— Ее звали Реститута.

На мгновение образ жены Филоса повисает между ними, точно тень, скользнувшая в воздухе.

— После того как Теренций потерял ко мне интерес, стало чуть ли не хуже, чем когда приходилось терпеть его издевательства. Я совершенно не чувствовал собственное «я». Я ненавидел того, кем он меня сделал; он как будто уничтожил меня. А Реститута была так добра, я даже описать не могу, насколько она была добра.

— Как ты ко мне, — говорит Амара, которая в этот миг осознаёт, что, возможно, Филос не всегда был таким деликатным, а научился этому благодаря любви другой женщины.

— Женившись на рабыне своих хозяев, ты всегда знаешь, что вас могут разлучить, но надеешься, что этого не произойдет. Я даже не знаю, почему они решили ее продать. Когда я узнал об этом, мы оба были убиты горем; я пообещал, что пойду к Теренцию и смогу убедить его.

Филос замолкает, и Амара чувствует, что у нее перехватывает дыхание, она понимает, в каком отчаянии были Филос и Реститута.

— Я молил его. Я плакал. Я стоял на коленях. А когда он отказал мне… — Филос не заканчивает фразу. — Я даже не помню, что было потом. Я знаю, что ломал вещи, орал и бесновался. Что бы я ни сделал, порка была недостаточным наказанием. Но не клеймо было страшнее всего. Нам не позволили попрощаться. Я никогда ее больше не видел.

Амара хватает его за руку, не находя слов утешения. Она и представить не могла, что за этой меткой скрывается так много боли.

— Нам удалось обменяться несколькими записками после того, как ее продали. Через рабов-посредников, полагаясь на привратников и хорошую память, все это было очень медленно. А потом, два года назад, я узнал, что она умерла во время родов.

Он прерывается и отворачивается.

— Надеюсь, она понесла от человека, который ее любил.

— Филос, мне очень жаль, — говорит Амара и заключает его в объятия. Довольно долго они просто молча обнимают друг друга.

— Я не такой добрый человек, как ты думаешь, — произносит он наконец все еще ломким голосом. — Когда Руфус сказал мне, что я буду экономом в доме его конкубины, девочки, которую я провожал из борделя, я хотел соблазнить тебя, чтобы позлить его. Но потом, когда ты пришла сюда, я влюбился в тебя.

— Мне в вину можно поставить кое-что похуже, чем мысли о том, чтобы соблазнить кого-нибудь из мести, — говорит Амара, тронутая тем, что Филос испытывает чувство вины за поступок, которого не совершал. — Поверь мне.

Она откидывается на постель и увлекает его за собой, чтобы им было проще обнимать друг друга. Они соприкасаются лбами, и Амара чувствует его ладонь на своем затылке.

— Пожалуйста, прости, что я только сейчас рассказал тебе о Реституте. Но теперь, когда я это сделал, может быть, ты сможешь рассказать мне о Феликсе?

— Я уже все рассказала тебе.

— Я имею в виду не то, что было сегодня.

Думать о Феликсе тяжело, и Амара знает, что будет еще хуже, если Филос попытается докопаться до тех частей ее души, которых она так сильно стыдится.

— Я не понимаю, о чем ты.

— Однажды ты сказала мне, что не любишь его, но я всегда чувствовал, что это неправда. — Филос не разжимает объятий, когда она пытается отстраниться. — Прошу тебя, любовь моя, я не ревную. Я просто хочу понять.

Мысленным взором Амара видит Феликса на невольничьем рынке в Путеолах. Как он стоит, слегка в стороне от толпы, в лучах полуденного солнца. Самый красивый мужчина из всех, кого она когда-либо видела. А когда он подошел ближе, когда улыбнулся ей и Дидоне, она обрадовалась. Потому что была так наивна, что думала, будто он будет добр к ним.

— Я не хочу думать о нем, — говорит Амара ломким голосом. — Не заставляй меня.

— Ничего страшного, если ты любишь его. Это не твоя вина. Ты это знаешь, правда?

— Разве ты был настолько глуп, чтобы любить Теренция? После всего, что он с тобой сделал?

— Нет, Теренция нет. Но я очень любил своего первого хозяина. Много лет я желал, чтобы он обратил на меня внимание, хотел произвести на него впечатление, значить для него столько же, сколько он значил для меня. Это обычное дело. Я не хочу, чтобы ты чувствовала себя виноватой из-за этого.

— Как я могу не чувствовать себя виноватой? Я ненавижу Феликса всей душой. Тысячу раз я желала ему смерти, и все-таки, когда я думала, что он действительно может умереть, когда Балбус пошел на него с ножом, я молилась, чтобы Феликс уклонился. — Амара какое-то время молчит, чтобы овладеть собой и не заплакать. — А потом нож вонзился в Дидону.

Она даже как будто ждет, что Филос отпустит ее, почувствует то отвращение, которое испытывает она сама, но он продолжает обнимать ее.

— Только то, что ты хотела, чтобы Феликс выжил, не значит, что ты желала Дидоне смерти. В том, что произошло, не было твоей вины.

— Может быть, — говорит Амара, и это слово, сказанное вслух, как будто снимает груз с ее плеч. — Может быть, не было. Но в том, что случилось сегодня, виновата я.

— Ты винишь меня в том, что случилось с Реститутой? — Амара качает головой. — Тогда почему я должен осуждать тебя за то, что ты сделала? Ты не каменная статуя. Я только жалею, что не спросил тебя о Феликсе раньше. Мне стоило понимать, что одному человеку тяжело нести такое бремя.

— Не уверена, что от этого был бы какой-то толк, — отвечает Амара, стараясь, чтобы голос звучал не совсем подавленно. — Я бы все равно тебя не послушала.

Филос улыбается:

— Это правда. Но я надеюсь, что сейчас ты меня слушаешь. Мы в самом деле должны выплатить ему всю сумму, до последнего сестерция. Ты не можешь занять у Друзиллы, теперь, когда у нее новый мужчина?

— Три тысячи сестерциев — это все равно слишком большая сумма, чтобы просить взаймы!

— И все-таки я думаю, что тебе придется это сделать. Лучше огорчить Друзиллу, чем постоянно ходить к Феликсу.

Амара вздыхает, зная, что он прав. Филос целует ее, и его губы замирают у самого ее рта.

— Но это оставим на завтра. Сейчас я оставлю тебя отдыхать.

— Я еще не устала, — говорит Амара, прижимаясь к нему, не желая, чтобы он уходил. — Если только ты устал…

В ответ Филос прижимается к ней еще сильнее, так что они оказываются вплотную друг к другу, и Амара больше не чувствует ничего, кроме тепла его тела.

Глава 34

Да здравствует прибыль! Мозаика в доме в Помпеях
Это одна из самых роскошных вилл в Помпеях, в которых ей доводилось бывать. Амара проходит в гигантскую арку, Филос идет рядом, под их ногами раскинулся мозаичный осьминог. Между его щупалец вписан девиз: «Прибыль есть счастье». Амплий определенно не пытается скрыть, каким богам поклоняются в этом доме. Привратник, приветствующий их обоих, одет в алую тунику, а его сандалии так хорошо промаслены, что блестят.

— Мой господин ожидает вас? — По его лицу очевидно, что он в этом сомневается.

— Мы пришли к Друзилле, — отвечает Амара. — Иосиф, ее эконом, сказал мне, что она принимает посетителей здесь. Я Амара, конкубина Плацидуса Руфуса.

Имя патрона прибавляет ей веса, хоть привратнику и не удается сделать вид, будто он рад нежданным гостям. Он зовет девочку-рабыню, которая, как и он, одета в алую одежду.

— Ваш мальчик может подождать здесь, со мной. Девочка проводит вас к Друзилле.

Амара оставляет Филоса с неприветливым привратником — ей неприятно, что ее любовника оскорбительно назвали «мальчиком», когда он как минимум на десять лет ее старше, — и вслед за служанкой проходит в огромный атриум. Красные стены создают оптическую иллюзию: великолепный городской пейзаж, который, как подозревает Амара, списан с Рима. Крохотные капли воды попадают ей на кожу, когда она проходит мимо бьющего в центре помещения фонтана: мраморный дельфин выпускает струю воды высоко вверх, которая потом шумным водопадом обрушивается в бассейн.

Сад полон роз, они толстыми лентами привязаны к шпалерам и раскинулись у обширного пруда с рыбками, тяжелый запах бутонов смешивается с запахом моря. Друзилла расположилась в тенистом алькове и, к умилению Амары, занята шитьем. Еще одна служанка — Амара прежде ее не видела — сидит рядом с ней.

— Амара! — Друзилла в радостном удивлении поднимается с места. — Как это чудесно — видеть тебя здесь!

— Какой красивый сад, — говорит Амара, садясь рядом с подругой на широкую мраморную скамью. Друзилла осторожно откладывает в сторону тунику, с которой работала, и разглаживает, чтобы не осталось складок.

— Это для Амплия? — спрашивает Амара, которую забавляет такое семейное занятие.

— Ему нравится, когда вокруг него хлопочут. А мне приятно заботиться о нем.

Кажется, Друзилла восхищается им вполне искренне, хотя, с другой стороны, она всегда была замечательной актрисой, и Амара понимает, что служанка, которая явно принадлежит упомянутому мужчине, находится рядом и все слышит. Друзилла замечает, куда направлен взгляд Амары.

— Принеси нам чего-нибудь прохладительного, — говорит Друзилла служанке. — А когда вернешься, пожалуйста, подожди вон там, у фонтана, пока я не позову.

— Это чудное место! — восклицает Амара, как только девушка уходит.

— А я тебе говорила. — Друзилла явно довольна собой.

— А что это за туника? Я даже не знала, что ты умеешь шить!

— Разумеется, я умею шить, — резко отвечает Друзилла. — Ему нравится носить вещи, которые шью я; как он говорит, это символ того, что я всегда в его сердце.

— Он тебе нравится! — За все время их знакомства Амара ни разу не слышала, чтобы Друзилла с нежностью повторяла ласковые слова патрона.

Друзилла поджимает губы.

— А почему должно быть иначе? Кому не понравится, когда с него сдувают пылинки? — понизив голос, она продолжает: — Это лучше, чем быть с таким мужчиной, как Квинт, который только берет, берет и из-за которого чувствуешь себя шлюхой каждый раз, когда принимаешь подарок.

— Я рада слышать, что Амплий хорошо с тобой обращается.

— Более того, он добр к Примусу, — шепчет Друзилла. — Он провел его по всем складам в порту и играл с ним. Никто из прежних не интересовался моим мальчиком, он им только мешал. Амплий даже рассказывает ему сказки. Примус его обожает.

Амара так привыкла видеть лицо, которое Друзилла показывает обществу, — непроницаемый сияющий фасад, обращенный к миру, — что сейчас ей даже не верится, что Друзилла может быть такой хрупкой. С другой стороны, вполне логично, что путь к сердцу Друзиллы лежал не через любовные утехи, лесть или даже богатство, а через любовь к ее ребенку.

— Кажется, он хороший человек, — говорит Амара.

— Не более, чем любой другой. — Друзилла откидывает голову назад, явно не желая показаться чересчур сентиментальной. — Как Руфус? Надеюсь, он намерен провести с тобой часть Неморалий.

— Я проведу это время с Юлией, — отвечает Амара. — Руфус говорит, что во время фестиваля должен быть с родителями.

— Со своими родителями? — Друзилла вскидывает брови.

— Я так поняла, — говорит Амара.

Какое-то время Друзилла молчит. Служанка вернулась с нагруженным подносом и теперь стоит в противоположном конце сада, но Друзилла не зовет ее.

— Ты больше не думала о том, что мы обсуждали?

— Да, и перестала.

— Совсем перестала?

— Совсем. Уже много недель как.

Женщины смотрят друг на друга, обе понимают, что за этим может последовать. Это такой необычный момент близости между ними, что Амаре противна даже мысль портить его просьбой о деньгах, но ей необходимо получить эту ссуду.

— Друзилла. — Она берет подругу за руку. — Я должна кое-что попросить у тебя, и я надеюсь, что ты сможешь меня простить. Я не просто так пришла сюда.

Друзилла настораживается:

— В чем дело?

— Я все еще должна Феликсу за Викторию, и я не могу остаться беззащитной перед ним в случае, если Руфус меня бросит. Я прошу слишком много, и я это знаю, но, пожалуйста, как друг, я молю тебя одолжить мне денег. Я клянусь, что все верну, с какими угодно процентами, и откажусь от любых притязаний на Фебу и Лаису.

— Сколько?

— Три тысячи сестерциев.

Друзилла резко вдыхает через нос:

— Как ты предполагаешь выплатить подобную сумму, если Руфус тебя бросит?

Это грубый вопрос, но иного Амара и не ожидала.

— Я не совсем одинока, у меня есть друзья, — говорит она. — Адмирал все еще питает ко мне некоторую благосклонность, как к своей вольноотпущенной, а Юлия открыла мне кое-какие возможности.

Море так близко, что сейчас, в наступившей тишине, Амара слышит шум, который доносится из порта, скрежет груза, который снимают с корабля, и крики чаек. Друзилла заставляет ее ждать, и за это Амара чуть-чуть, но злится на подругу.

— Я одолжу тебе эти деньги, — говорит Друзилла, и Амара с облегчением разжимает руки. — Без процентов. Но пока ты их не выплатишь, больше не проси у меня никаких одолжений. И я должна предупредить тебя, что если Руфус тебя бросит, то я не смогу допустить, чтобы ты жила в моем доме.

Она видит, как осунулось лицо Амары, и смягчает голос:

— Прости, я не хотела говорить тебе, пока у тебя все неясно с твоим патроном, но Амплий попросил меня выйти за него замуж. Я собираюсь сдать дом в городе и жить здесь.

— Ты более чем великодушна. Правда, я не могу передать словами, как я тебе благодарна. — Амара кладет обе руки на сердце — общепринятый жест искренности. — И прими поздравления со свадьбой — это замечательная новость.

— Мы оба не хотим устраивать шумихи вокруг этого, — говорит Друзилла, заметно смутившись. — На юную девственницу я не похожа, а Амплию, как вольноотпущенному, нечего надеяться на брак с какой-нибудь знатной свободной женщиной. Его жена умерла два года назад, и ему одиноко. А что до меня, что ж, ты знаешь, какой непредсказуемой порой бывает жизнь. Нас обоих устраивает этот брак.

Друзилла жестом подзывает служанку, дав Амаре понять, что на этом аудиенция закончена.

— Сегодня же отправь Филоса с контрактом к Иосифу. Я проверю, чтобы он получил деньги.

* * *

К тому времени, когда Амара возвращается в атриум, привратник выглядит более довольным. Он стоит, выпятив грудь, и рассказывает какой-то анекдот Филосу, который вежливо слушает: очевидно, он усердно постарался, чтобы завоевать расположение собеседника. Гордость, которую у Амары всегда вызывало умение Филоса скрывать свои чувства, как будто сникла после того, как она узнала, что Друзилле удалось окрутить человека, которому принадлежит половина порта, в то время как ее мужчина не распоряжается даже надетой на нем туникой. Амара отметает эту мысль, устыдившись, когда Филос с улыбкой поворачивается к ней.

— Твоя госпожа здесь, — говорит привратник, видимо, оскорбленный тем, что его прервали.

— Ты прав, — с поклоном отвечает Филос. — Спасибо тебе за твое гостеприимство.

Привратник кивает, довольный, что Филос обращается к нему так, словно в этот дом могут прийти за аудиенцией к нему, а не к его хозяину или будущей хозяйке.

— Она сказала да, — шепчет Амара, как только они выходят на улицу.

— Ну и отлично, — облегченно выдыхает Филос.

Какое-то время оба просто стоят на месте, глядя на кипящую вокруг портовую жизнь.

— Я не хочу возвращаться прямо сейчас. Как думаешь, мы можем прогуляться вдоль берега? — спрашивает Амара. — Или это будет выглядеть подозрительно?

— Если нас кто-нибудь увидит, я скажу Руфусу, что тебе захотелось подышать свежим воздухом, — отвечает Филос. — Это не будет выглядеть так, словно я отпустил тебя бродить одну, саму по себе.

Они огибают огромную виллу Амплия и направляются к протянувшейся вдоль берега колоннаде. У стены гавани на волнах подпрыгивают небольшие рыбацкие лодки, рыбаки вытягивают сети на каменный берег. Амара отскакивает в сторону, чтобы ее не забрызгало, когда рыба выпрыгнула и стала извиваться у ее ног. Синий простор залива тянется вдаль, далеко за пределы гавани, где шумно толкутся лодки, и раскидывается вширь, насколько хватает глаз. Расстояние между ней и Филосом, пока они прогуливаются, ощущается примерно таким же. Амара мысленно спрашивает себя: думает ли он сейчас о Реституте? Стала ли потеря жены для него такой же непрекращающейся болью, как смерть Дидоны — для нее?

— Как долго ты хочешь гулять? — спрашивает он.

— Может, нам просто стоит идти вперед и никогда не останавливаться, — шутит она, но тут же понимает по его лицу, что огорчила его, а не развеселила. Они подходят к колоннаде, здесь менее людно. Амара вспоминает, как сидела здесь с Викторией и остальными, свесив ноги вниз. Им с Филосом даже и думать не стоит о чем-то настолько беспечном.

— Сегодня к полудню, когда ты закончишь с контрактом, у Иосифа уже будут для тебя деньги. Руфус не говорил тебе оставить меня на время Неморалий? Друзилла считает странным, что он собрался провести фестиваль с родителями.

— Это не так. Вернее, не только с родителями.

— Думаешь, у него есть еще одна любовница? — Амаре становится страшно при этих словах, и она готова посмеяться над собой из-за этого, теперь, когда ей так мало есть дела до Руфуса.

Филос останавливается, чтобы они могли постоять рядом, глядя на воду.

— Теперь я редко вижу его. В его доме я занимаюсь делами, а не его личной жизнью. Но я не думаю, что это любовница. Я думаю, что его родня хочет, чтобы он женился. Так слышал Виталио.

Амара кладет руку на колонну, ей необходимо опереться на что-то твердое. Пальцы скользят по теплому, нагретому солнцем мрамору.

— Прости. Не было подходящего времени, чтобы сказать тебе. Но это еще одна причина, по которой я просил тебя занять денег у Друзиллы.

— Он не захочет и дальше арендовать дом, где живет его конкубина, так?

— Не думаю.

— Я поговорю с Юлией, я знаю, что у нее есть свободное жилье. С Викторией и девушками там может быть тесновато, но мы справимся. Руфус должен мне кое-что; он выставит себя в дурном свете, если, будучи патроном, просто вышвырнет меня на улицу, а если я обращусь за помощью к Юлию, то ему будет еще труднее. Вот все, о чем я попрошу его: передать аренду Юлии и позволить мне оставить тебя. Он ведь не сможет мне в этом отказать?

Амара смотрит на Филоса, но он не отводит глаз от воды, рябь от волн отражается на его лице.

— Надеюсь, что нет, — отвечает он.

Глава 35

Видит она, как спешишь ты меж факелов благоговейно В рощу, и Тривии ты светочи эти несешь[15]. Секст Проперций, Элегии
Сад полнится смехом. Все женщины дома собрались вместе, даже Марта, они моют друг другу волосы и плещутся. Виктория опрокидывает кружку над головой Амары, вода просто ледяная, так что пробирает дрожь, но полуденное солнце печет с такой силой, что вода высыхает почти сразу же, как только попадает на кожу.

Амара берет другую кружку и выливает ее на Британнику, которая трясет волосами, точно собака, разбрызгивая повсюду воду, так что Феба визжит. Марта вскрикивает и бросается в сторону, когда Виктория пытается облить и ее. Амара понимает, что это первый раз, когда она видит улыбку своей служанки.

— Осторожнее! — смеется Амара, когда Марта чуть не топчет бережно посаженные травы в безуспешной попытке уклониться от воды. Виктория выливает остатки на клумбу, а Марта плюхается на горячую каменную дорожку и вытягивает ноги. Неморалии — фестиваль богини Дианы для женщин и рабов, и сегодня им только и остается, что мыть волосы и украшать себя цветочными гирляндами, чтобы вечером с факелами направиться вместе с остальной процессией к реке Сарно. Филоса и Ювентуса выгнали в атриум, где оба прохлаждаются за игрой в нарды, причем иногда их смех слышен даже в саду. Амара разрешает и себе расслабиться в атмосфере праздника. Она говорит себе, что о Феликсе и Руфусе будет беспокоиться по окончании фестиваля.

Виктория сидит на краю фонтана и водит рукой в воде.

— Я знаю, чего попрошу у Дианы сегодня вечером, — говорит она.

— Чтобы Крескенту даровали бесконечные победы? — шутит Амара. Виктория поджимает губы, но не отвечает.

— У Артемиды нельзя просить даров в любви, — говорит Лаиса, взлохмачивая волосы, чтобы они быстрее сохли. — Пусть она многоликая, но это все равно богиня-девственница.

— Значит, ты не будешь просить помощи, чтобы завладеть сердцем Ювентуса? — спрашивает Виктория.

Лаиса закатывает глаза:

— Один раз я сказала, что он не урод, и ты больше никогда не позволишь мне об этом забыть.

— Не думаю, что Ювентус будет желанной добычей для охотницы, — говорит Амара, вспоминая, каким плотоядным взглядом он провожает их всех. — Он не слишком-то хорошо изображает недотрогу.

Все смеются, и Амаре становится немного неловко, она надеется, что привратник не услышит их насмешек.

— Но уж лучше он, чем Филос, — говорит Виктория, поежившись. — Ты можешь вообразить, как бы Филос дрался с кем-нибудь?

На этот раз смеха меньше. Амара наклоняет голову, чтобы волосы упали на лицо, и проводит пальцами по локонам. Тело Филоса для нее такое родное и знакомое, а за время их связи он стал намного увереннее и уже не стесняется своего шрама. Ей неприятно слышать, как его унижают.

— Зато у Филоса очень приятное лицо, — замечает Феба.

— Приятное лицо? — хихикнув, повторяет Виктория. — Не хочешь ли ты сказать, что он тебе нравится?

Смущенный румянец на щеках Фебы говорит сам за себя.

— Я не это имела в виду, — возражает она, оглядываясь на остальных за поддержкой. — Если ты видишь, что мужчина красивый, это вовсе не значит, что ты хочешь лечь с ним в постель.

— Красивое лицо, — соглашается Британника, ковыряя в дырке между зубами. Заявление прозвучало настолько неожиданно, что все снова смеются. Британника пожимает плечами — смех ее не задевает, — но ее взгляд на миг задерживается на Амаре, прежде чем она отводит его.

— Феба, кажется, у тебя есть соперница, — ехидно замечает Виктория.

Амара помнит, как в борделе Виктория постоянно подшучивала над Бероникой, и знает, что Виктория может так зубоскалить часами, если ее не остановить. Амара берет наполовину пустую кружку с водой и выплескивает ее на Викторию.

— А ты насмешница!

Виктория визжит и в отместку брызгает на Амару водой из фонтана, и в итоге все вновь кричат и пытаются спастись от воды. Когда все устают, Амара идет на кухню за обедом. Ей приходится несколько раз ходить туда-сюда: как хозяйка, она должна убедиться, что все получили свою порцию еды. Кухня в доме крошечная, чуть ли не нора с выступом, на котором можно пожарить мясо или нагреть сковородку. Из кухни можно пройти в кладовую, а оттуда — в уборную. От стойкого запаха древесного дыма, лежалой жареной рыбы и экскрементов Амару начинает мутить. Ее не удивляет, что ни Марта, ни Ювентус не горят желанием здесь готовить.

Обслужив женщин, Амара несет еду мужчинам в атриум, с ее волос стекает вода, оставляя дорожку из капель на полу. Ювентус пялится туда, где мокрая ткань прилипает к ее телу, но Амара едва обращает на это внимание: она любуется улыбкой Филоса.

— Ты выигрываешь! — говорит она, посмотрев на его сторону доски, садясь рядом с ним. Филос так близко, и, видя нежность в его глазах, Амаре непросто удержаться и не поцеловать его.

— Игра еще не окончена, — скалится Ювентус.

Филос отвечает на диалекте, от его слов Ювентус слегка воодушевляется. Когда Амара уходит, Ювентус отпускает зычный комментарий, за которым следует скабрезный смех. Амара достаточно проработала проституткой, чтобы узнать пошлые замечания, на каком бы языке их ни произносили. По тону ответа Филоса она не может угадать содержания, но ей не очень-то приятно, что после его слов привратник только сильнее смеется.

— Ювентуса ты можешь заполучить когда захочешь, — говорит Амара Лаисе на греческом, садясь рядом с ней. — Может, он перестанет быть таким несносным, если у него появится любовница.

Лаиса вскидывает бровь:

— Если ты мне заплатишь, я буду только рада.

Амара думает, что она шутит, но потом по серьезному выражению лица Лаисы понимает, что эта девушка хочет заработать денег. Амара вспоминает, какой сама была в «Волчьем логове».

— Если ты этого хочешь.

— Ты тоже можешь взять с него деньги, — предлагает Лаиса. — А потом мы можем поделить то, что он даст тебе.

— Нет, оставь все себе. Это ты их заработаешь. Правда, Ювентусу говорить об этом необязательно.

По ухмылке Лаисы Амара догадывается, что она предвидела ответ хозяйки. «Я не такая, как Феликс, — думает Амара, — иначе она бы не осмелилась просить об этом». Страх, который Амара пытается подавить, вновь поднимается у нее в душе. Она смотрит на Британнику, уверенную, высокую и мускулистую, которая теперь стоит у фонтана. Мужчинам запрещено сопровождать их на сегодняшнем ритуале, но на случай, если Феликс захочет нанести удар во время их возвращения домой, Британника будет вооружена.



Вместе с вечером наступает прохлада, и Виктория уходит в атриум, чтобы принести гирлянды. Женщины украшают друг другу волосы, две вольноотпущенные хлопочут над рабынями. Виктория помогает флейтисткам, Амара вплетает цветы в густые кудри Марты и пытается убедить Британнику взять гирлянду из красного амаранта.

— Богиня скорее прислушается к твоей просьбе, если ты оденешься так, чтобы порадовать ее, — говорит Амара, когда Британника уклоняется.

— Не слишком, — бурчит Британника, но все-таки позволяет Амаре закрепить цветы. На фоне ярко-рыжих волос британки гирлянда похожа на языки пламени. Британника вскидывает подбородок. — Думаешь, богиня-охотница меня услышит?

Амара кладет руку на сердце:

— Надеюсь.

Они смотрят на стену, где изображена Дидона: ипостась Дианы, священная для них обеих.

— Я прошу мести, — говорит Британника, как будто обращаясь к Дидоне.

— Ты хоть писать умеешь? — спрашивает Виктория. Она усердно водит углем по широкой ленте; они заранее заготовили пять штук, которые после ритуала оставят в святилище. Марта, иудейка, не будет молиться богине и отказалась от ленты. Амара удивлена, что ее служанка вообще согласилась присоединиться к процессии.

— Я могу записать молитву Британники, — говорит Амара. Она кладет две белые ленты на мраморную скамейку, пишет «месть» на первой, для Британники, и «освобождение» на второй, для себя. Британника недоуменно смотрит на греческие буквы.

С наступлением сумерек они готовят свет. Амара идет в кладовку, задерживает дыхание, чтобы не чувствовать вони, и берет маленькие терракотовые факелы, которые они с Викторией купили на форуме. Когда она возвращается, Филос уже ждет ее с масляной лампой в руке. Женщины по очереди зажигают от нее свои факелы. Наблюдая за ними, Амара думает, как долго им еще жить всем вместе под этой крышей, и грудь ей теснит не только от уже привычного страха разлуки с Филосом. Она успела привыкнуть к этому дому, к этой странной женской общине, почти семье, которую она собрала здесь.

Амара последней зажигает факел. Она не смеет взглянуть на Филоса, но намеренно касается его руки, когда поправляет лампу: так они общаются без слов. Амара окидывает взглядом остальных, чтобы убедиться, что все факелы горят, и ведет женщин через погрузившийся в темноту атриум. Ювентус выпускает их на улицу.

По улице уже идут другие женщины, держа в руках факелы или свечки. Вдалеке их огни мерцают, точно звезды в темном небе. Мужчины и дети наблюдают за ними из окон и дверей, соседи перекликаются друг с другом, воздух согрет добрыми пожеланиями и еще не рассеявшимся жаром последних солнечных лучей. Лаиса и Феба держатся за руки, и Амара вспоминает, как вот так же ходила по улицам с Дидоной. Она надеется, что флейтистки не разлучатся, когда она или Друзилла решат продать их.

К тому времени, когда они выходят из города через Театральные ворота и направляются к реке, становится темнее. На узкой тропе, ответвляющейся от главной дороги, расставлены лампы, чтобы осветить им путь. Они проходят мимо вилл и виноградников, свет от цепочки факелов освещает все вокруг. Некоторые женщины поют обрывки песен, и Виктория присоединяется к ним, ее нежный голос звучит далеко и звонко. Амара не знает слов.

Они подходят к маленькому святилищу Дианы, расположенному в излучине реки; вокруг него посажены кипарисы. Повсюду женщины и танцующие огни. Несмотря на толпу, здесь, вблизи быстрой черной воды, воздух намного прохладнее, и Амара рада, что надела плащ. Нет никаких строгих ритуалов, нет жрецов, поэтому Амара и остальные ждут своей очереди, чтобы завязать ленты с молитвами на кипарисе. Британника вешает свою повыше, и ее лента, одинокая, развевается над остальными.

— Кто-нибудь принес подношение? — спрашивает Амара. Остальные качают головой. Она оборачивается к Британнике. — Ты не сходишь со мной, чтобы я оставила свое?

Британка кивает, и по свирепому выражению ее лица, которое в свете факела кажется еще более зловещим, Амара понимает, что она надеется увидеть какие-нибудь символы насилия в святилище охотницы. Бок о бок они идут к груде подношений богине.

Небольшая статуэтка Дианы смотрит на своих почитательниц, и Амара тоже не сводит с нее глаз, пока они ждут очереди. При виде богини Луны она всегда вспоминает Феликса. Амара вспоминает, как он сравнивал ее с Дианой за ее дикость и гордость, и именно статуэтку Дианы-охотницы она однажды отправила ему в качестве символа своей бесконечной ненависти. Но сегодня Амара принесла не глиняного оленя или охотничью собаку. Подойдя наконец к святилищу, она отдает факел Британнике и опускается на колени, чтобы положить с краю общей кучи глиняную фигурку матери и ребенка. Затем она поднимается на ноги и забирает у Британники факел, не глядя ей в глаза.

Глава 36

Резитутус обманывал многих девушек. Надпись на стене в Помпеях
Вода, бурлящая на каменных ступеньках, вторит смеху Юлии. Амара никогда прежде не была в столовой в саду: она только для приглашенных гостей и постояльцев. Амара и представить себе не может более уютного места, чтобы провести второй день Неморалий. Здесь все выкрашено в насыщенный синий цвет, на стенах изображены виды египетского Нила и на гостей взирает богиня Изида. Вино и инжир уже стоят на бронзовом столе с ножками в виде трех похотливых сатиров.

Во время Неморалий социальная иерархия переворачивается с ног на голову, а это значит, что Британнике также позволено присоединиться к ним в качестве гостьи. К удивлению Амары, и Юлия, и Ливия ведут себя очень радушно по отношению к молчаливой британке, восхищаются ее силой и предлагают продемонстрировать умение владеть ножом.

— Она как будто танцует, — произносит Ливия, глядя, как Британника по-кошачьи крадется по тенистой дорожке рядом с большим прудом. — Она и правда очень умная.

— Она верная, — говорит Амара, довольная, что наконец-то кто-то, кроме Филоса, может понять, почему она любит Британнику. — Я очень ее ценю.

— Поверить не могу, что ты завербовала ее, чтобы учить тебя обращаться с ножом, — удивляется Юлия. — Какая же ты загадочная девочка.

Она отпивает вина:

— Какая жалость, что Руфус не может побыть с тобой во время фестиваля.

Амара уже достаточно хорошо знает Юлию, чтобы понимать, что это не праздное замечание.

— Его родители настойчиво попросили, чтобы он провел время с ними, — произносит она. — Мне он ничего не рассказывал, но я полагаю, что он размышляет о женитьбе.

— Я как раз думала о том, доходили ли до тебя слухи или нет, — говорит Юлия. — Неудивительно, когда в следующем году ему предстоят выборы.

— Руфус мне никогда особенно не нравился, — замечает Ливия, по-прежнему следя глазами за каждым движением Британники. — Слишком избалованный, на мой взгляд.

— Все мужчины избалованы, — заявляет Юлия. — Хотя некоторые с возрастом становятся добрее. Как старый добрый Плиний. Или мой друг Деметрий.

— Руфус мне никогда ничего не сообщает об адмирале, — говорит Амара, пропустив мимо ушей замечание Юлии об императорском вольноотпущеннике. — Я очень надеюсь, что с ним все хорошо.

— У них обоих все хорошо. Я пыталась убедить Деметрия заглянуть ко мне, когда он в следующий раз приедет навестить свои владения. Я уверена, что, появись у меня новая прекрасная постоялица, его будет нетрудно убедить.

— Ты правда считаешь, что я могу остаться здесь, у тебя?

— Конечно, — отвечает Ливия за свою тетку. — Даже если бы ты ей не нравилась, она очень хочет сдать то жилье. Больше оно никому не нужно.

— Не будь такой несносной. — Юлия ласково шлепает Ливию, которая облокачивается на нее, и поворачивается к Амаре. — Но это правда, дорогая. Дом очень маленький по сравнению с тем, где ты живешь сейчас, и довольно темный, я буду только рада предоставить тебе в распоряжение сад.

В глазах Амары сверкают непролитые слезы признательности.

— Спасибо тебе от всего сердца, — говорит она голосом более твердым, чем можно было ожидать. — Я даже не могу выразить, как я тебе благодарна.

— Не бери в голову, — отмахивается Юлия. — А теперь, как думаешь, твоя девочка захочет что-нибудь съесть? Наверное, тебе стоит позвать ее. Я ужасно хочу расспросить ее о Британии: мой отец всегда интересовался этой страной.



Амара собиралась сидеть у Юлии допоздна, но понимает, что очень утомлена, и боится, что может уснуть под успокаивающий лепет воды. Еще до сумерек она уходит домой в компании Британники. Улицы в этот день не такие оживленные, как обычно, на праздниках многие лавки закрыты.

К своему удивлению, только переступив порог атриума, Амара слышит голоса, доносящиеся из обеденного зала. Она полагала, что в доме никого не будет: днем Руфус прислал за Филосом, флейтистки развлекают Друзиллу и Амплия в порту, а Виктория должна была встретиться с Крескентом. Но тем не менее в полуденном воздухе разносится смех Виктории. Амара думала, что она вернется домой только к ночи.

— Там хозяин? — шепотом спрашивает Амара у Ювентуса, придя в ужас от мысли, что она сейчас застанет Руфуса со своей подругой.

Ювентус смотрит себе под ноги.

— Крескент, — говорит он. — Гладиатор.

— Она привела сюда гладиатора?

— На нем был плащ, — оправдывается Ювентус. — Даже я не смог его нормально разглядеть, хотя стоял всего в нескольких шагах!

— Но это еще хуже! А если соседи скажут Руфусу, что мы сюда водим подозрительных мужчин?

Ювентус раздраженно дергает плечом.

— А если он увидит, как мы все пошли в бордель? — огрызается он. — Этот дом не похож на приют весталок.

Глядя на его недовольное лицо, Амара понимает, что больше у нее нет и толики прежней власти. Она подозревает, что Ювентус вел бы себя еще более бесцеремонно, не стой у нее за спиной Британника.

— Отлично, — бросает она. — Я разберусь с этим.

Она заходит в атриум, Британника держится рядом. На пороге столовой Амара останавливается. Голоса зловеще понизились. На миг Амара думает, что, может быть, лучше подождать, пока они закончат, но гнев и любопытство слишком сильны, и она распахивает дверь. Виктория и ее гладиатор распростерлись на диване. Амара видит его мускулистую обнаженную спину и напряженные плечи. Она ахает. Тут Виктория замечает ее и приподнимается, прикрывая платьем грудь:

— Амара!

Мужчина не торопится. Он поднимает свою тунику, надевает и только затем оборачивается.

— Феликс.

Амара так поражена тем, что он находится в ее доме, что может выговорить только его имя.

— Только прикажи мне, — говорит Британника, вытащив нож. — И я убью его.

Феликс кладет руку на рукоятку своего оружия:

— Чересчур смелое заявление, как по мне.

С насмешливым поклоном он поворачивается к Амаре:

— Угрожать гостям убийством вошло у тебя в привычку? Подозреваю, что мертвый сутенер будет не самым благоприятным скандалом для начала политической карьеры твоего пижона.

— Убирайся.

— И даже дом не покажешь? — Феликс развязно подходит к ней, но Амара видит, что он не сводит глаз с ножа Британники. — Твой любовник хорошо поступил, что украсил твои покои играющими нимфами. Приятное напоминание о тех временах, когда ты торговала собой для меня.

— Я сказала: убирайся!

— Тогда скажи этой сучке убрать нож, — отвечает он, больше не пытаясь изображать светскую беседу. — Если не хочешь, чтобы я перерезал ей глотку в столовой твоего ухажера.

Амара поворачивается к Британнике:

— Убедись, что он ушел, но не трогай его. Потом возвращайся сюда.

Британника неохотно опускает руку.

— Делай что хочешь, — шипит она на Феликса. — Ты покойник.

Амара не смотрит на Феликса, когда он проходит мимо, но он останавливается, заставляя обратить на себя внимание.

— Я всегда держу свои обещания, — говорит он.

Они сверлят взглядом друг друга, затем он отворачивается и вместе с Британникой идет к двери.

— Как ты могла так поступить? — Амара не в состоянии даже взглянуть на Викторию, которая, вся дрожа, стоит у дивана. — Как ты могла привести его в мой дом?

— Прости.

— Прости? И это все, что ты можешь сказать? У тебя вообще был роман с Крескентом или это всегда был Феликс?

Виктория молчит, и Амара угадывает ответ:

— Я поверить не могу. Ты подлая, лживая шлюха!

— Пожалуйста, — говорит Виктория, прижав руки к груди. — У меня в мыслях не было причинить тебе боль, я не хотела врать. Я думала, что смогу убедить его скостить долг, поэтому я согласилась увидеться с ним на играх. А когда мы встретились, он сказал, как по мне соскучился, как он мучается без меня, и он говорил правду, клянусь, Амара, он не лгал.

Виктория плачет:

— Я люблю его. Я всегда знала, что люблю его. Не видеться с ним — это было ужасно. Я не могла этого вынести.

Британника возвращается в комнату и тихо прикрывает за собой дверь. Амара едва обращает на нее внимание.

— Как ты можешь быть такой дурой? — орет она на Викторию. — Феликс тебя не любит! Он только использует тебя, чтобы добраться до меня, а ты настолько глупа, что попалась на его удочку. Я поверить не могу, что ты впустила его в мой дом! Сколько раз он был здесь? Или сегодня впервые?

Виктория качает головой, от плача она не может говорить.

— Какие комнаты он видел?

Виктория не отвечает, и Амара хватает ее за плечи:

— Отвечай мне!

Виктория вся сжимается:

— Он хотел посмотреть все комнаты. Сегодня он во второй раз пришел.

— Значит, ему известно расположение комнат во всем доме. — Амара отпускает Викторию и закрывает глаза руками, пытаясь осознать масштабы этого предательства. — Скажи мне, что ты не позволила ему рыться в моих счетах.

— Нет! Конечно нет!

— Почему же «конечно»? Ты впустила его в мою спальню. Ты трахалась с ним здесь, буквально минуту назад.

Картинка снова всплывает в голове Амары, и с ней поднимается такой гнев, что не оставляет места никаким прочим чувствам.

— Ты и вправду ни на что не годишься, Виктория, — произносит она голосом таким же холодным, каким говорил Феликс в самые жестокие минуты. — Не удивительно, что родители оставили тебя умирать в мусорной куче. Там тебе самое место.

Две женщины смотрят друг на друга, чудовищные слова Амары повисли между ними, точно темный дым от погасших ламп.

— Я столько раз защищала тебя перед Феликсом, — начинает Виктория. — Каждый раз, когда он говорил мне, что тебе на меня наплевать, что ты просто используешь меня, чтобы достать деньги. Я защищала тебя перед Феликсом даже после того, как ты попросила меня потрахаться с Руфусом, потому что я была так благодарна тебе, потому что я любила тебя. А ты все это время была просто избалованной докторской дочкой, такой, какой Феликс тебя всегда и описывал, и смотрела на меня как на какую-то тварь.

Гнев Виктории нарастает по мере того, как она говорит, и она слишком увлечена, чтобы заметить, как Британника кладет на стол позади нее какой-то предмет.

— Единственным человеком, которого ты когда-либо считала равным себе, была Дидона, да? Вы так и ходили парочкой в борделе, насмехались над всеми, полагая, что вы лучше нас всех. И я знаю, я всегда знала, что ты бы не задумываясь променяла меня на Дидону.

Кровь стучит у Амары в голове. Она больше не видит перед собой Викторию, она вновь на форуме в ночь Сатурналий. Дидона лежит раненая у ее ног, и Амара ничего не может сделать, ей остается только смотреть, как подруга умирает.

— В ту ночь это должна была быть ты! — вопит она. — Если ты так любишь Феликса, почему ты не встала под нож, который предназначался ему? Почему это была Дидона? Она стоила тысячи таких, как ты.

— Может, и стоила. — Виктория демонстративно взмахивает руками. — Только не забывай, кто закончил дни в мусорной куче. Это была не я, верно?

Эти слова, точно ножи, вонзаются в сердце Амары, уничтожив остатки самообладания. Она хватает со стола нож Британники и движением настолько быстрым, что Виктория не успевает уклониться, хватает ее за волосы и приставляет лезвие к горлу.

— Ты знала? Он сказал тебе, что сделал с телом Дидоны? — Виктория смотрит на нее широко распахнутыми глазами. — Он сказал тебе?

— Нет, — выдавливает Виктория.

— Амара. — Британника осторожно кладет руку ей на плечо, чтобы не спровоцировать на резкое движение. — Успокойся.

Виктория переводит взгляд на женщину, которую ненавидела так долго и которая вдруг почему-то пришла ей на помощь.

— Я спокойна, — говорит Амара, но дрожащая рука выдает ее.

— Ты должна убить ее сейчас, — говорит Британника.

— Нет! — кричит Виктория. — Пожалуйста!

Британника хватает Амару за плечо, чтобы она не дрожала.

— Подумай, что она может знать. Что может сказать Феликсу. О твоей жизни, твоих секретах. — Британника еще сильнее сжимает ее плечо. — Послушай меня. Я скажу Руфусу, что она пыталась убить тебя первой, что я тебя защищала. Мы обе скажем, что это я ее убила.

— Амара, ты не можешь ее послушать, — молит Виктория, затравленно глядя на нее. — Я бы никогда не сказала Феликсу ничего такого, что могло бы причинить тебе боль, клянусь тебе. Пожалуйста, молю тебя, пожалуйста, не делай этого. Пожалуйста.

Взгляд Амары скользит от лица Виктории к ее горлу, и она замирает при виде собственной руки с зажатым в ней ножом. Она отпускает его, и лезвие летит на пол. Виктория падает на диван, прижимает руки к шее и хватает ртом воздух, словно ее держали под водой.

Британника выдыхает сквозь зубы. Схватив с пола нож, она засовывает его за пояс.

— Это ошибка, — говорит она.