– Что пьешь? Витамины какие-то?

– Нет. Просто пью.

Алевтина рассмеялась, не отрываясь, впрочем, от своей недолепленной кружки.

– Мило, – прокомментировала Мирошина так, что сразу стало ясно: вовсе это не мило. – Но ты что, правда совсем никак себя не поддерживаешь? И к психологу не ходишь?

Инга будто оказалась на встрече элитного клуба, пропуск в который давали только тем, кто достаточно загнан и пользуется модными средствами, чтобы с этой загнанностью справиться. Она же чувствовала себя до неприличия хорошо, поэтому улыбнулась и пожала плечами – не хожу, мол, что с меня взять.

– Ну ты даешь! – протянула Мирошина. – Видимо, у тебя высокая устойчивость к стрессу. Я раз в неделю хожу. Раньше даже чаще, но сейчас не получается. Я слышала, что в «Гугле» работникам оплачивают психотерапию. Вот бы нам так же. Представляете, что мне недавно моя терапевтка сказала? Бывает депрессия, а бывает дистимия. Это то же самое практически, только полегче переносится. Расстройство настроения. Когда ты вроде вполне работоспособен, легко встаешь по утрам и делаешь дела, но радости не получаешь. Мне кажется, у меня именно оно.

Алевтина продолжала возиться со своей кружкой, а Инга не удержалась и спросила:

– Ты правда считаешь, что плохое настроение – это медицинская проблема?

– Ну, это не просто плохое настроение. Оно уже долго тянется. Изо дня в день. От этого портится качество жизни.

Инга едва заметно поморщилась. Она считала, что большая часть проблем, с которыми люди ходят к психологам, – пустая блажь. Фразы вроде «качество жизни» или «не в ресурсе», на которые она постоянно наталкивалась в фейбсуке, казались ей признаками повышенной саможалости.

Ее выражение не укрылось от Мирошиной. Она спросила:

– А ты не веришь, что длительное плохое настроение может быть признаком клинической проблемы? Может, ты еще и людям в депрессии говоришь: «Надо просто взять себя в руки»?

– Не говорю, – твердо сказала Инга. Она решила не вестись на провокации. – Я не отрицаю депрессию. Просто это все иногда бывает… немного лицемерно. Как будто мелочей и пустяков вообще не осталось, теперь все называется «травма». Люди все время рассматривают себя под микроскопом, и малейшая шероховатость кажется им трагедией. По-моему, так должно быть очень тяжело жить. Проще было бы наплевать иногда.

– Ну почему, наоборот, – вмешалась Алевтина, – мне кажется, так рассуждает только поколение наших родителей. Они привыкли сжимать зубы и превозмогать. Только зачем терпеть боль, если можно сразу ее облегчить и не срывать ни на ком другом? Какая разница, большая у тебя проблема или маленькая, если она доставляет неудобство.

Алевтина говорила очень спокойным голосом – несмотря на то, что они спорили, Инга почувствовала умиротворение. Они изначально сели так, что Алевтина оказалась в центре, заняв стратегическое положение: своей сдержанностью она как будто уравновешивала два полюса.

Инга, однако, решила не сдаваться.

– Мне кажется, настоящая проблема не в том, что людям что-то причиняет неудобство, а в том, что они размышления об этом неудобстве тащат за собой. Обдумывают сто раз, платят деньги, чтобы снова его обсудить, когда гораздо проще было бы просто забить.

Мирошина негодующе фыркнула:

– Ну прекрасно! То есть вместо того, чтобы пойти к специалисту и проговорить, лучше закрыться в себе и двинуться. И где, позволь узнать, грань между большими проблемами и маленькими? Если меня изнасиловали, то можно к психологу, а если в метро облапали – то нет?

– У каждого свой предел, я думаю. Но я не понимаю, например, когда люди говорят: «В детстве родители заставляли меня целовать дедушку, а я не хотела, и теперь у меня проблемы с выстраиванием границ».

Формулировка «выстраивание границ» для Инги была еще одним маркером, что человек слишком любит копаться в себе.

– Ты, Инга, рассуждаешь как в каменном веке, – отрезала Мирошина. – Очень много проблем идет из детства, глупо это отрицать. И это прекрасно, что люди наконец-то начали заниматься своим ментальным здоровьем и говорить на табуированные темы. Мы движемся к здоровому обществу, где переживания не обесцениваются.

– Да я не против, – примирительно сказала Инга, которой надоело спорить. – Просто все почему-то забывают о личной ответственности. Так много говорят о «субъектности», а когда потом рассказывают о своей травме, кажется, что они как перекати-поле – их носило туда-сюда, нехорошие люди делали плохое, все кругом виноваты, а они вообще ни при чем.

Мирошина выглядела так, как будто сейчас взорвется от негодования.

– Ладно, ладно, – поторопилась сказать Алевтина. – Давайте закончим этот спор. У всех разный опыт. Ты, Инга, так и не сказала, что делаешь на майские? Поедешь отдохнуть?

Инга помолчала, прежде чем ответить.

– Нет, не поеду. Сразу после майских везу журналистов в пресс-тур. – Инга подумала еще и добавила: – В Париж.

Мирошина уставилась на нее, и даже Алевтина оторвалась от своей поделки и изумленно на нее посмотрела. По этому взгляду Инга мрачно констатировала, что с надеждой стать «своей» пора завязывать.

– А разве не ты должна была ехать в Париж? – спросила Мирошина у Алевтины, не сводя с Инги глаз.

– Да это давно было, мы ни о чем тогда не договаривались, – задумчиво ответила Алевтина. – Я только удивляюсь, как я об этом не знала. Я же начальница отдела. Тебе Бурматов поручил?

Инга кивнула. Она немного смутилась.

– Я не знала, что ты собиралась поехать.

– Да не бери в голову. Говорю же, когда мы это обсуждали, ты еще, по-моему, у нас даже не работала. Но я ему все же скажу, что неплохо о таких вещах ставить меня в известность заранее.

Ингу опять что-то кольнуло, и она спросила:

– А вы вообще много с Бурматовым общаетесь?

– Да нет, – пожала плечами Алевтина. – Мы с ним до этого вместе в агентстве работали, он был начальником отдела, а я так. Мы все в одном кабинете сидели. Вот тогда много общались.

– А потом что случилось?

– Да ничего. Он перешел сюда, а потом позвал и меня заниматься коммуникациями. Теперь просто времени нет.

Мирошина с недовольным лицом вновь взялась за свою кружку. Инга не без злорадства отметила, что у нее получается какой-то монстр.

– Ну, поздравляю тебя, Инга, с Парижем, – сухо сказала она. – А мне до вторника кровь из носа нужно согласовать интервью с Егоровым для журнала. Слушай, а может, ты мне поможешь?

– Как?

– Ну ты-то общаешься с Бурматовым. Скажи ему, чтобы напомнил Егорову. А то я пишу-пишу, а он не читает.

– Я не общаюсь с Бурматовым, – быстро проговорила Инга. – По крайней мере, не больше, чем все остальные.

– Да? А мне как раз казалось, вы нашли общий язык.

Инга метнула на Мирошину быстрый взгляд, пытаясь понять, действительно ли слова той прозвучали так двусмысленно, как Инге показалось. Лицо Мирошиной, впрочем, выражало не лукавство, а повышенное увлечение лепкой.

– Я могу попросить его напомнить, – аккуратно сказала Инга. – Но не думаю, что он прислушается ко мне больше, чем к тебе.

– Попроси, пожалуйста. Ну вдруг. Я тоже его попрошу еще. А то я уже не знаю, как этого Егорова отловить. Я сначала за ним две недели бегала, чтобы интервью взять, будь оно неладно, а теперь уже больше недели бегаю, чтобы заставить его прочитать.

Когда занятие закончилось, Мирошина предложила зайти куда-нибудь выпить кофе. Инга уже была не в силах говорить про психотерапию и духовные практики, но согласилась, чтобы не дать возможность им с Алевтиной обсуждать ее за спиной. В том, что они непременно начнут это делать, как только останутся вдвоем, Инга не сомневалась. Вместе они дошли до Китай-города и сели там в кофейне.

Теперь Алевтина рассказывала, как ездила на Гоа на випассану – десять дней она провела в молчаливой медитации с перерывами на еду.

– Мы сидели в хижине под жестяной крышей, – восторженно говорила Алевтина. Инга никогда раньше не замечала, чтобы что-то другое в ней вызывало такие сильные эмоции. – И днем она раскалялась так, что внутри была просто душегубка. Но это было даже лучше. Я сразу понимала, хорошо ли я сконцентрировалась. Если я по-настоящему погружалась в медитацию, то не замечала жару, а если замечала – значит, плохо старалась.

Инга совершенно не понимала, что приятного можно найти в таком отдыхе – десять дней сидеть, скрестив ноги, на полу в духоте и молчать, особенно если за стеной у тебя – пляж и океан. Однако, когда она осторожно спросила об этом, Алевтина всплеснула руками. Этот жест тоже был ей вообще-то несвойственен, но, судя по всему, йога и медитация, вопреки своему предназначению, и правда вызывали у нее бурные чувства.

– Да это был мой лучший отпуск! Я прямо чувствовала, понимаешь, физически, как моя голова очищается. Я тогда вернулась и сразу, во-первых, рассталась с молодым человеком, потому что поняла, что он из меня все время просто выкачивал энергию, сил ни на что не оставалось. Во-вторых, переехала в другую квартиру. Я к тому моменту уже сто раз собиралась, но постоянно что-то мешало – опять же, сил просто не было. Вот ты в студии говорила про ответственность. Я тут и поняла, что только я отвечаю за свою жизнь и если мне что-то не нравится, то нужно это менять.

– Вот с этим я согласна! – одобрила Мирошина. Она, как обычно, заказала десерт – морковный торт, потому что он, по ее мнению, был наиболее здоровой сладостью в меню, и теперь уплетала его, огромный, политый глазурью, с прослойкой из заварного крема. – Знаете, есть такая фраза, что надо бросать плохие книги и уходить с плохого кино? Это чистая правда. Нельзя тратить жизнь на мудаков.

Инга давно заметила, что официант, обслуживающий их столик, то и дело поглядывает на них.

– Мне кажется, ты понравилась нашему официанту, – с улыбкой сообщила она Мирошиной.

Она была уверена, что Мирошина, как всегда в таких случаях, обрадуется, но она только скривилась, едва скользнув по парню взглядом.

– Фу, – недовольно сказала она. – Ненавижу, когда пялятся. Поесть спокойно невозможно.

Инга на всякий случай еще раз посмотрела на официанта – в нем не было ничего отталкивающего. От гончарного мастера он отличался разве что отсутствием бороды.

– Как там, кстати, Аркаша поживает? – усмехнулась Алевтина. – Он пытался перед тобой как-то извиниться за Новый год?

Мирошина страдальчески закатила глаза.

– Ой, не напоминай. Мне до сих пор стыдно. Как ему вообще в голову пришло, что можно ко мне подкатить? Нет, ну нехорошо, конечно, так говорить, но давайте честно: где он и где я? Обычно таких позорных ситуаций не происходит, потому что каждый понимает, на что он может рассчитывать. Вот этот официант, например. Вот чего он смотрит? Не стану же я встречаться с официантом!

Алевтина рассмеялась.

– Ну ты даешь. А с мастером по лепке горшков стала бы встречаться?

– Серьезно – не стала бы. Но в качестве романтического приключения – почему нет. В этом даже есть что-то богемное. Ой, да что вы так на меня смотрите? Как будто сами думаете по-другому! Вот давайте честно: Алевтина, если бы к тебе подкатывал Аркаша и Галушкин, кого бы ты выбрала?

– Кого бы я выбрала, это другой вопрос. Просто мне бы не показалось позорным, что ко мне подкатывает Аркаша.

– Ты так говоришь только потому, что он к тебе никогда и не подкатывал, – обиженно буркнула Мирошина, недовольная тем, что не нашла поддержки. – К тебе вообще только красивые мужики подкатывают. Ой, да ладно вам, я же не при всех это сказала, а только вам, по секрету, потому что была уверена, что вы так же думаете. Да вы и думаете так, только не признаетесь.

Инга попыталась представить, что за ней одновременно ухаживают Илья и Аркаша. Неужели ее бы оскорбил Аркаша? Она была уверена, что нет, хотя ситуация казалась такой нереалистичной, что Инга сразу же отбросила эту мысль.

– Я встречалась с людьми, которые мне совершенно не подходили. – Алевтина изящным движением помешала кофе ложечкой и беззвучно положила ее на блюдце. – Вот как раз тот человек, от которого я ушла, приехав с випассаны. Это был кошмар, если честно. Он играл в какой-то группе, передвигался по городу только на мотоцикле, нигде толком не работал, брал деньги у отца. У него отец был богатый. А еще употреблял ЛСД и говорил мне, что это помогает ему сочинять музыку.

– А внешне он был как? – вкрадчиво спросила Мирошина.

Алевтина вздохнула.

– Ну красивый, да. Мы с ним стали жить вместе через три недели после того, как познакомились. Мне все говорили, что я сошла с ума и на меня это непохоже, но я просто не могла физически не быть рядом с ним, так тянуло.

– Вот видишь! Богатый, красивый, и тебя к нему тянуло. Понятно, что как человек он мог быть говно, но по формальным признакам он был с тобой в одной категории.

– Ну, я не категоризирую людей! – снова рассмеялась Алевтина.

– Все категоризируют, – заупрямилась Мирошина. – Просто стесняются об этом сказать. Было какое-то исследование, что человек принимает решение о том, продолжать ли общение с другим человеком, за пятнадцать секунд. Пятнадцать секунд! Ты впервые его видишь, ничего о нем не знаешь, но уже все понял! Так это и работает.

– Ну подожди, – вмешалась Инга. – Если бы этот парень был не официантом, а директором мегакорпорации, ты бы все равно не хотела, чтобы он к тебе приставал?

Мирошина вздернула нос.

– Если ты хочешь обвинить меня в меркантильности, то не выйдет. Дело не в том, сколько он зарабатывает, а в том, в какой он лиге. А это сразу все вместе – кто его родители, откуда он, где учился, что умеет, как одевается, что любит.

– Ну, за пятнадцать секунд ты никак не поймешь, где человек учился, – заметила Алевтина. – И кроме того, раз уж мы говорим о конкретных примерах, у Аркаши все хорошо с бэкграундом и по социальному статусу вы примерно равны.

Мирошина явно хотела парировать, но не придумала как. Нахмурившись, она капризно сказала:

– Да что вы на меня набросились! Ясно же, что я имею в виду. Ни одна из вас не стала бы встречаться с Аркашей. Или с официантом. Или с дворником!

– Ну почему, если это очень симпатичный дворник, – мечтательно сказала Алевтина и снова рассмеялась.

Глядя на нее, Мирошина рассмеялась тоже, и разговор был закончен.

Когда они попросили счет, официант поинтересовался, все ли им понравилось.

Смотрел он при этом только на Мирошину.

– Да, спасибо, – холодно ответила она.

Инге даже стало жалко официанта, который и не подозревал о том, что не вписывается в категории.

– А вдруг у него тоже богатый отец? – невинно спросила она, когда он отошел.

Мирошина смерила ее долгим взглядом, но ничего не сказала.

На улице они договорились, что такие посиделки нужно обязательно повторять как можно чаще (Инга содрогнулась от своего лицемерия), дошли до метро и там расстались. Мирошина отправилась в аптеку, Алевтина поехала домой, а Инга решила еще пройтись. Ближе к вечеру похолодало, но она все равно хотела успеть насладиться первым по-настоящему весенним днем.

Она шла, держа руки в карманах, и потому почувствовала, как в одном из них завибрировал телефон. Инга достала его, взглянула на экран и в первую секунду даже не поняла, кто ей написал, – на экране горело имя «Anton Z». Только открыв сообщение и увидев переписку выше, она наконец-то сообразила – и от изумления остановилась посреди улицы.

«Привет, – было написано в сообщении. – Я сейчас проходил мимо твоего дома и вот решился тебе написать. Как дела?»

Инга разглядывала буквы на экране так долго, что он начал гаснуть. Она раздраженно тюкнула по нему пальцем.

В последних сообщениях выше были вопросы Антона, когда она будет в баре и заказать ли к ее приходу что-нибудь. Она ответила: «10 минут, темное пиво». Инга, стоя на улице, вспомнила, какой был густой шоколадный вкус у того пива и как она, спасаясь от мифического сквозняка, пересела к Антону на диван. Она даже помнила тот диван – изумрудно-зеленый, ворсистый, если провести по нему рукой, то за пальцами тянулся более светлый след. Она вспомнила, как Антон стоит перед ней на улице, а налетающий порывами ветер смешно вздымает ему челку. Инга была склонна к сентиментальности и сейчас же подумала, как много изменилось в ее жизни с той ночи – если бы не Антон, она никогда не поехала бы в бар к Илье, никогда не оказалась бы с ним наедине у себя дома и ничего бы не произошло. Однако при этом тот вечер не казался далеким и несуществующим. Наоборот, у Инги было отчетливое чувство, будто это случилось с ней совсем недавно, буквально на прошлой неделе, так живо она помнила не только детали событий, но и саму себя в тот момент – и свое недоумение, и стыд, и разочарование.

Она видела, как значок «online» под именем Антона погас, сменившись на «last seen recently». Нужно было что-то написать, но идиотский вопрос «как дела?» ставил ее в тупик. Инге казалось, что она решает сложнейшую математическую задачу. Если написать: «нормально», то это прозвучит холодно и неприветливо, как будто разговор на этом и окончен. Если написать: «отлично», то наоборот – слишком бодро и беспечно, словно ей вообще не до него. Оставался вариант «хорошо», самый нейтральный из всех, но Инге слышалась в нем пассивная агрессия. Когда экран начал гаснуть снова, она разозлилась на себя и напечатала: «Привет, хорошо. Как у тебя?»

Значок «online» моментально вспыхнул снова – видимо, Антон только этого и ждал. Некоторое время Инга созерцала слово «typing…», которое висело так долго, что можно было предположить только одно: Антон что-то пишет и стирает. Кто-то легко толкнул Ингу плечом – проходящая мимо девушка извинилась и, смеясь, что-то продолжила говорить подруге. Только в этот момент Инга осознала, что так и стоит посередине тротуара, и отошла к стене дома. Она по-прежнему не сводила глаз с экрана. Руке, которой она держала телефон, было холодно, но о том, чтобы убрать его в карман или тем более продолжить прогулку, не могло быть и речи.

«Извини, что я так внезапно. Ты занята вечером? Может, сходим куда-нибудь?»

Инга вспомнила, что Антон однажды уже извинялся перед ней за внезапное приглашение, и в голове моментально сложилась цепочка: два раза – это уже тенденция, значит ли это, что у него импульсивный и переменчивый характер? И если да, то это хорошо или плохо? Появившись из ниоткуда второй раз, не пропадет ли он снова? Инга даже зажмурилась, чтобы остановить в себе паническую волну. Это попросту смешно – судить о человеке по такой ерунде. Да что там, абсурдно. Почему она вообще думает о его характере и их будущем после двух сообщений? Инга написала:

«Я не дома, но сейчас не занята. Можем увидеться ненадолго».

Стоило ей отправить сообщение, как внутри у нее все заныло. Зачем, зачем она это сделала? Зачем ей с ним встречаться? У нее есть Илья, Антон повел себя в прошлый раз как придурок, что полезного может выйти из их встречи? Но несмотря на то, что Инга продолжала страдальчески морщиться, глядя на экран и ругая себя за сообщение, в душе она понимала, что никакая сила не заставила бы ее ответить иначе.

«Скажи, где ты, я подъеду».

Инга огляделась по сторонам. Через дорогу был бар с названием «Дорогая, я перезвоню», и Инга тут же отправила эти слова, а в следующую секунду, чувствуя себя очень глупо, дописала: «Это название. Китай-город».

«Я понял), – ответил Антон. – Буду через 25 минут».

Бар был забит, и Ингу посадили за крошечный столик в самом дальнем углу возле стены. Она заказала себе «Олд фэшн» и уставилась в телефон. Антон больше не писал, и, чтобы отвлечься, она листала соцсети, но мысли ее блуждали далеко.

Теперь, когда решение было окончательно принято и все, что оставалось, это ждать, Инга была собой недовольна. Зачем она так легко согласилась? Это выглядит так, как будто она отчаялась. Антон подумает, что она только и мечтала, чтобы он ей написал, а ведь Инга почти не вспоминала о нем все эти месяцы.

Кроме того, что они, и правда, будут делать, когда он придет? Инга несвободна. Раз Антон написал, то, надо думать, со своей прошлой любовью он разобрался, только Инге теперь не было от этого никакого проку. Выходит, в лучшем случае она потешит свое самолюбие тем, что он не смог ее забыть, но одновременно и огорчится, ведь перспектив у них нет.

Хотя почему нет? Разве она находится у Ильи в кабале? Ей ведь ничего не мешает уйти от него в любой момент. Одно дело было уходить в никуда – этого ей не хотелось, но совсем другое – к человеку, который ей по-настоящему нравится.

Не торопи события, строго сказала себе Инга. Во-первых, пока даже неясно, зачем Антон предложил встретиться. Во-вторых, нельзя забывать, как они расстались в прошлый раз. Довольно сомнительный задел для отношений.

Она усилием воли вернула себя к инстаграму. Так она надумает бог знает что, лучше уж просто рассматривать картинки.

– Привет, – услышала она и, прежде чем подняла голову, поразилась: какой, оказывается, у Антона приятный голос и как она совершенно об этом забыла.

– Привет, – сказала она, наконец встречаясь с ним взглядом.

Она забыла кое о чем еще и в первую секунду почувствовала себя оглушенной – даже не столько от его привлекательности, сколько от собственной растерянности. Инга-то думала, что хорошо помнит, как он выглядит. По отдельности она и правда хорошо помнила – светлые прямые волосы, тонкая переносица, улыбка чуть-чуть кривая и оттого как будто нахальная. Но от всего вместе у Инги перехватило дух и возникло ощущение, словно ее огрели по затылку.

Антон сел не напротив нее, а рядом, Инга отметила это про себя. Он тоже заказал «Олд фэшн», и она старалась не слишком на него пялиться, когда он брал стакан в руки и подносил к губам. Инге казалось, что все ее мысли написаны на лице. Поначалу они болтали ни о чем, и хотя она боялась, что не сумеет притвориться, будто между ними ничего не произошло, она довольно быстро увлеклась разговором. Инге было весело и легко. Они заказали по второму коктейлю, и когда Антон чуть-чуть посерьезнел, явно приготовившись заговорить о чем-то важном, Инга почти взмолилась, чтобы он не делал этого.

– Так глупо получилось в прошлый раз, – сказал Антон, решительно глядя на нее. Инга отвела глаза. – Я потом не мог себе простить, что дал тебе уйти и вообще повел себя как идиот. Думал написать тебе на Новый год, но потом решил, что тогда тебе уж точно будет не до меня. В общем, как видишь, мне потребовалось много времени, чтобы набраться смелости, – что вообще-то тоже глупо, потому что, возможно, я уже упустил шанс. Но сегодня я решил: будь что будет.

Он замолчал, не задав никакого прямого вопроса. Инга вспомнила Новый год и представила, как поступила бы, если бы Антон действительно написал ей. Наверное, и правда не ответила бы, по крайней мере в саму новогоднюю ночь.

– Да, умным твое поведение не назовешь, – сказала Инга, неестественно усмехнувшись. Она знала: вот-вот ей надо будет признаться Антону, что она несвободна, но ей хотелось еще хоть немного оттянуть этот момент.

– Так что, я опоздал? Когда я тебе написал, был уверен, что ты или откажешься, или, скорее всего, вообще не ответишь. Но ты ответила, и я подумал: может, еще не все потеряно?

Инга наконец-то подняла на него глаза. Антон смотрел на нее внимательно и без улыбки, но Инга видела, как на его лице проступает радость – в глубине души он был уверен, что не опоздал, что ее согласие встретиться означало ее согласие вообще. И что-то в ней вдруг перевернулось. Как будто правду стало говорить необязательно, потому что правды никакой нет. В голове Антона уже существовала реальность, в которой они были вместе, и ей нужно было только не противиться и позволить себе скользнуть в нее, как в теплую воду.

– Ты не опоздал, – сказала Инга.

Ей запомнилось, что в тот вечер они не принимали решений и ни о чем не договаривались, но все выходило у них так слаженно, словно они были шестеренками внутри механизма и просто не могли действовать по отдельности. Они допили коктейли, расплатились, сели в такси и поехали к Инге домой. Поднялись на второй этаж, держась за руки, зашли в квартиру. Антон повесил их пальто на крючок, они поцеловались – без суматохи и нервозности, словно проделывали все это уже тысячу раз. Двигаясь почти синхронно, они оказались у кровати и легли, одновременно потянувшись, чтобы снять одежду друг с друга. Все происходящее было наполнено такой пронзительной ясностью, что Инга не просто видела, а предвидела – она знала, куда в следующую секунду Антон положит руку или где почувствует его губы. Это не была заученная последовательность действий, какой Инга представляла себе секс на пятом году брака. Скорее, спустя несколько месяцев постоянной неуверенности, которую она испытывала с Ильей, она наконец-то ощущала взаимопонимание.

Это благостное чувство сохранялось и после – они обнимались, и Инга ни секунды не думала о том, как правильно лечь, нужно ей больше придвинуться или, наоборот, отстраниться. Все было легко. Потом Антон встал и принес с кухни воды для них обоих. Потом встала Инга, и они, сидя за кухонным столом, выпили остававшиеся у нее полбутылки вина. Потом они опять занимались сексом.

Засыпая под утро, Инга размышляла, что первый секс никогда не бывает идеален и вообще-то ничего исключительного между ними с Антоном не произошло. Однако по контрасту с той неловкостью, через которую она до сих пор раз за разом проходила с Ильей, сегодня все давалось ей так естественно, что Инга ощущала едва ли не благодарность. Она знала, что это связано не с тем, как ей было хорошо, а скорее с тем, как нехорошо ей было раньше, но все равно чувствовала себя счастливой. Спроси у нее кто-нибудь сейчас, она бы не задумываясь ответила, что влюблена.

Совесть ее молчала. Возможно, это было временно, но Инга не спешила выяснять. Завтра, она подумает обо всем завтра. Сегодня она будет только наслаждаться – за столько месяцев она заслужила такую роскошь.



Вообще-то Инга относилась к изменам строго: она считала их недопустимыми. По этому поводу у нее имелась стройная, на ее взгляд, теория, которой она с удовольствием делилась со своими мужчинами. Инга пафосно говорила, что изменять – значит в первую очередь не уважать и предавать себя: ведь очень унизительно жить в обмане. Если, заверяла Инга, для убедительности прижимая руку к груди, я когда-нибудь захочу секса с другим человеком, это будет значить, что я больше не люблю тебя, и тогда мы немедленно расстанемся.

На самом деле она лукавила: Инга не могла представить, чтобы ей просто захотелось секса. Все ее мужчины были надежно защищены от ее измен ее же собственным нелюбопытством, но она, конечно, не говорила им этого, а сами они, наоборот, склонны были ее ревновать – ведь со всеми, кто проявлял к ней интерес, Инга вела себя очень игриво.

Однако настоящая причина ее резкого отношения к изменам заключалась в другом: Инге нравилось ее моральное превосходство. Ее согревала мысль о том, какой бескомпромиссной она казалась, какую глубокую способность любить это в ней как будто выдавало. Когда ей изменил Кирилл, это оказалось в чем-то даже приятно – его поступок выгодно оттенял Ингину нравственную чистоту. Узнав об измене, она испытала скорее злорадство, чем обиду. Кирилл признался ей сам – он каялся и умолял его простить. Инга поначалу была непримирима: измена означала разрыв. Однако, расставшись с Кириллом, она с изумлением обнаружила, что получала удовольствие от его раскаяния. Следующие полгода они сходились и расставались снова – Инге нравилось подпускать Кирилла близко, чтобы иногда напоминать ему о том, какую провинность он совершил. Пока это действовало, Инге хотелось с ним быть, но когда вина Кирилла поистрепалась от постоянной эксплуатации, Ингин интерес к нему окончательно угас.

На следующее утро после встречи с Антоном она проснулась поздно. Потянувшись, неторопливо повернула голову набок и тут же застыла, увидев светловолосый затылок на соседней подушке. Пару мгновений она тупо смотрела на затылок, пытаясь понять, кто это лежит рядом, а в следующую секунду ее поглотила паника. Руки и ноги словно одеревенели. Этот ужас, впрочем, не имел ничего общего с угрызениями совести, их Инга даже не успела ощутить. В ее голове билась только одна мысль: а вдруг Илья сейчас придет? А вдруг позвонит? Нужно разбудить Антона и заставить его сию секунду уйти!

Ее волнение, однако, было так велико, что она не могла пошевелиться, размазанная по кровати, – просто лежала и смотрела на изгиб Антоновой шеи и на его плечо, с которого сползло одеяло. Ничего не происходило. Спустя пару минут Ингин страх стал постепенно затухать. Илья никогда не приходит без предупреждения, и они ни о чем не договаривались сегодня. Он никогда не звонит. Она наконец-то смогла пошевелить рукой и достала с пола телефон. Никаких пропущенных вызовов, однако – сообщение от Ильи. Ингино сердце подскочило к горлу. Он предлагал увидеться завтра после работы. Сердце медленно опустилось на положенное место.

Инга снова посмотрела на Антона, а потом придвинулась ближе и обняла его со спины. Он зашевелился и прижал ее руки к своей груди. Улыбнувшись, Инга уткнулась ему в шею. Волосы у Антона приятно пахли шампунем. Инга старалась думать о его запахе, тепле его тела, о том, как он крепко держит ее за руку, потому что знала: как только она потеряет концентрацию на этом моменте, ее голова моментально наполнится другими, сложными и пугающими мыслями. Она уже чувствовала, как они надвигаются на нее. Инга обязательно подумает их все, но потом, а сейчас ей хотелось, чтобы ничего не омрачало ей удовольствие. К счастью, Антон опять пошевелился, а потом повернулся к ней, сонно улыбаясь. Мрачные мысли брызнули в стороны, оставив блаженную пустоту.

Антон провел у нее еще несколько часов. Сначала они просто нежились в кровати, потом заказали доставку еды и ели ее, не вставая и включив какой-то фильм. Впрочем, фильм они почти не смотрели: его приходилось останавливать каждые пять минут, чтобы рассказать друг другу то один, то другой случай из жизни, навеянный происходящим на экране. Когда герой в фильме ехал на поезде, Антон ставил кино на паузу и говорил: «А ты знаешь, я однажды отмечал день рождения в поезде». Инга удивлялась – значит, можно было продолжать, и Антон рассказывал. Через пару минут Инга останавливала фильм сама и говорила: «А со мной никогда не знакомятся в общественном транспорте. Все эти сцены, где подсаживаются и заговаривают, – со мной этого ни разу не случалось. Мне однажды сказали, что это потому, что все передо мной робеют». – «Так и есть, – смеялся в ответ Антон. – Сам не понимаю, как я решился написать тебе в тиндере».

Несколько раз у Антона звенел телефон, но он, едва взглянув на него, тут же гасил экран. Инге было приятно, что он не хочет отвлекаться на внешние дела. Через час после начала фильма ей тоже пришло сообщение. Инга мазнула по нему взглядом и увидела, что оно снова от Ильи. Она тут же цапнула телефон и поднесла его как можно ближе к лицу, чтобы Антон не мог разглядеть, что написано на экране. Сердце опять быстро-быстро забилось.

– Это по работе, извини, – сказала Инга Антону, хотя тот не спрашивал и, кажется, вообще не обратил внимания.

«Так что завтра? – написал Илья, и Инге показалось, что она слышит его недовольный голос. – Ты так занята, что не можешь ответить? Мне надо планировать время».

«Извини, – набрала Инга. – Завтра конечно».

Илья прочитал сообщение, но никак не отреагировал.

Инга не хотела встречаться с ним завтра – честно говоря, сейчас она не хотела встречаться с ним вообще. К тому же это повторное сообщение показалось ей особенно зловещим, словно Илья заподозрил ее неверность. Спустя пару минут, немного успокоившись, Инга трезво рассудила, что он, конечно, не мог догадаться – она и раньше, бывало, подолгу не отвечала или отказывалась от свиданий, если, например, уже обещала поехать к матери. Антон тоже не мог ни о чем узнать по одному-единственному сигналу телефона. Если что-то и могло вызвать подозрение, то только ее поведение, нервозное и суетливое.

Однако несмотря на то, что внешне ничего не изменилось, внутри Инги опять сгустились тучи. Фильм совсем перестал ее увлекать, и ей захотелось, чтобы Антон ушел. Ей нужно было поскорее все обдумать. Следующие сорок минут Инга то и дело шевелила курсором, чтобы посмотреть на всплывающей панели, сколько минут осталось до конца.

– У тебя какие-то дела? – не выдержал наконец Антон. – Тебе надо идти?

– Не то чтобы, – смутилась Инга, но, подумав, что Антон может принять это на свой счет, добавила: – Вообще-то да. Я вечером должна встретиться кое с кем… с матерью. А перед этим заехать по делам.

– Так бы сразу и сказала. – Антон чмокнул ее в висок. – Я думал, ты не занята, вот и сидел.

– Нет-нет, я и не занята, – запротестовала Инга. – То есть не была занята. И я рада, что ты сидел. Просто скоро мне уже надо собираться.

– Тогда я пошел, – сказал Антон и легко вскочил с кровати. Инге показалось, что даже слишком легко. Может, он все-таки обиделся, решив, что она его прогоняет?

– Извини, правда.

– Все в порядке, Инга. – Антон рассмеялся и снова поцеловал ее. От звука собственного имени у Инги по спине побежали мурашки. Антон произнес его как-то по-особому, интимно, словно это был специальный код, известный только им двоим. – Мне тоже уже пора. Когда мы увидимся в следующий раз? Может, завтра?

– Я не могу завтра, – быстро проговорила Инга и почувствовала, что краснеет. Она отвернулась и тоже встала. – Работа. Допоздна. Можем во вторник.

– Значит, во вторник, – сразу же согласился Антон. Вроде бы он ничего не заметил.

Инге казалось, что он обувается и застегивает пальто бесконечно долго. Накинув на плечи халат, она наблюдала за ним, прислонившись к дверному косяку. Как только Антон собрался уходить, Инга вдруг свирепо, со всей страстью захотела, чтобы он ушел поскорее. Ее беспокойство и паранойя были готовы выплеснуться наружу – стоя в коридоре, она воображала, как откроет сейчас дверь и увидит за ней Илью. Долго сдерживаться Инга не могла и хотела только одного – остаться наедине с собой, чтобы привести мысли в порядок.

Антон наконец-то застегнул последнюю пуговицу, взял с пола свой рюкзак и повесил на плечо.

– Тогда до вторника, – сказал он, улыбаясь. Инга постаралась выдавить из себя ответную улыбку. Даже не видя себя, она понимала, что вышло у нее неубедительно. – Спишемся.

– Обязательно, – промямлила Инга.

Антон вроде бы слегка нахмурился, но уже в следующую секунду опять поцеловал ее, уже на прощание. Инга вспомнила, как точно так же ее первый раз на прощание здесь поцеловал Илья. Воспоминание обожгло ее, и, спасаясь, Инга притянула голову Антона к себе и поцеловала его крепче. Пусть не думает, что дело в нем. Он ни в чем не виноват.

Когда Антон выходил, она не сомневалась, что увидит Илью, притаившегося на лестничной клетке, но там, разумеется, было пусто.

Антон махнул ей и пошел вниз по ступенькам. Даже когда он скрылся из виду, Инга продолжала слушать удаляющиеся шаги. Только после того, как хлопнула дверь подъезда, она поняла, что все это время стоит, задержав дыхание, и наконец-то выдохнула.

На кухне Инга, традиционно сделав себе кофе, встала напротив окна. Она подумала, что это ее капитанский мостик, а следом – что не знает, как выглядит капитанский мостик и почему так называется. Бесполезные мысли роились, как стаи птиц под брюхом у огромной сизой тучи, и Инге нужно было сконцентрироваться на туче, но теперь, когда этому ничего не мешало, она почему-то не могла.

Каштан за окном так и стоял голым, хотя на деревьях в городе уже проклюнулась листва. Инга помнила, что он опаздывает каждый год, а еще под ним долго не сходит снег. Двор напоминал ей осколок зимы, который забыли смести, но ее это не огорчало, даже наоборот. Инге нравилось думать, что окна ее квартиры выходят в параллельный мир и в этом крохотном закутке она защищена от беспокойной настоящей жизни, ревущей за стенами.

Странно, но она по-прежнему совсем не терзалась угрызениями совести. Возможно, перед Антоном самую малость, но нисколько – перед Ильей. Она-то, которая так хвалилась своей непререкаемой верностью! Инга пригубила кофе. Этому находилось только одно объяснение: видимо, она никогда не воспринимала Илью всерьез и не считала себя чем-то ему обязанной. В каком-то смысле она вообще согласилась быть с ним вопреки своему истинному желанию, можно даже сказать – случайно! Скрашивала одиночество.

Вообще-то Инга знала, что это несправедливо. Они с Ильей никогда не договаривались, что вместе временно, пока один из них не найдет кого-то получше. С другой стороны, они вообще ни о чем не договаривались. Илья ни разу не сказал, что любит ее, – это, между прочим, еще недавно даже беспокоило Ингу. Они встречались уже больше четырех месяцев, но Илья избегал признаний – она была убеждена, что намеренно. Сама Инга тоже ничего не говорила. Во-первых, не в ее правилах было признаваться первой, а во-вторых, никакой любви и не было.

Зато теперь эта недосказанность явилась облегчением: так проще было думать, что между ними с Ильей нет ничего особенного, а значит, измена ее совершенно условна. Пожалуй, Антон мог не разделить ее точку зрения, но ему вовсе не обязательно знать. Все эти формальные правила романтического этикета Инга оставляла книгам – жизнь, сказала она себе, намного сложнее, и в ней главным было то, как она сама относилась к происходящему. Если отношениям с Ильей она не придает значения, то и признаваться в них незачем. Главное, закончить их поскорее.

Тут, конечно, была проблема. Инга не находила в себе решимости сделать это быстро. Все-таки они с Ильей работают вместе, потом им придется видеться каждый день. Если уж расставаться, то хорошо бы сначала прощупать почву, да и после лучше не рубить с плеча, а плавно свести на нет. Совсем славно было бы, если бы Илья сам ее бросил, но рассчитывать на это накануне поездки в Париж не приходилось. Это поездка вообще связывала Инге руки. Илья явно преподнес ее Инге как подарок, и расставаться с ним сейчас было некрасиво. Что ж, значит, после. Это как раз даст ей фору почти в месяц – более чем достаточно, чтобы постепенно отдалиться и закончить отношения без лишних драм.

Но тогда она будет врать на месяц дольше и, что страшнее, на месяц дольше рисковать. Единственное, что по-настоящему беспокоило Ингу, – вдруг ее поймают с поличным. Вдруг Антон узнает? Мало ли какие у него принципы. А вдруг Илья? Инга успела выяснить, какой он злопамятный. Способов отомстить ей на работе у него было предостаточно.

Впрочем, чтобы не поддаваться испугу понапрасну, стоило помнить: вероятность узнать друг про друга у них стремилась к нулю. Илья предпочитал все общение с Ингой прятать под надежной защитой квартирных стен. Прийти к ней в гости без предупреждения кто-то из них вряд ли отважится. Вероятность столкнуться в городе с одним в компании другого тоже была мала – все-таки Москва. В конце концов, нужно потерпеть всего лишь две недели до отъезда и неделю в Париже, а потом все закончится.

Сизая туча, угнетавшая ее небосклон, стала постепенно рассеиваться. Главное было расставить приоритеты. С Ильей она покончит скоро и безболезненно. Инга представила, как выкинет стыдную коробку с игрушками из-под кровати, и ей тут же так нестерпимо этого захотелось, что она чуть было не бросилась к телефону написать ему прямо сейчас. Дурацкий Париж. Надо же было Илье выдумать эту поездку. Инга выплеснула остаток кофе в раковину и помыла кружку.

Илье она, конечно же, ничего не написала, зато написала Максиму. Ей требовалось окончательно уложить мысли в голове, а общение с ним походило на интерактивную форму личного дневника: Инга делилась переживаниями и получала немедленный ответ.

Она честно, без утайки рассказала обо всем: как получила от Антона сообщение, как согласилась встретиться, как не стала признаваться, что встречается с другим, и как переспала с ним. Никакого стыда Инга не испытывала – наоборот, чем больше она писала, тем глубже в себя ей хотелось залезть, вывалить перед Максимом даже самые неприглядные свои мысли. Решив скрывать правду от двух людей, Инга с особым рвением исповедовалась третьему, непричастному, словно сам факт покаяния уже отпускал ей грехи.

Максим, как обычно, был настроен шутливо, но рационально. Он считал, что люди могут совершать какие угодно поступки, если готовы к последствиям, поэтому Ингу не осуждал.

«Н-ну, и как это было?» – спросил он, когда Инга торжественно сообщила, что изменила Илье.

«Очень хорошо, – ответила она. – Для первого раза – просто великолепно. Я бы сказала: мой лучший первый раз».

«Дорогого стоит».

Инга пожевала губу, глядя на последнее сообщение, а потом набрала:

«А когда ты спишь с кем-нибудь, чей оргазм для тебя важнее – твой или другого человека? – И прежде чем Максим успел ответить, добавила: – Даже так: чьим оргазмом обычно оканчивается секс?»

«Заканчивается чьим придется, – ответил Максим, – но важнее мне, конечно, мой. А тебе?»

Инга пожевала губу ожесточеннее.

«Мне – другого человека, – наконец напечатала она. – Но, по-моему, это проблема всех женщин».

«При чем тут все женщины? – удивился Максим. – Мне кажется, это исключительно твоя особенность».

«Ну, потому что это то, что внушается патриархальным обществом. Удовольствие мужчины всегда должно быть на первом месте. Ты что, не читал все эти адские паблики, где женщины рассказывают, что им приходится терпеть ради мужиков? Типа им больно, а они стесняются сказать. Или им просто не нравится, а они стесняются».

«Знаешь, Инга, я сейчас одну вещь скажу, ты только не обижайся. По-моему, ты оправдываешь вымышленным коллективным опытом свои личные проблемы с одним конкретным хмырем. Я буду счастлив, когда ты бросишь своего Илью и начнешь встречаться с этим Антоном. Хотя он тоже, помню, поначалу был не подарок».

«Да дело не только в конкретном хмыре, – призналась Инга. Ее окончательно захватил исповедальный азарт. – Просто у меня всегда было так. Мне кажется, что если человеку со мной не лучше всех, то я плохая и неправильная».

«Моя зая(У тебя комплекс неполноценности, ты знаешь об этом? Только непонятно с чего – ты красивая и умная. Да любой должен умереть на месте от счастья, если ты всего лишь разрешишь ему дотронуться до своего плечика».

Инга тихонько засмеялась и даже зажмурилась от удовольствия.

«Помнишь, ты рассказывал мне, как однажды ходил на секс-вечеринку?»

«Еще бы».

«И я тогда говорила тебе, что не могу понять, как ты решился. И что я бы ни с кем не смогла там переспать, потому что это небезопасно и все такое? И вообще, что мне нужны ЧУВСТВА».

«Помню».

«Так вот, я потом много думала об этом, и, по-моему, это чушь».

Инга лгала, но сама не замечала этого. Тогда она ни о чем не думала, открытие настигло ее только что и поразило как гром среди ясного неба.

«По-моему, я избегаю спонтанного секса потому, что боюсь не оказаться самой крутой. И типа лучше не пробовать, чтобы не разочароваться в себе. И чужой оргазм мне важнее своего по этой же причине. То есть это не жертвенность, понимаешь? А высокомерие. Мне приятнее просто доказать, что я лучше всех, чем физически получить удовольствие».

«Я в полшаге от того, чтобы посоветовать тебе психиатра».

«Да нет, ты не понимаешь, – остервенело выбила Инга на клавиатуре. – Так всегда было, а сейчас не так. С Антоном я об этом не думаю! Я с ним вообще не думаю о том, как выгляжу со стороны, мне просто хорошо».

«Дай бог, моя дорогая, дай бог».



Несмотря на то, что поездка в Париж внезапно оказалась досадной отсрочкой на пути к счастливой личной жизни, было в этом что-то эстетское – страдать из-за такого. Инга рассудила, что нужно думать не о тягостных днях, которые ожидают ее там с Ильей, а о том, что это престижная командировка и удачная карьерная возможность. Ведь в Париже она познакомится с французским начальством, а в международной компании это всегда плюс. Инга решила, что ей нужно приложить все усилия, чтобы пресс-тур прошел хорошо, и постепенно подготовка в самом деле захватила ее.

Она тщательно отобрала издания, составила список журналистов, согласовала его с Ильей, написала каждому и договорилась выпить кофе. С большинством этих журналистов ее уже знакомили раньше, но тогда Инга была просто новенькой сотрудницей и не сомневалась, что те ее не запомнили. Все эти люди были редакторами технологических отделов или даже главными редакторами отраслевых СМИ, и Инга с удовлетворением думала, как мудро и дальновидно с ее стороны подружиться со всеми.

Чем больше она старалась, тем жарче в ней разгоралось рвение. Инга неожиданно для себя обнаружила, что задерживается теперь на работе не потому, что это считалось хорошим тоном, а потому что у нее в самом деле появились неотложные дела. Ее и раньше нельзя было упрекнуть в лени – как, впрочем, и похвалить за целеустремленность: Инга выполняла ровно то, что ей поручали, не больше и не меньше. Она с унынием думала, что напрягаться смысла нет. Карьерные возможности бывают у каких-то других людей, ей же, с ее вопиюще гуманитарной специальностью и небольшой должностью, стоит рассчитывать разве что на периодическую индексацию зарплаты. Даже когда Илья повысил ее до ведущего специалиста, Инга восприняла это как красивый, но бессмысленный жест: обязанности ее ничуть не поменялись, рабочее место тоже, прибавилось только одно слово в трудовой книжке и тридцать тысяч к зарплате (вещь, несомненно, приятная, но, в общем-то, не жизненно важная). Однако теперь, когда она сама придумала себе цель – идеальный пресс-тур, Инга демонстрировала неимоверную работоспособность.

Было и еще кое-что. Щедроты, которыми одаривал ее Илья, предусмотрительно не слишком вызывающие, зато регулярные, давили на Ингу. Она не считала себя должницей – поверила, что и в самом деле хорошо справляется с заданиями, хоть и не проявляет инициативу. Но ее огорчало, что, даже если она будет работать из рук вон плохо, для нее ничего не изменится. Илья поддерживал вокруг нее постоянный уровень комфорта. Видимо, так он представлял себе ухаживание, подобно тому как другие считают обязательными цветы или подарки, но этот комфорт казался Инге вязким, как болото. В душе она была амбициозна. Она хотела добиться признания, едва представится такая возможность. Поэтому теперь, когда возможность представилась, а с Ильей она собралась расстаться, в Инге моментально загорелась жажда деятельности: наконец-то она сможет проявить себя по-настоящему, без его навязчивого внимания, показать всем, на что способна. Инга даже стала думать, что прошедшие несколько месяцев Илья, окружив ее вниманием, нарочно сдерживал ее потенциал. Каждый раз, бродя по лабиринту своих мыслей и приходя к этой, Инга ощущала прилив неприязни к Илье и одновременно – благодарности к Антону, который одним своим появлением ее освободил.

Это освобождение виделось ей теперь во всем. Инга даже не подозревала, что раньше она была настолько зажата. Например, ее внешность. Инга знала, что ей повезло родиться красивой, но никогда не получала от этого особого удовольствия – наоборот, едва ли не тяготилась этим, мысленно ведя неутешительный подсчет, сколько раз ей предпочли кого-то другого. Теперь она жалела, что столько лет выискивала подтверждение своих несовершенств вместо того, чтобы наслаждаться очевидными достоинствами. Но самое удивительное было вот что: стоило ей осознать это, как на нее стали обращать больше внимания. Инга ловила на себе чужие взгляды в метро, в очередях, с ней флиртовали даже баристы в кофейнях на первом этаже. Она только диву давалась: неужели так было и раньше, а она просто не замечала? Или действительно началось только сейчас, когда она перестала придавать этому значение?

В пятницу с утра Инга влетела в здание бизнес-центра. Она опаздывала, потому что накануне Антон остался у нее ночевать и с утра они все никак не могли расстаться. Воспоминание о том, как долго они прощались в дверях, как Инга шутливо выталкивала его, а потом сама же притягивала к себе и целовала, заставило ее улыбнуться, пока она торопливо шарила в сумке в поисках пропуска. Пропуск не находился.

Инга повертела головой в надежде увидеть кого-нибудь из знакомых. Куда же делся этот проклятый пропуск? За опоздание могли и оштрафовать, и хотя Инга знала, что Илья обязательно ее прикроет, ей не хотелось быть ему обязанной.

– Пропуск забыли? – услышала Инга и не сразу нашарила глазами говорившего. Он, впрочем, оказался почти перед самым ее носом, по другую сторону турникетов, но Инга сперва проигнорировала его неподвижную фигуру.

Это был все тот же молодой охранник с бровями. В другой ситуации Инга вряд ли бы ему обрадовалась, но сейчас ей нужна была помощь.

– Да, что-то не могу найти. Впустите меня, пожалуйста?

– Как вас зовут?

– Инга. Инга Соловьева, – сказала Инга, думая, что охранник хочет проверить что-то в базе. Он, однако, не двинулся с места, продолжая весело ее разглядывать.

– А меня Артур, – сообщил он. – Наконец-то познакомились.

Инга перестала лихорадочно рыскать в сумке и уставилась на него. Он, улыбаясь, смотрел на нее в ответ и по-прежнему не шевелился.

– Так вы меня впустите? – повторила Инга, приказывая себе быть спокойной.

– Впущу, если согласитесь выпить со мной кофе.

Инга шмякнула сумку на пол.

– Я опаздываю, какой еще кофе?!

– Не сейчас. В обед. Или вечером. В общем, когда не будете опаздывать.

– Слушайте, это, по-вашему, нормально вообще? Вы чего ко мне пристали? Не видите, что я тороплюсь? Вы можете меня впустить или нет?

С каждым новым вопросом Ингин голос взлетал все выше и выше, и она сама слышала, как капризно он звучит, – и вместе с тем она была совершенно ошеломлена тем, что вообще ведет этот разговор.

Охранник улыбнулся еще шире, и его брови сложились домиком:

– Да вас иначе не поймать. Так что, выпьете со мной кофе?

– У вас начальник есть? – проскрежетала Инга. – Позовите его! Он вообще в курсе, что вы пристаете к сотрудникам бизнес-центра?

То ли угроза подействовала, то ли Артур сжалился над Ингой, но он снял с шеи висевший на шнурке пропуск и приложил его к турникету. Как только вход загорелся зеленым, Инга ураганом пронеслась мимо.

– Кофе я с вами пить не собираюсь, – прошипела Инга, на секунду помедлив возле Артура. – И вообще держитесь от меня подальше!

«Нет, ты представляешь? – возмущенно стучала она по клавишам, уже сидя перед компьютером. – Он НА РАБОТЕ и пристает к посетителям».

Максим не отвечал некоторое время, и Ингин гнев начал потихоньку ослабевать.

«Ну справедливости ради, и что, что он на работе? Он что, не человек теперь?»

«Ну он ОХРАННИК. Он должен за безопасностью следить, а не звать на свидание баб».

«Вы с Ильей тоже на работе должны заниматься другим, но вам же это не мешает».

«Ну ты что, правда не понимаешь? – снова разозлилась Инга. – Я опаздываю, бегу с высунутым языком, а он не дает мне пройти и еще знакомиться лезет. Совсем охренел. Что он вообще о себе возомнил?»

«А, то есть проблема не в том, что он пристает, а в том, что именно он?»

«Я такого не говорила».

«Но это следует из твоих слов. Выходит, что если к тебе пристает начальник департамента, то это приемлемо и корпоративной этикой можно пренебречь, а если какой-то охранник – то он сразу плохой работник».

Инга вспомнила разговор с Мирошиной в кофейне, и это тут же подстегнуло ее упрямство.

«Нет, – торопливо написала она. – Дело не в том, кем и как он работает. Просто мы с Ильей много видимся, у нас есть точки соприкосновения. И он, в конце концов, не вынуждал меня идти с ним на свидание».

«Ну да, он только вынуждает тебя хлестать его плеткой, что звучит похуже, чем приглашение выпить кофе. Ты сама не замечаешь тут двойных стандартов?»

Максим нечасто спорил с Ингой и, вероятнее всего, сейчас тоже не хотел – может быть, просто был раздражен чем-то посторонним. По крайней мере, Инга так решила. Она привыкла рассчитывать на его солидарность, и поэтому эта внезапная выходка ее расстроила. Она так и подумала – «выходка».

«Да нет тут двойных стандартов, – терпеливо пояснила она. – Просто формат общения совсем другой. Одно дело, когда люди много времени проводят вместе, работают бок о бок. Ты же сам говорил – где людям еще знакомиться, как не на работе? А с этим охранником совсем другое дело. Он со мной разговаривал трижды за полгода».

«То есть близкие отношения завести можно, только если вы хорошо знакомы? А как тогда люди знакомятся в баре там, на улице?»

Инга решила не отвечать. На самом деле, ответить было нечего: брезжило подозрение, что Максим правильно понял то, что она так упрямо отрицала. Ухаживания Ильи ей льстили, а вот охранник Артур в его некрасивой клетчатой рубашке, заправленной в джинсы, не стоил внимания. Думать об этом, однако, было неприятно, а притом что эта мысль опасно роднила ее с Мирошиной, и вовсе противно. Поэтому Инга подумала о другом: Максим ее не понимает, более того, нарочно спорит, чтобы задеть. Инге стало обидно, и она с головой погрузилась в это спасительное состояние: им было очень легко отгородиться от того, что Максим говорил на самом деле.



Тем вечером она лежала у Ильи дома в постели и смотрела в потолок. По потолку бежала еле заметная трещина, которая росла с каждым месяцем. Инга давно ее подметила, и она по непонятной причине вызывала в ней беспокойство. Инга, конечно, не думала, что дом внезапно рухнет, но было что-то зловещее в том, как трещина ветвится, а еще более зловещее – что она удлиняется. Инга всегда обращала на нее внимание, лежа в кровати после секса с Ильей. Трещина и неприятный секс накрепко связались в ее сознании.

Чтобы отвлечься, Инга стала подсчитывать в голове, сколько встреч с Ильей осталось до Парижа. Обычно они виделись через день, чередуя его квартиру и ее. Выходило не так много.

– Мне нравится, какая ты стала в последнее время, – сказал вдруг Илья. – Всех строишь, командуешь. Галушкин мне даже на тебя жаловался.

Он рассмеялся.

– Жаловался? – отстраненно переспросила Инга.

Она выхватила прядь волос и стала накручивать ее на палец, глядя, как она блестит в свете лампы.

– Ну не то чтобы прямо жаловался. Сказал, ты внезапно превратилась в «машину для убийств» и «включаешь начальницу».

– Это когда он тебе такое сказал?

– Вчера после совещания. Я у него спросил, что нового в отделе.

Инга перестала накручивать волосы и бросила на Илью недовольный взгляд.

– Зачем ты спросил у него? У меня не мог спросить?

– Ооо, посмотрите, какие мы грозные, – умилился Илья. – Правда включаешь начальницу. Меня такое возбуждает.

Последние слова он проговорил глухо, зарываясь Инге в волосы. Она поморщилась и слегка отодвинулась.

– Воды принести? – спросила она и резко встала с кровати.

Илья покачал головой. Инга надела трусы и футболку и босыми ногами прошлепала на кухню. У Ильи в квартире был светлый плиточный пол, всегда ледяной. «Как в морге», – подумала Инга.

Она налила себе воды и постояла некоторое время. Возвращаться в постель к Илье не хотелось. Может, уйти сейчас? Нет, это будет слишком демонстративно. Выяснять отношения раньше времени она не собиралась.

– Знаешь, что тебе пошло бы? – раздался за ее спиной голос Ильи.

Инга обернулась. Он стоял совершенно голый, привалившись к стене, и самодовольно на нее смотрел.

– Что же? – спросила Инга. Она подумала, что ее бесит даже то, что Илья будто красуется, расхаживая перед ней без одежды.

– Корсет. Черный. И черные сапоги на шпильках. У тебя есть?

Инга подавила вздох. Желания Ильи и так казались ей стыдными (и как бы она ни старалась примириться с ними, до сих пор не могла), но, пожалуй, самым стыдным была их выдающаяся примитивность. Ни на что более экстравагантное она бы все равно не согласилась, но скудость его фантазии разочаровывала. Для нее это было лишним подтверждением того, что она пыталась игнорировать раньше: Илья поверхностен и неинтересен.

– Корсета нет, – сказала Инга и налила себе еще воды.

– А сапоги?

– Есть.

– Давай ты будешь в них в следующий раз?

– На улице май месяц.

– Я и не прошу тебя ходить в них на улице. – Илья начал разговор игриво, но эти слова уже произнес с раздражением. Может быть, он заметил Ингино настроение и сам им заразился.

– И как ты хочешь? Мне надо будет прямо на кровать в них залезать? – деловито спросила Инга, стараясь, чтобы ее издевка была заметна. – И не снимать весь процесс?

Илья отлепился от стены и сделал два шага ей навстречу. Инге захотелось отступить – он явно был разозлен, и разумнее было бы держаться подальше. Однако, когда Илья заговорил, голос его звучал ровно.

– Мне нравится, когда ты командуешь в постели. В обычной жизни – нет. Свои выкрутасы для Галушкина оставь, а со мной не советую.

У Инги запылали щеки и даже кончики пальцев как будто наэлектризовались. Как он может? Она и так постоянно чувствовала себя опозоренной, идя на поводу у его желаний, а теперь он еще и указывает, где ее место?! Инга смотрела на Илью, но не в лицо, а на грудь, потом опустила глаза ниже и увидела его сморщенный член. Она ощутила вдруг такое омерзение, что зажмурилась. То, что он, весь такой угрожающий, стоял перед ней голым, было еще более унизительно. Инга была готова расплакаться – то ли от жалости к себе, то ли от злости.

В следующую секунду Илья обнял ее, но Инга яростно сбросила его руки. Он прижал ее к себе снова, крепче, не позволяя вырваться.

– Ну извини, – сказал он вновь почти весело. – Ты такая своенравная. В этом даже что-то есть.

Поняв, что освободиться не получится, Инга перестала отталкивать его и замерла, с отвращением чувствуя, как он целует ее в шею, потом оттягивает ворот футболки и продолжает целовать ее ключицу и плечо. Ей хотелось ударить его, пнуть в живот – не для того даже, чтобы он перестал, а просто чтобы сделать больно. Однако она продолжала стоять не шевелясь. Ей казалось, что если она не будет двигаться, то как бы исчезнет и ему нечего станет целовать. Внутри у Инги все замерзло, на месте внутренностей образовалась глыба льда, и только в тех местах, где Илья прикасался губами к ее коже, оставался жар, похожий на ожог.

Он ничего не замечал и продолжал ее целовать. Инга по-прежнему стояла с закрытыми глазами и плотно сжатыми губами. Теперь Илья ослабил хватку, и ей ничего не стоило вырваться, но даже дотрагиваться до него лишний раз было противно. Она мечтала съежиться, уменьшиться в размерах, только чтобы свести контакт своего тела с телом Ильи к минимуму. Илья развернул ее лицом к столу и, с силой надавив на шею, пригнул вниз, а другой рукой стащил с нее трусы. Инга не сопротивлялась и не открывала глаз. От первого толчка она пошатнулась и неловко вцепилась в столешницу, опрокинув стакан. Стекло хрупнуло, вода разлилась – Инга поняла это, потому что ее футболка на груди моментально намокла. Она думала о том, что могла бы нашарить сейчас осколок, развернуться и всадить его Илье в плечо, или в шею, или куда попадет, – мысль об этом была такой сладостной, что Инга с упоением прокручивала ее в голове, пока Илья пыхтел сзади. Она вообще больше ничего не чувствовала, только представляла раз за разом, словно перематывала пленку на магнитофоне, как разворачивается и бьет, бьет Илью осколком стекла.

Когда Илья кончил, он выдохнул и тоже слегка согнулся, прижавшись своей грудью к ее спине. Инга подумала, что глаза когда-нибудь придется открыть. Так они постояли несколько секунд.

– Ну, ты чего притихла? – как ни в чем не бывало спросил Илья. Его голос опять звучал весело и вместе с тем – самую малость обеспокоенно, словно он спрашивал, не заболела ли она.