3

— Это от отца, — сказала Кейт. — И от дяди Родди.

– Садись, – сказал Дука подростку. – Ближе к столу, не стесняйся. Пол немного мокрый, это бутылка анисового опрокинулась, ты его когда-нибудь пробовал?

– Да, синьор, – ответствовал Этторе Доменичи.

Девушка взяла шляпку. Та была подержанная, с одного края слегка обтрепанная, но чего нельзя скрыть с помощью искусственных цветов? Она поняла, что розы выбрала мать, а отец и дядя Родди заплатили за них. Нужно было сказать им спасибо, но у Фионы пересохло в горле и защипало глаза.

В деле про него говорилось, что ему семнадцать лет, что он сын проститутки, но жил до сих пор не с ней, а с теткой, за исключением двух лет, проведенных в колонии. С первого взгляда Дука распознал в нем одного из тех трусливых подонков, которые заискивают перед следователем, охранниками, надзирателями, пытаясь продемонстрировать свое отменное послушание – впрочем, притворное: на самом деле они только и думают, как бы всех провести. Войдя в круг света, Этторе Доменичи тоже сонно захлопал глазами.

— Что, детка, нравится? — довольно спросил Родди.

– Расскажи, как ты провел тот вечер.

— О да, дядя Родди, — обретя голос, ответила девушка. — Ужасно нравится! Большое спасибо. И тебе тоже, папа.

Он немного опустил лампу, чтобы свет не бил парню в глаза: в полумраке тому будет легче врать. Дука иногда даже нравилось вводить в заблуждение этих несчастных идиотов, считающих себя прирожденными хитрецами.

Родди улыбнулся.

– Я ничего не делал, синьор, я ни при чем!

— Я сам выбирал цветы, — сказал он.

– Да я знаю, что ты ничего не делал, но ты расскажи, что видел.

Падди только фыркнул.

Услышав такой спокойный голос, парень, должно быть, решил, что полицейский просто олух.

Фиона крепко обняла Родди, потом отвела в сторону газету и обняла отца тоже.

– Я и не смотрел даже, мне было страшно, – смиренно отозвался он.

— Не нужно было этого делать, па. Спасибо тебе.

– Ну как же, Этторе, ведь праздник длился почти два часа, – невозмутимо возразил Дука. – Не стоял же ты все два часа, отвернувшись к стенке, только бы ничего не видеть? Ну, не смущайся, расскажи, что видел!

— Пустяки, — притворно проворчал Падди. — Желаю приятно провести завтрашний день. И скажи своему Бристоу, чтобы он как следует приглядывал за тобой, иначе ему не поздоровится.

– Ничего не видел, – повторил парень.

Не выпуская из рук шляпку, Фиона бережно провела ладонью по мягкому бархату. Когда из ее глаз снова чуть не брызнули слезы, Чарли достал пару синих лайковых перчаток, и тут девушка не удержалась.

– Так. – Дука встал и обошел вокруг стола. Маскаранти сглотнул ком в горле. Вот сейчас Дука придушит этого щенка, а он, Маскаранти, не сможет ему помешать, потому что доктору Дуке Ламберти никто не в силах помешать, но, с другой стороны, если доктор Дука Ламберти хоть пальцем тронет кого-нибудь из этих ребят, то его величество Карруа вышвырнет доктора Ламберти вон из полиции.

— Ну, перестань, — смутился брат. — Ничего особенного. Они подержанные. Просто мне не хотелось, чтобы ты выглядела как обитательница ночлежки.

Но Дука не тронул парня, только подошел к нему, взял со стола пустую бутылку, вылил себе на ладонь оставшиеся капли и поднес ладонь к его носу.

Вечером Фиона искупалась, а мать помогла ей вымыть голову. Пока она гладила юбку, блузку и жакет, Кейт пришивала к шляпке розы.

– Тогда понюхай вот это, потому что в комнате, наверное, запах уже не чувствуется, и скажи, пил ты в тот вечер анисовый ликер или нет.

Он провел ладонью по носу и губам парня; тот закашлялся и с трудом выдавил:

Девушка думала, что не уснет, но все же уснула. Проснувшись рано утром, она умылась, расчесала волосы и с помощью матери уложила их. Потом оделась, примерила шляпку, сняла ее и надела снова. Мать сказала, что если она не перестанет, то испортит прическу. Наконец Фиона собралась.

– Я не хотел пить... меня заставили... Они засунули мне бутылку в рот и сказали: пей!

— Падди, ты только посмотри на нее, — грустно сказала Кейт, прикрепив к лацкану жакета дочери взятую взаймы брошь. — Наша первенькая стала совсем взрослой. И красивой, как июньская роза.

– А кто тебя заставил?

Чарли, сидевший за столом и с волчьим аппетитом поглощавший завтрак, издал какой-то неразборчивый звук. Падди, застегивавший рубашку, посмотрел на дочь и улыбнулся.

– Не знаю. Все. Их же много было.

— Ага, красотка хоть куда. Вся в мать.

Двойная ложь, подумал Дука. Врет, что его заставили пить, но даже будь это и правдой, не мог он не запомнить, кто из приятелей заставлял его. Какие же они все-таки тупицы!

Фиона украдкой посмотрела в маленькое зеркало, стоявшее на каминной полке, и осталась довольна собой. Мать хорошо потрудилась над ее прической, а аккуратно выглаженный жакет выглядел нарядно.

– И ты ничего не видел из того, что твои приятели делали с вашей учительницей?

– Нет... почти ничего, – пробормотал парень, давясь кашлем (анисовый ликер попал ему в дыхательное горло).

Но долго восхищаться собой девушке не пришлось: раздался стук в дверь, и она побежала встречать Джо. При виде Фионы он широко открыл глаза и был вынужден поцеловать ее в щеку.

– Что значит «почти»? Что-то ты все же видел?

На этот раз естественного кашля у него уже не получилось.

— Потрясающе выглядишь, — прошептал он. — Как никогда в жизни.

– Да, синьор, я видел, как ее раздели, но мне стало страшно, и больше я не смотрел.

– Обычно в твоем возрасте не отводят глаз от голой женщины.

Фиона очень обрадовалась ему. После отъезда Джо прошло всего две недели, но они показались ей месяцами. Джо тоже изменился — лицо осунулось, а волосы стали длиннее. Девушка не могла дождаться возможности остаться с ним наедине, но сначала Джо должен был перекинуться парой слов с ее родителями. Он прошел на кухню, выпил чаю и рассказал всем о своей новой работе.

– Мне стало страшно, они засунули ей платок в рот, чтоб не кричала, и я не хотел на это смотреть.

Когда отец начал разглагольствовать о своем тред-юнионе, Фиона решила, что пора уходить. Они направились в сторону Коммершл-стрит, чтобы сесть на городской омнибус. Но в конце Монтегью-стрит Джо увлек девушку в переулок и крепко поцеловал.

– Но если ты видел, как ей засунули платок, значит, должен был запомнить, кто это делал.

— Господи, как я соскучился! — сказал он, слегка отстранившись и глядя ей в лицо. Не успела Фиона ответить, что тоже соскучилась, как Джо привлек ее к себе и поцеловал снова. Наконец взял ее за руку и пробормотал: — Пошли. Перестань меня соблазнять. Кончится тем, что мы пропустим омнибус.

– Я... – «Мальчик» Этторе Доменичи покраснел, весь покрылся испариной (иногда от страха бросает в жар) и наконец решился: – Да, я видел.

По дороге к остановке Джо рассказывал ей о Ковент-Гардене, шеф-поварах «Клариджа» и «Кафе Рояль», джентльменах из клубов Сент-Джеймса[14], вечно морщивших носы, рыночных носильщиках, таскавших корзины на голове, и крикливых торговках, зарабатывавших себе на жизнь лущением гороха и грецких орехов. Пришел омнибус, запряженный несколькими лошадьми. Джо помог Фионе сесть, заплатил за проезд, и они поднялись на второй этаж. Стоял погожий сентябрьский день, не слишком холодный, и сверху можно было видеть весь Лондон.

– Кто же?

Фиона, никогда не ездившая на омнибусе, затаила дыхание.

– Не знаю, я боюсь ошибиться, но, по-моему, это Фьорелло.

— А это не слишком дорого? — испуганно прошептала она. — Ты уверен, что можешь себе такое позволить? — Джо цыкнул на нее. Омнибус вез их к Сити, деловому центру города, и Джо показывал ей конторы известных купцов. Девушка, взволнованная невиданным зрелищем, крепко сжимала его руку. Ее внимание привлекло здание, которое было выше и наряднее других.

– Ты хочешь сказать, Фьорелло Грасси? Вот этот? – Дука достал из папки предварительных допросов протокол допроса Фьорелло Грасси с фотографией.

— Это контора Бертона, — ответил Джо. — Мне говорили, что на перестройку ушла уйма денег. Твой отец напрасно рассчитывает на то, что тред-юнион сумеет в ближайшее время выжать у этого сквалыги прибавку к жалованью.

– Да, синьор, он.

Теперь они шли от «Харродс» по Бромптон-роуд, и Фиона не могла отвести от Джо глаз. Он снова рассказывал о Питерсоне, но внезапно остановился, поняв, что Фиона смотрит на него, улыбается, но не слышит из его рассказа ни слова.

Минуты две Дука Ламберти молчал. Все присутствующие тоже молчали, хотя они и до этого не проронили ни звука. А он изо всех сил старался не поднимать глаз на парня, иначе ему бы не удалось погасить клокочущую внутри ярость.

— Что?

– И кто принес в класс бутылку анисового ликера, ты, разумеется, не знаешь? – спросил он наконец.

– Нет, не знаю.

Еще одна пауза, покороче. Дука вытащил из ящика лист бумаги, ручку, положил их перед подследственным и сказал:

— Ничего.

– Ладно, допрос окончен. Начинается письменный экзамен.

— Не морочь мне голову.

Парень посмотрел на него удивленно и даже попытался улыбнуться.

— Мне просто нравится смотреть на тебя, вот и все. Ты уезжал. А теперь вернулся, прежний и в то же время другой. С жаром рассказывающий о новых местах и новых людях.

– На этом листке ты мне нарисуешь то, что я скажу. – И сказал, что нарисовать, в самых неприкрытых выражениях.

— Перестань. Ты меня смущаешь. Если я чему-то и радуюсь, то радуюсь за нас. За наш магазин. Фи, я многому научился. Гораздо большему, чем мог бы научиться, оставшись с отцом. И платят неплохо. Помнишь нашу консервную банку?

Этторе Доменичи снова покраснел, но не от стыда, а от страха, который внушал ему голос Дуки.

— Ага. У меня тоже есть что в нее положить.

– Только не уверяй меня, что никогда этого не рисовал, – предупредил Дука его возражения.

— Подожди, скоро увидишь, сколько там.

Парень дрожащей рукой выполнил приказание.

— Сколько?

– Так, а теперь то же самое, только женского рода, – велел Дука. – Понял, или тебе сказать, как это называется?

— Увидишь.

Этторе Доменичи изобразил женские бедра и требуемый объект.

— Скажи!

– Молодец. Теперь я буду диктовать тебе фразы и отдельные слова, а ты знай себе пиши.

— Нет.

Он продиктовал первое слово, и не то чтобы Маскаранти, стенографист и двое полицейских вовсе не слышали подобных слов, но что-то в них содрогнулось от холодного, отчетливого тона, каким это слово было произнесено.

— Почему?

– Писать? – недоверчиво откликнулся парень.

— Потому что я должен чем-то заманить тебя ко мне, — лукаво улыбаясь, ответил Джо. — Заставить подняться в мою берлогу.

– Когда говорят пиши – значит, пиши. – Дука стукнул кулаком по столу.

— Чтобы познакомить со своим соседом? Как его, Гарри? — спросила Фиона, притворяясь, что не поняла его.

– Да, синьор. – Парень нацарапал слово.

— Он ушел на весь день.

– А теперь другое... – Дука выдал следующий термин.

— Серьезно? Надо же, какое совпадение!

Парень кивнул и написал.

— В самом деле.

– Хорошо, перейдем к предложениям. – Он наблюдал, как семнадцатилетний молокосос старательно выводит буквы. – Еще одно и под конец вот эти два слова.

— Если так, то зачем мне подниматься к тебе? — стараясь не рассмеяться, спросила девушка.

Лист был уже весь исписан похабными рисунками и словами.

— Затем, что там нужно убраться, а платить уборщице я не могу.

– Уведите его, – кивнул Дука на парня.

Этторе Доменичи удалился. Дука протянул листок Маскаранти.

— Кровопийца!

– Отдашь графологам. Эти слова и рисунки были на школьной доске. Экспертиза установит, кто из них нарисовал и написал их.

Фиона и Джо постояли у Гайд-парка и полюбовались на красивых леди и джентльменов, катавшихся верхом. Добравшись до Найтсбриджа, они бросили взгляд на Букингемский дворец (Фионе очень хотелось увидеть, где живет королева), а потом пошли по Пикадилли к Бонд-стрит.

– Слушаюсь, доктор. Кого следующего? Фьорелло Грасси?

Там они рассматривали витрины магазина придворного ювелира Гаррарда, серебряных и золотых дел мастеров Маппина и Уэбба и «Либерти», где покупали одежду все модники. Проходили мимо магазинов тканей, в витринах которых красовались отрезы шелка, атласа и бархата, и обувных магазинов, любуясь обувью из тончайшей кожи. Фиону восхищали цвета — красный, розовый, бледно-голубой. Раньше она видела обувь только черную и коричневую. Здесь были кружева, ленты, шелковые цветы для шляпок, тонкие носовые платки, кружевные перчатки и сумочки, расшитые бисером. Мыло и парфюмерия, книги, цветы из оранжерей, роскошные пирожные, печенье и конфеты в красивых коробках…

– Нет. Любого, только не Фьорелло Грасси.

Фиона мечтала приобрести какую-нибудь мелочь для родных и мучительно раздумывала, что выбрать. У нее был всего шиллинг. Ей хотелось купить матери красивый носовой платок, но тогда не хватило бы на подарки отцу, братьям и дяде Родди. А если подарить отцу коробочку сигар, то как быть с матерью? Принять решение помог Джо: нужно купить красивую банку сливочной помадки. Конфеты доставят удовольствие всем, кроме младшей сестры, но она еще мала и ничего не поймет, так что все в порядке.

– Слушаюсь, доктор. – Потом подобострастно спросил: – Может, я чуть приоткрою окно, а то этот запах?..

Они жадно рассматривали витрины и всё запоминали на будущее. Проходя мимо витрины дорогого овощного магазина, молодые люди замечали, что каждое яблоко в горке завернуто в синюю салфетку. Читали рекламные объявления на зданиях и омнибусах. Спорили, в какую коробку лучше класть конфеты — белую с розовой шелковой лентой или синюю с кремовой.

– Потерпишь! Окно откроем, когда закончим допрос.

А когда Фиона решила, что она уже видела все самое красивое в городе и больше никаких сюрпризов не будет, они оказались рядом с гастрономом «Фортнам и Мейсон».

Было почти четыре утра.

У открытой двери стоял швейцар в ливрее. Джо жестом предложил девушке войти.

4

— Что? Сюда? — не веря своим глазам, прошептала Фиона.

К шести он допросил еще четверых: шестнадцатилетнего сифилитика Сильвано Марчелли, у которого отец сидел в тюрьме, а мать умерла; потом некоего Паолино Бовато, сына алкоголика и сводни, отбывавшей срок. Допросил семнадцатилетнего сына честных славян Этторе Еллусича, у которого был только один порок – азартные игры, и он давно бы уже сидел в колонии, если б не вмешательство инспекторши по делам несовершеннолетних. И последним – четырнадцатилетнего Каролино Марасси, выходца из честнейшей семьи, но сироту, начавшего приворовывать, за что и схлопотал год исправительной колонии.

— Да. Входи же.

Никто из них в тот вечер в школе ничего не делал и ничего не видел. Всех их заставили выпить анисового ликера и присутствовать при убийстве. Насильно заставили. Они хотели убежать из класса, но дружки-преступники не пустили. Ни один, естественно, не знал, кто принес в класс бутылку анисового ликера. Всех Дука заставил исчеркать лист рисунками и непотребными словами. Все они, вдыхая пары ликера, чувствовали дурноту, а один под конец даже сблевал. Маскаранти распорядился, чтобы пол вымыли, но запах в кабинете теперь стоял поистине тошнотворный.

– Проветрим, а? – не выдержал стенографист.

— Джо, но здесь так шикарно…

Швейцар откашлялся.

Дука поднял с пола вторую бутылку и откупорил ее.

— Проходи, Фи. Ты загораживаешь дверь. — Джо слегка подтолкнул ее в спину.

– Три дня назад эти ребятишки налакались анисового ликера, крепостью почти в восемьдесят градусов. Они все еще находятся под действием алкоголя. – Он вылил всю бутылку на стул подследственного и на пол. – Поскольку закон запрещает мне вмазать каждому из них сапогом по морде, приходится прибегать к психологическим методам. Никто не сможет обвинить меня в плохом обращении с малолетними, к тому же анисовый ликер – сильный спиртовой очиститель, а детки нуждаются в хорошей чистке. От такого давления на психику кое у кого появятся рези в желудке, а кто-то, может быть, и расколется. Малютки уже четыре часа твердят мне, что ничего не делали, ничего не видели и ничего не знают. Поглядим, все ли они такие стойкие.

— Черт побери, это же дорогой магазин… — прошептала она, глядя на высокие сводчатые потолки, стеклянные витрины и мозаичный пол. — Что нам здесь делать?

– Понимаю, доктор, – сказал стенографист.

— Пить чай. Я угощаю. Это и есть мой сюрприз. Пошли.

– Кого теперь? – спросил Маскаранти.

– Ну, давай для разрядки Фьорелло Грасси, что ли.

Джо провел Фиону через всю роскошную кулинарию к чайной. Хозяйка усадила гостей в парчовые кресла у низкого столика, стоявшие друг напротив друга. Красота помещения и наряды сидевших в нем людей подействовали на Фиону так, что она и думать забыла о деньгах. Чайная стала для нее настоящим откровением. Она не представляла себе, что существует идеальный мир, в котором люди только и делают, что пьют чай и едят пирожные. Глаза девушки сияли; она осматривалась по сторонам, укладывая в память каждый образ так же тщательно, как другие укладывают драгоценности в шкатулку: зал, оформленный в бледно-розовых и зеленых тонах; белоснежные скатерти и настоящие розы на столах; красивых мужчин и модно одетых женщин. Негромкие звуки пианино, обрывки бесед, серебристый смех. Но лучше всех был Джо, сидевший в кресле напротив. Этот день — чудесный сон; ей хочется остаться здесь навсегда и не возвращаться в Уайтчепл, превратившийся без Джо в настоящую пустыню. Но зачем думать о плохом? Это только испортит все впечатление. Понедельник еще не наступил. Конец дня она проведет с ним. И завтрашний день тоже: он ведь переночует у родителей…

Подросток оказался очень маленьким; любвеобильные тетушки называли его «Бычок», поскольку, несмотря на рост, он был крепок и силен, да еще из-за слишком короткого носа ноздри казались широченными, и впрямь как у быка.

– Садись, – пригласил Дука.

Они вышли из «Фортнама» только в половине пятого, набив животы крошечными сандвичами, ячменными лепешками и пирожными. Приближался вечер, и воздух становился прохладным. Они немного прошлись, а потом сели на омнибус. Фиона положила голову на плечо возлюбленного и закрыла глаза. Вскоре они добрались до Ковент-Гардена; квартира Джо находилась всего в двух улицах от остановки. Он несколько секунд рылся в карманах, разыскивая ключ, а потом открыл дверь. Когда молодые люди прошли внутрь, Джо зажег керосиновые лампы и затопил печь. Пока помещение нагревалось, Фиона осматривала квартиру.

Парень подошел к стулу; на сиденье расплылась лужица анисового ликера, источавшая невыносимый запах.

– Тут мокро.

— Это все твое? — спросила она, закончив обход.

– Ничего, не растаешь, – сказал Дука, буравя его глазами.

Интонация убедила Бычка, и он с заметным отвращением сел.

— Ага. Мое и Гарри. У каждого своя кровать. Сначала я не мог к этому привыкнуть. Слишком удобно, слишком просторно. Никакого младшего брата, который брыкается всю ночь.

– И ноги вот сюда поставь, в эту лужу.

— И что, уборная здесь тоже есть? Прямо внутри?

Парень подчинился. Есть голоса, которым нельзя не подчиниться.

Джо засмеялся:

Дука удостоверился, что ботинки Фьорелло Грасси находятся точно посередине лужицы, разлитой под стулом, и начал негромко, но резко:

— Ага. Взгляни сама. Это настоящее чудо.

– Итак, тебя зовут Фьорелло Грасси, тебе шестнадцать лет, твои родители – честные люди, и районный инспектор по делам несовершеннолетних уверяет, что ты тоже честный парень. – Дука выдержал паузу. – Однако же три дня назад ты был в вечерней школе, где убили учительницу, вот посмотри... Дука протянул ему фотографию, и подросток захлопал глазами. – А ты, конечно же, ничего не видел. На первом допросе ты заявил, что ничего не видел, что тебя заставили выпить ликер, тот самый, на котором ты сейчас сидишь, и не выпустили из класса, чтоб ты на них не донес, поэтому тебе пришлось остаться там, пока все не разойдутся. Ты заявлял это?

Когда Фиона вернулась, Джо усадил ее перед печкой. Дверца была открыта настежь, внутри ярко горел огонь. Девушка подняла глаза и посмотрела на каминную полку. Там лежали разные мужские мелочи — бритвы, складной нож, фляжка для виски с монограммой «Г. И.» — и красивая шелковая сумочка.

Взгляд у шестнадцатилетнего подростка был не такой пройдошистый, как у других; он не ответил.

— Эта сумочка тоже принадлежит Гарри? — весело спросила Фиона.

– Я, кажется, задал тебе вопрос.

Тон, каким это было произнесено, и на сей раз оказал свое действие.

— Что? — переспросил Джо и проследил за ее взглядом. — Ах, это… Наверное, ее оставила Милли.

– Я ничего не видел, – прошептал подследственный. – Они даже меня избили за то, что я не хотел быть с ними заодно.

— Милли? Милли Питерсон?

– Так. Но твои приятели все показывают, что именно ты принес в класс бутылку ликера, напоил всех и заставил учинить оргию.

— Да, — ответил Джо и принялся орудовать кочергой.

Фьорелло Грасси опустил голову. На лбу его собрались морщины, и стало видно, что шестнадцать лет – это возраст только по метрике, а на самом деле он гораздо старше, потому что такие, как он, психологически очень рано стареют.

— И что здесь делает сумочка Милли? — злобно поинтересовалась Фиона.

– Я знал, что они все свалят на меня, – с горечью произнес Бычок, не поднимая головы. – Я так и знал.

— Ну… Милли приходит навещать Гарри…

Дука поднялся, почувствовав в словах парня неподдельную искренность. Ложь всегда звучит фальшиво, диссонирует, а его слова прозвучали очень гармонично, без единой ноты фальши. Дука подошел к нему, но не взял за плечи, как Карлетто Аттозо, а только провел рукой по жестким черным волосам, напоминавшим щетину.

— Как часто?

– Я хочу тебя спасти, – сказал он парню. – Ведь ты, как и остальные, рискуешь схлопотать лет десять исправительной колонии и тюрьмы, а потом еще лет на пять вышлют под надзор. Если скажешь мне правду, я тебе помогу.

— Не знаю! Она приходила в прошлое воскресенье. Несколько раз на неделе. И сегодня, наверное, придет тоже.

Парень все еще сидел с опущенной головой и, казалось, вовсе не слушал.

— Понятно.

– По твоим словам, ты был уверен, что все свалят на тебя – и бутылку, и последующее убийство... А почему ты был так уверен? – Пальцем Дука приподнял его подбородок.

— Что тебе понятно? — продолжая размешивать угли, спросил Джо.

– Потому... – пробормотал Фьорелло, поднимая на него повлажневшие глаза, – ...потому что я не такой, как все. – Две слезы выкатились из-под ресниц и побежали по щекам.

— Она приходит навещать не Гарри, а тебя.

– Что значит – не такой, как все? – Задавая этот вопрос, Дука уже понял. Ему следовало и раньше понять: внешность Бычка была обманчива, что-то в голосе, в руках, в выражении лица было слишком мягкое, безвольное.

— Ох, Фиона! — простонал он. — Ты опять за свое?

Парень громко разрыдался.

Девушка окаменела. Милли Питерсон приходит сюда каждый выходной! И на неделе тоже. Эта маленькая сучка видит Джо почти ежедневно, в то время как она, Фиона, провела в разлуке с любимым две недели!

– Я не такой, как все, и они этим пользуются, всегда все валят на меня, а я ничего не делал, меня заставили там сидеть... – Всхлипывания перемежались с рвотными позывами, потому что пары анисового ликера, обволакивающие его с головы до ног, не могли не вызывать тошноту.

— И что ты делаешь, когда она приходит?

– Иди сюда. – Дука взял парня за руку, подвел к окну и открыл его. – Дыши глубже, не бойся замерзнуть. – Он обернулся к охранникам. – Прошу вас, уберите здесь все и откройте дверь, чтобы проветрить. – Он снова ласково потрепал парня по жесткой щетине. – Ну, ну, не плачь, довольно, на-ка вот лучше покури.

— Не знаю. Ничего.

Фьорелло Грасси помотал головой.

Она подняла бровь.

– Нет, спасибо.

— Ну, мы разговариваем. Иногда гуляем. Фиона, не смотри на меня так! Милли — очень славная, общительная девушка. Я подыхаю от одиночества. А несколько часов, проведенных вместе с Гарри и Милли, позволяют мне отвлечься, ясно? Гарри — отличный парень, а Милли — его кузина. Она приходит к нему. Так что возьми себя в руки и не порть нам день.

Выглянув из окна в туманную ночь, Дука увидел, что два ближайших фонаря потухли; какое-то время туман разливался в воздухе чернильным пятном, но потом вдруг вспыхнул нежно-розовым светом: это начинался новый день, и черноту то и дело пронизывали вот такие розовые сполохи.

— Почему ты не сказал мне, что она все время тут вертится? — с укоризной спросила Фиона.

– Кофе хочешь? – Он положил руку на вздрагивающее плечо парня.

— Потому что знал, что ты опять начнешь делать из мухи слона. Я возил в город не Милли. И сейчас сижу тоже не с Милли, верно?

– Да, спасибо.

— Верно, — признала она. Фиона понимала, что опять ведет себя глупо, давая волю ревности. Осуждать Джо не за что, потому что Милли приходит сюда сама. Просто он не понимает, что ради него эта дрянь продаст душу дьяволу. Впрочем, затевать ссору не следует. Во всяком случае, не сегодня; сегодняшний день слишком хорош, чтобы его портить. Она промолчит. Но не собирается закрывать таза на происки Милли. Сумочка выдала эту чертовку с головой. Она продолжает преследовать Джо.

Полицейский принес кофе, и он жадно его выпил, чтобы хоть немного унять резь в желудке. Потом сказал, передергиваясь:

Несколько минут они сидели молча и смотрели на огонь — Фиона в кресле, Джо на полу рядом. В знак примирения девушка погладила его по волосам. Джо прислонился к ее ногам и закрыл глаза.

– Мне холодно.

— Ну что, понравилось тебе в городе? — спросил он.

Дука закрыл окно; он и сам замерз.

– Пошли погреемся.

— Понравилось? Это был лучший день в моей жизни! Настоящий сон. Я еще не все успела переварить. Хочется побыстрее рассказать маме. Это Лондон, мой родной город, и в то же время совсем другой мир. «Харродс», магазины, чай у «Фортнама»… Не успеваешь перевести дух, как происходит что-то еще. Столько сюрпризов!

Он повел его в угол комнаты, где стоял большой, допотопный, но мощный калорифер, и заставил парня облокотиться на него грудью, сам же только положил руки. Бычок больше не плакал; какое-то время плечи его еще ходили ходуном, но вскоре он застыл, прилипнув к жаркому калориферу.

— Есть еще один, — поднявшись на ноги, сказал Джо.

– Расскажи мне, Фьорелло, – попросил он очень тихо, – что произошло в тот вечер.

Фиона следила за тем, как он пересек комнату, подошел к кровати, поднял матрас и достал старую банку из-под какао.

Парень затряс склоненной головой, вдыхая тепло, и произнес то, что не было чистосердечным признанием, а было чем-то большим.

— Наша банка! — воскликнула она, выпрямившись в кресле. — Дай посмотреть! Сколько там сейчас? Вот, держи мой шиллинг!

– Я не доносчик.

Джо снова сел на пол, расправил юбку Фионы и высыпал ей на колени содержимое банки. Увидев, что девушка начала торопливо считать монеты, он улыбнулся.

— Ты похожа на жадную белку, перебирающую свои орехи…

5

— Не мешай, Джо! Двенадцать фунтов двенадцать шиллингов, четыре пенса… двенадцать и пятнадцать… двенадцать и восемнадцать… девятнадцать… — бормотала она. А потом с удивлением подняла глаза.

Маскаранти, стенографист и охранники, уже больше четырех часов пребывавшие в оцепенелом молчании, даже вздрогнули от этих слов: «Я не доносчик».

— Тринадцать фунтов?

Дука вновь погладил его по волосам.

— Считай дальше. Это еще не все.

– Что ж, достойно, – признал он. – Предавать товарищей нехорошо, даже если это плохие товарищи. Но тогда смирись и будь с ними, с плохими товарищами, и пусть они тебя бьют, издеваются над тобой. Тогда ты должен исключить себя из числа хороших людей, таких, как твоя учительница, более того – позволить, чтобы их убивали, как убили ее, твою учительницу, ведь для тебя главное – не прослыть4 доносчиком. И если в один прекрасный день убьют твою сестру или мать, ты все равно промолчишь, потому что ты – не доносчик. А твоя учительница была тебе как мать, как сестра, она хотела тебя выучить, сделать человеком – не за ту жалкую зарплату, что получала, а из любви к тебе, ко всем вам, которые замучили ее до смерти. Впрочем, тебе на это наплевать, важно, чтобы убийцы не считали тебя доносчиком.

— Тринадцать и шесть… четырнадцать и десять… четырнадцать и пятнадцать… Боже мой! Здесь почти пятнадцать фунтов! — воскликнула она. — Откуда это? Когда ты уехал, у нас было всего двенадцать и шесть!

Фьорелло снова заплакал, опустив голову на калорифер.

— Фиона, Питерсон платит мне шестнадцать шиллингов в неделю. Столько же, сколько собственному племяннику, — сказал Джо. — А если мне доверяют доставить что-нибудь в отель или ресторан, я получаю чаевые. Жилье бесплатное. Я немного трачу на еду, бумагу и время от времени на пинту пива. А все остальное идет в банку.

– Что толку слезы лить, Фьорелло? – сказал Дука, отходя от него и меряя шагами узкое пространство кабинета. – Я верю, что ты в тот вечер ничего не делал, что тебя заставили и пить, и смотреть, верю, что тебя били, когда ты отказывался. Ты в тот вечер действительно ничего не совершил. Зато сейчас, в эту минуту, ты совершаешь преступление, потому что знаешь правду, но скрываешь ее и таким образом выгораживаешь убийц своей учительницы. Поэтому настоящий убийца – именно ты, хотя и не убивал, ты убийца только потому, что защищаешь тех, кто убил.

— Джо, это намного больше того, на что мы надеялись… ты скопил так много… может быть, мы сумеем открыть магазин быстрее, чем планировали. — задыхаясь, сказала Фиона. — Ты говорил про год, но с такой скоростью… — затараторила девушка. Мысль о собственном магазине помешала ей заметить, что Джо вынул из внутреннего кармашка брюк кусочек ткани, взял ее левую руку и надел на безымянный палец тонкое золотое колечко.

Парень перестал плакать, но и не произнес ни слова. Из окна теперь уже вовсю сочилось розовое сияние, затмевая свет лампы.

— Еще один маленький сюрприз. На этот раз последний, — нежно сказал он.

Фиона посмотрела на кольцо и ахнула.

– Послушай, Фьорелло... – Дука снова остановился возле парня, стоявшего в обнимку с калорифером, – я не настаиваю, чтобы ты сразу все мне рассказал. Подумай и реши, с кем ты – с убийцами или с теми, кого они убивают. Для такого выбора нужно время, и я тебе его даю. Но одно обещаю твердо: силой я не заставлю тебя сделаться доносчиком, не стану бить, угрожать, как это делают твои дружки. Будешь говорить – хорошо, не будешь – дело твое, поступай, как тебе подсказывает твоя совесть.

Парень вновь затрясся от судорожных рыданий, вновь вызванных словами Дуки и его мягким голосом; он поднял от калорифера заплаканное лицо, посмотрел на Дуку и повторил:

— Это мне? — прошептала она.

– Я не доносчик.

— Нет. Твоей маме.

– Хорошо, я же говорю, делай, как сочтешь нужным. Иди поспи, ты устал, а на случай, если вдруг захочешь со мной поговорить, я накажу охранникам, чтобы немедленно мне доложили.

— Ох, Джо! — Она обвила руками его шею и поцеловала. — Боже мой, какое красивое! У меня никогда не было вещи красивее. А что за камень?

– Я не доносчик! – всхлипывал парень.

— Сапфир. В тон твоим глазам. Помнишь тот синий камень, который мы нашли на реке? Я обещал тебе подарить кое-что получше и сдержал слово. Конечно, оно подержанное, но в один прекрасный день ты получишь новенькое. От лучшего ювелира, с камнем величиной с шиллинг.

Но Дука его даже не слушал.

— Оно никогда не понравится мне больше, чем это. — Колечко было совсем тоненькое, сапфир крошечный — словом, дешевка. Но при его виде у Фионы захватило дух.

– Вот возьми. – Он протянул ему две пачки сигарет и спички. – Я знаю, ты хороший парень и родные у тебя хорошие, переживают за тебя. Когда будешь делать выбор, о них тоже подумай.

Джо молча взял ее руку и стал изучать кольцо, поворачивая его из стороны в сторону. Спустя минуту он откашлялся.

Сотрясаясь всем телом, мальчик (он в самом деле был мальчик, ребенок, несмотря на внешность племенного бычка) взял сигареты и вышел в сопровождении конвоя.

— Насчет сбережений ты права. Теперь я получаю больше, и они вырастут быстрее. Похоже, мы откроем магазин раньше, чем рассчитывали. Поэтому… — подняв глаза, продолжил он, — я хочу, чтобы мы стали женихом и невестой. Официально.

Маскаранти встал со стула, подошел к окну.

Фиона широко улыбнулась:

– Солнце, – сказал он.

— Официально? Значит, я должна сказать об этом па? Чтобы все было по правилам?

И вправду все окно будто вспыхнуло, туман окрасился дымчато-розовым цветом, перед которым настольная лампа совсем побледнела.

— Да, по правилам, — улыбнувшись ее реакции, ответил Джо. — Конечно, если ты согласна, глупышка.

– Вызови мне еще одного, – сказал Дука, бросая взгляд на список, а не на солнце, рвавшееся в окно. – Федерико Делль\'Анджелетто.

— И заявить, что у других моих ухажеров нет никаких шансов?

Этот Федерико не добавил ничего нового к предыдущим показаниям: он не видел, кто принес в школу бутылку и кто первым набросился на учительницу, из класса его не выпустили и насильно напоили, так что он отключился и уснул.

— О да, — подняв глаза к небу, ответил Джо. — Ты разобьешь им сердце.

– Так-таки и уснул? – едва слышно спросил Дука.

— Ты все придумал заранее, верно? — спросила Фиона, не в силах оторваться от кольца. — Весь день знал это, а я ни о чем не догадывалась.

Нет предела человеческой наглости. Этот тип без зазрения совести уверяет, что спал, пока десять его приятелей забивали учительницу, как скотину.

Джо кивнул, довольный собой.

– Ага, – подтвердил Федерико Делль\'Анджелетто. – Я как выпью, меня сразу в сон клонит.

— А я еще ничего не решила, — поддразнила его Фиона. Пусть не думает, что полностью одержал над ней верх. — Зачем тебе нужно, чтобы нас считали женихом и невестой?

– Понятно, – сказал Дука. – Ну тогда иди досыпай к себе в камеру.

— Как это зачем?

Допрос одиннадцатого подследственного, Микеле Кастелло, семнадцати лет, два из коих он провел в исправительной колонии, тоже оказался безрезультатным: ничего не знаю, ничего не видел. Приятели заставили его выпить и не выпустили из класса, а кто его заставлял, никак не может вспомнить – очень уж перепугался.

— Ну… почему?

– Ну, не можешь, так не можешь, – мирно заметил Дука, делая знак охранникам увести его. – Посидишь десяток лет за решеткой, даст Бог, память и прояснится.

— Потому что мне тебя жалко. Таким простушкам, как ты, лучшего мужа все равно не найти.

Было почти восемь. Стенографист от усталости падал со скамьи. Маскаранти держался молодцом, но явно из последних сил.

— Нет, Джо.

Дука повернулся к стенографисту.

— Нет?

– Увидимся днем. Принесешь мне протоколы на подпись.

– Хорошо, доктор.

— Нет. Это потому что…

– Я через часок зайду, – сказал Маскаранти.

– Нет, пойди выспись хорошенько, хотя бы до двух, – возразил Дука.

— Потому что твой отец заплатил мне.

Он дождался, пока они уйдут, и позвонил домой.