло к черту? И вы - вы, Сногден, грабите меня?! Как это понять? Я знаю, что вы не брезгуете подачками, я знаю о вас больше, чем кто-нибудь. Но я не знал, что вы так злобно воспользуетесь моим несчастьем.
Сногден взял трость и бросил чек на стол.
- Вот чек, - сказал он, испытывая громадное удовольствие игры, со всей видимостью риска, но при успокоительном сознании безопасности. - Я корыстен, вернее, я - человек дела. Ваш чек не вдохновляет меня. Прощайте. Я не считаю эту ссору окончательной, и завтра, если будет еще не поздно, вы сможете возобновить наши переговоры, когда десять тысяч покажутся вам не так значительны, чтобы из-за них стоило лишиться остального.
- Сногден, вы меня оглушили, - сказал Ван-Конет, видя, что его друг направляется к двери, и проклиная свою вспыльчивость. - Не уходите, а выслушайте. Я согласен.
- Боже мой! - заговорил Сногден, так же решительно возвращаясь к своему стулу, как покинул его, и опускаясь с видом изнеможения. - Боже мой! За те пять лет, что я вас знаю, Георг, - начиная вашим проигрышем Кольберу, когда понадобилось перетряхнуть мошну всех ростовщиков и я, как собака, носился из Гертона в Сан-Фуэго, из Сан-Фуэго в Покет и опять в Гертон, - с тех дней до сегодняшнего утра я был уверен, что в вас есть признательность заговорщика, обязанного своему собрату по обстоятельствам той жизни, которую вы вели главным образом благодаря мне. Я уже не говорю о случае с несовершеннолетней Матильдой из дамского оркестра, когда вам угрожал суд. Я не говорю о моих хлопотах перед вашим отцом, о деньгах для мнимого отступного Смиту, якобы грозившему протестовать поддельный вексель, которого не было. Не говорю я и о спекуляциях, принесших, опять-таки благодаря мне, вашей милости двенадцать тысяч за контрабанду. Не говорю я также о множестве случаев моей помощи вам, попадавшему в грязные истории с женщинами и газетчиками. Я не говорю о Лауре, которую буквально выцарапал для вас из алькова Вагрена. Но я говорю о чести.. Нет, дайте мне сказать все. Да, Ван-Конет, у людей нашего закала есть честь, и честь эта носит имя: \"взаимность\". Лишь чувство чести заставляет меня напоминать вам о ней. Теперь, когда я мог бы воспитать своего мальчика порядочным человеком, не знающим тех чадных огней греха, в каких сжег свою жизнь его приемный отец, вы ударом кулака по столу заявляете, что я грабитель и негодяй. Я был бы смешон и жалок, если бы я был бескорыстен, так как это означало бы мою беспомощность спасти вас. Для такого дела нужен человек, подобный мне, не стесняющийся в средствах. Кроме того, я ваш друг, и согласитесь, что корыстный друг лучше бескорыстного врага. Однако вам пора отрезвиться и ехать. Пишите вексель.
Говоря о мальчике, Сногден не сочинял. Восемь лет назад, выиграв крупную сумму, он из прихоти купил у какой-то уличной нищенки грудного младенца и нанял ему кормилицу. Впоследствии он привязался к мальчику и очень заботился о нем.
- Так вот цена мухи! Вексель я дам, - сказал Ван-Конет, которому, в сущности, не оставалось ничего иного, как подчиниться уверенности и опыту Сногде-на. - Есть ли у вас бланк?
- У меня есть про запас решительно все. Сногден передал Ван-Конету бланк и, когда слуга принес чернила, стал искоса наблюдать, что пишет Ван-Конет.
По окончании этого дела Сногден сложил вексель и откровенно вздохнул.
- Так будет лучше, Георг, - сказал он рассудительным тоном взрослого, успокаивающего ребенка, - уж вы поверьте мне. Крупная сумма воспламеняет способности и усиливает изобретательность.
- Но, черт побери, посвятите же меня в ваши затеи!
- К чему? Я, должен вам сказать, не люблю критики. Она расхолаживает. Что же касается моих действий, они так неоригинальны, что вы впадете в сомнения, тогда как я отлично знаю себя и абсолютно убежден в успехе.
- О, как я буду рад, Сногден. Могу ли я спокойно ехать к Консуэло?
- Да. Можете и должны.
- Но, Сногден, допустим невероятное для вашего самолюбия - что вы спасуете.
- Я отдам вексель вам, и вы при мне разорвете его, - твердо заявил Сногден. - Отправляйтесь и ждите у Хуарец. Я извещу вас.
Ван-Конет несколько успокоился. Они расплатились, вышли и направились в противоположные стороны. Сногден так и не сказал, что хочет предпринять, а Ван-Конет поехал брать ванну и собираться к своей невесте.
Глава III
Молоденькая невеста Ван-Конета, Консуэло Хуарец, была единственное дитя Педро Хуареца, разбогатевшего продажей земельных участков. Владелец табачных плантаций и сигаретных фабрик, депутат административного совета, человек, вышедший из низов, Хуарец стал очень богат лишь к старости. Его жена была дочерью скотопромышленника. Десятилетнюю Консуэло родители отправили в Испанию, к родственникам матери. Там она окончила пансион и вернулась семнадцатилетней девушкой. Таким образом, легкомысленные нравы гертонцев не влияли на Консуэло. Она приехала незадолго до годового праздника моряков, который устраивался в Гертоне 9 июня в память корабля \"Минерва\", явившегося на Гертонский рейд 9 июня 1803 года. Танцуя, Консуэло познакомилась с Ван-Конетом и вскоре стала его любить, несмотря на репутацию этого человека, которой, как ни странно, она верила, спокойно доказывая себе и не желавшему этого брака расстроенному отцу, что ее муж станет другим, так как любит ее. На взгляд Консуэло, ничего не знавшей о жизни, сильная любовь могла преобразить даже отъявленного бандита. Немного она ошибалась в этом, и разве лишь потому, что такая любовь действует только на сильных и отважных людей.
Эйкомб Рини
Как следствие прямого и доверчивого характера Консуэло, важно рассказать, что она первая призналась Ван-Конету в своей любви к нему и так трогательно, как это способно выразить только неопытное существо. Всякий избранник Консуэло на месте Ван-Конета, чувствуя себя наполовину прощенным, крепко задумался бы, прежде чем взять важное обязательство охранять жизнь и судьбу девушки, дарящей сердце так легко, как протягивают цветок. Ван-Конет притворился влюбленным ради богатого приданого, несколько недоумевая, при всех успехах своих среди женщин, как это жертва сама выбежала под его выстрел, когда он только еще изучал след. Его отец жаждал приданого больше, чем сын. Август Ван-Конет так погряз в долгах и растратах, что его служебное, а также материальное банкротство было лишь вопросом времени.
Два месяца сын губернатора прощался с холостой жизнью, более или менее успешно скрывая свои похождения. Приближался день брака, а сегодня Ван-Конет должен был приехать к невесте для разговора, который девушка считала весьма важным. Она хотела искренне, сердечно сказать ему о своей любви, чтобы затем взять с него обещание быть ей верным и настоящим другом. Это было естественное волнение девушки, смутно чувствующей всю важность своего шага и стремящейся к немедленному порыву всех лучших чувств как в себе, так и в избраннике, чтобы забежать сердцем в тайну близости многих лет, которые еще впереди.
Семья Хуарец обыкновенно не уезжала из пригородного имения, но за неделю до бракосочетания Консуэло с матерью переехали в городской дом, стоявший на возвышении за узкой Карантинной улицей, неподалеку от сквера и церкви св. Маврикия. Одноэтажный дом Хуареца представлял группу из трех белых кубов различной высоты, с плоскими крышами и каменной площадкой лицевого фасада, на которую поднимались по ступеням. Площадка эта была обнесена чугунной решеткой. Отсюда виднелась часть крыш Карантинной и других улиц, прилегающих к ней, до отдаленных семиэтажных громад новейшей постройки. Восточная часть дома имела две террасы, расположенные рядом, одна выше другой. Внутренний двор, с балконами, фонтаном и пальмами среди клумб, был любимым местопребыванием Консуэло. Там она читала и размышляла, и туда горчичная мулатка провела Ван-Конета, приехавшего с опозданием на четверть часа, так как, расставшись со Сногденом, он занялся приведением в равновесие своих нервов, ради чего долго сидел в ванне и выпил мятный коктейль.
Седьмое небо
Баркет удачно определил Гравелоту впечатление, производимое Консуэло, а потому следует лишь взглянуть на нее так близко, как часто имел эту возможность Ван-Конет. При всем богатстве своем девушка любила простоту, чем сильно раздражала жениха, желавшего, чтобы финансовое могущество семьи, лестное для него, отражалось каждой складкой платьев его невесты. Для этого свидания Консуэло выбрала белую блузку с отложным воротником и яркую, как пион, юбку; на ее маленьких ногах были черные туфли и белые чулки. Тонкая золотая цепочка, украшенная крупной жемчужиной, обнимала смуглую шею девушки двойным рядом, в черных волосах стоял черепаховый гребень. Ни колец, ни серег Консуэло не носила. Кисти ее рук по сравнению с маленькими ногами казались рукой мальчика, но как в пожатии, так и на взгляд производили впечатление доброты и женственности. В общем, это была хорошенькая девушка с приветливым лицом, ясными черными глазами, иногда очень серьезными, и с очаровательными ресницами - легкая фигурой, небольшого роста, хотя подвижность, стройность и девически тонкие от плеча руки делали Консуэло выше, чем в действительности она была, достигая лишь подбородка Ван-Конета. Ее голос, звуча одновременно с дыханием, имел легкий грудной тембр и был так приятен, что даже незначительные слова звучали в произношении Консуэло скрытым чувством, направленным, может быть, к другим, более важным предметам сознания, но свойственным ее тону, как дыхание - ее речи.
Amnesia – 4
С такой девушкой был помолвлен Ван-Конет. Встреченный матерью Консуэло, худощавой женщиной, отчасти напоминающей дочь, в темном шелковом платье, отделанном стеклярусом, Ван-Конет уделил несколько минут будущей теще, притворяясь, что ничего не интересует его, кроме невесты. Хотя у Винсенты Хуарец были живые, проницательные глаза, некогда снившиеся многим мужчинам, но, поддакивая мужу и вздыхая вместе с ним, тайно она была на стороне Ван-Конета. Олицетворение элегантного порока, склонившегося перед сильным и свежим чувством, умиляло ее романтическую натуру. Кроме того, дочери скотовода грехи знатных лиц казались не следствием дурных склонностей, а лишь подобием причудливого, рискованного спорта, который нетрудно подменить идиллией.
Поговорив с ней, Ван-Конет ушел к невесте. Заметив его, Консуэло расцвела, зарделась. Ее взгляды выражали нежность и нетерпение говорить о чем-то безотлагательном.
OCR: Fedundra
Со скукой, угнетенный страхом дуэли, Ван-Конет, лицемеря осторожно и кротко, начал играть роль любящего - одну из труднейших ролей, если сердце играющего не тронуто хотя бы симпатией. Если оно смеется, а любовь девушки безоглядная, успех игры обеспечен - нет стеснения ни в словах, ни в позах: будь спокоен, подозрительно ровен, даже мрачен и вял - сердце женское найдет объяснение всему, все оправдает и примет вину на себя.
SpellCheck: Codeburger
Ван-Конет поцеловал руку Консуэло, но она обняла его, поцеловала в висок, отстранилась, взяла за руку и подвела к стулу.
Source URL: http://lady.webnice.ru/literature/
- Идите сюда, сядьте... Садитесь, - повторила девушка, видя, что Ван-Конет задумался на мгновение. - Оставьте все ваши дела. Вы теперь со мной, а я с вами.
Эйкомб Рини «Седьмое небо»: Издательский Дом «Панорама»; Москва; 2002
© Acomb Reeny, 1971
Они сели и повернулись друг к другу. Консуэло взяла веер. Обмахнувшись, девушка вздохнула. Глаза ее, смеясь и тревожась, были устремлены на молчаливого жениха.
ISBN 5-7024-1375-Х
- Я в страшной тоске, - сказала Консуэло. - Вы знаете, что произошло? Сегодня весь Гертон говорит о самоубийстве двух человек. Он ужасно любил ее, а она его. Как горестно, не правда ли? Им не давали жениться, а они не снесли этого. Только посмертная записка рассказывает причину несчастья. Там так и написано:
Reid Michelle (Мишель Рид) \"The Unforgettable Husband\" (2001)
\"Лучше смерть, чем разлука\". Так написала она. А он приписал: \"Мы не расстанемся. Если не можем вместе жить, то пусть вместе умрем\". Теперь все говорят, что это - дурное предзнаменование и что те, кто обвенчается в нынешнем году, несчастливо кончат, да и жизнь их будет противной. Как вы думаете, не отложить ли нам брак до будущей весны? Мне что-то страшно, я так боюсь всего такого, и из головы не выходит. Вы уже слышали?
- Я слышал эту историю, - сказал Ван-Конет, беря из рук Консуэло веер и рассматривая живопись на слоновой кости. - Замечательная вещь. Но я так люблю вас, милая Консуэло, что суеверия не тревожат меня.
Перевод: Т. В. Чернышева
- О, вы меня любите! - тихо вскричала девушка, схватывая веер, причем Ван-Конет удержал его, так что их руки сблизились. - Но это правда?
Аннотация
Консуэло рассмеялась, затем стала серьезной, и опять неудержимый счастливый смех, подобно утренней игре листьев среди лучей, осветил ее всю.
После автокатастрофы память Синтии превратилась в чистый лист бумаги. Врачи заверили ее, что амнезия – это своего рода защитный барьер, воздвигнутый сознанием, чтобы оградить Синтию от боли, которую кто-то причинил ей в прошлом. Синтия сочла за лучшее для себя не пытаться заглянуть за плотный занавес, окутывающий ее память, и начать жизнь с нуля.
- Это правда? А если это неправда? Но я пошутила! - крикнула она, заметив, что левая бровь Ван-Конета медленно и патетически поднялась. - Ведь это так чудесно, что вот мы, двое, я и вы, так сильно, сильно, навсегда любим. Лучше не может быть ничего, по-моему. А как думаете вы?
- Я так же думаю. Мне кажется, что вы высказываете мои мысли.
Неожиданно в отеле, где она работает, появляется импозантный богатый мужчина, который заявляет, что Синтия его жена…
Эйкомб Рини
- В самом деле? Я очень рада, - медленно произнесла Консуэло, отвертываясь и опуская голову с желанием вызвать торжественное настроение, но улыбка бродила на ее полураскрытых губах. - Нет! Мне весело, - сказала она, выпрямляясь и вздохнув всей грудью. - Я могу сидеть так долго и смотреть на вас. Всего не скажешь! Целое море слов, как волн в море. Так как же нам быть? Пожалуйста, успокойте меня.
Ван-Конет хотел оживиться, непринужденно болтать, но не мог. Ожидание известий от Сногдена черной рукой лежало на его стесненной душе. Консуэло заметила состояние Ван-Конета, и он заговорил в тот момент, когда она уже решила спросить, что с ним случилось.
Седьмое небо
- Какой смысл беспокоиться? - сказал Ван-Конет. - Все дело в том, что глупость, высказанная каким-нибудь одним человеком, приобретает вид чего-то серьезного, если ее повторит сотня других глупцов. Погибших, разумеется, жаль, но такие истории происходят каждый день, если не в Гертоне, то в Мадриде, если не в Мадриде, то в Вене. Вот и все, я думаю.
1
- Вы так уверенно говорите\". Ах, если бы так! Но если человек обратит это на себя... если он не расстается с печальными мыслями...
Целый год – двенадцать долгих бесконечных месяцев – от нее не было никаких известий. Рамон не знал, жива ли она. Синтия исчезла из его жизни бесследно, будто они и вовсе не встречались.
Консуэло запуталась и сама прервала себя:
Жестокая, бессердечная стерва!
- Сейчас я придумаю, как выразить. Вас как будто грызет забота. Разве я ошибаюсь?
Тишину кабинета прорезал звонок телефона. Рамон неохотно потянулся за трубкой, даже не открывая глаз, – как будто ему не хотелось прерывать удовольствие методично перебирать свои обиды и страдания. Он взял трубку длинными пальцами и зажал ее между ухом и плечом.
- Я полон вами, - сказал, проникновенно улыбаясь, Ван-Конет.