— Запись пройдет в конце сентября, — сказала Лаура. — Это очень быстро.
— У тебя еще месяц впереди. — Стюарт помолчал. — Лаура, почему это тебя не радует?
— Я не хочу выступать в шоу, — искренне объяснила Лаура. — Может быть, ты мог бы это сделать?
Стюарт долго не отвечал.
— Слова брата не будут иметь такого веса, как рассказ жены, — наконец сказал он. — Кроме того, ты уже знаменита благодаря своим кометам. В чем, черт побери, проблема? — Стюарт обычно не ругался, и Лаура поняла, что он очень недоволен.
— Не знаю, Стю. Мне так тяжело. — Лаура посмотрела за окно. Листья на деревьях уже начали кое-где желтеть и краснеть, хотя был только конец августа. — Эмма по-прежнему не говорит, она снова прячется под мебелью. — Это произошло всего лишь раз, и Лауре стало стыдно, что она прикрывается поведением дочери. — Я пытаюсь наладить отношения между ней и ее настоящим отцом и…
— Уже? — перебил ее Стюарт. — Так рано?
— Прошло восемь месяцев, Стю. — Лаура объяснила, почему Дилан вошел в их жизнь.
— Мне все равно кажется, что это произошло слишком рано, — Стюарт стоял на своем. — Ты уверена, что так лучше для Эммы?
Нет, Лаура не была в этом уверена, но она поступила именно так и слишком устала, чтобы защищать свою точку зрения.
— Он милый человек, — сказала она. — Психотерапевт считает, что это правильно.
— По твоему голосу чувствуется, что ты очень огорчена, Лори.
— Я только что вернулась от Сары. Ты помнишь, отец просил меня навестить эту женщину. Она рассказала мне кое-что, и это не дает мне покоя.
— Что это за «кое-что»? Лаура вздохнула:
— Мне не хочется все это снова пересказывать, поверь.
— Может быть, тебе будет лучше, если ты поговоришь об этом со мной.
— Я слишком устала, Стюарт.
Он помолчал, потом заговорил снова:
— Лори, зачем ты так себя мучаешь? Почему ты продолжаешь к ней ездить, если это тебя так расстраивает? Какой в этом смысл? Насколько я понимаю, это не приносит тебе никакой пользы.
— Но это приносит пользу Саре. Во всяком случае, я так думаю, — возразила Лаура. — Ей необходимо выходить на прогулки. И потом, она мне нравится, Стю. Я бы скучала по ней, если бы я не…
— Ты слишком загружена, чтобы рекламировать книгу Рэя, но у тебя находится время, чтобы…
— Я не сказала, что не буду этого делать, — перебила его Лаура.
— Тебе не кажется, что такую малость ты просто обязана для него сделать?
Чувство вины за смерть Рэя снова обрушилось на Лауру.
— Хорошо, я буду участвовать в шоу, — сдалась она. — Я просто нервничаю. Я не знаю, что сказать. Как объяснить его смерть. Как…
— Послушай, — Стюарт не дал ей договорить, — может быть, мне стоит приехать навестить тебя? Вторую неделю сентября я буду ездить и предлагать книги в магазины. Мы сможем с тобой спокойно посидеть и все обдумать.
— Хорошо, — обрадовалась Лаура. — Спасибо.
Она повесила трубку, чувствуя себя слабой, разбитой и пристыженной. Что случилось? Почему ей стало неинтересно дело Рэя?
На следующий день приехал Дилан, и они все вместе отправились поплавать. Год назад девочке очень нравилось купаться, но в это лето, в тот единственный раз, когда Лаура отвела ее к воде, она отказалась даже ноги замочить. Она и теперь согласилась пойти только в том случае, если с ними отправится Кори.
Утром Лауре и самой уже не захотелось идти на озеро. Она достала из ящика два старых купальных костюма и ужаснулась их виду. Одному было не меньше десяти лет, и резинки трусиков практически истерлись. Второй купальник оказался сравнительно новым. Она купила его года три назад. Но он был цельным, черным и больше подошел бы пожилой женщине. Лаура всегда носила вещи удобные, а не стильные, но в это утро ей захотелось стать обладательницей нового и более изысканного купального костюма. Если бы она только вспомнила, в чем ей придется плавать!
Она выбросила старый купальник в мусорное ведро, надела черный и посмотрела на себя в зеркало. После смерти Рэя она очень похудела. Ноги были тонкими, груди выглядели так, словно из них выпустили воздух. Легкий загар заканчивался чуть выше колен. Руки загорели только до локтей. Год назад она бы не обратила на
этовнимания. Лауру сердило то, что из-за Дилана думает о своей внешности. Она натянула шорты поверх купальника, чтобы дойти до пляжа.
Дилан появился в мешковатых коротких штанах и гавайской рубахе. Его загар подходил под определение «крестьянский». Дилан остановился посреди гостиной и сравнил свою руку с рукой Лауры.
— Нам обоим следовало бы бывать на пляже почаще, — улыбнулся он.
Эмма вбежала в комнату именно в эту минуту, но, увидев Дилана, снова застеснялась.
— Ты только подумай, Эмма, — обратился к ней Дилан, — как здорово. Вот смотришь на эту комнату и знаешь, что это и твоих рук дело. Здесь красиво.
Девочка посмотрела на стены.
— Она помогала мне выбирать шторы, — сказала Лаура.
— Настоящий дизайнер, — пошутил Дилан. Лаура рассмеялась.
— Иди надень свои шлепки, детка, — обратилась она к Эмме. По дороге на пляж они зашли за Кори, и обе девочки побежали вперед по мощеной дорожке, вьющейся вокруг озера. День оказался жарким, и Лаура обливалась потом, хотя они прошли совсем немного.
— Вода должна быть теплой, — заметил Дилан, когда из-за деревьев показался пляж — узкая серповидная полоска песка.
Здесь разрешали купаться только тем, кто жил на берегу озера, поэтому народу всегда было мало. Мальчик-подросток сидел на вышке спасателя. Его волосы побелели от солнца, а кожа приобрела оттенок карамели. Две юные парочки жарились на своих одеялах. Молодая женщина с маленьким сыном стояла в воде на отделенном веревкой мелком участке, предназначенном для детей.
Лаура и Дилан расстелили одеяло. Кори тем временем уже влезла в свой круг в виде зеленого дракона.
— Идем, Эмма! — позвала она подружку и побежала к воде.
Эмма даже не пошевелилась.
— Хочешь поплавать на матрасе? — спросила Лаура. Девочка покачала головой. Ее большой палец снова оказался во рту.
— Ну иди же сюда, Эмма, — снова окликнула ее Кори. Она стояла уже по щиколотку в воде, и Лаура с матрасом в руках последовала за ней, чтобы не терять ее из виду. Войдя в воду, она обернулась и увидела Дилана, который говорил что-то Эмме, присев перед ней на корточки. Она не отодвинулась, но и не смотрела на него. Лауре захотелось услышать, что он ей говорил.
— Подтолкните меня, пожалуйста, — попросила Кори, и Лаура прокатила малышку вместе с кругом вокруг себя.
Через несколько минут Дилан поднялся и тоже пошел в воду. Лаура увидела на его лице выражение смирения.
— Спасибо, что ты попробовал уговорить ее, — поблагодарила она, когда он подошел к ним с Кори.
— У меня ничего не получилось.
Маленький мальчик, игравший с матерью, позвал Кори.
— Можно мне пойти к нему? — спросила девочка.
— Да, — ответила Лаура, помахав рукой матери малыша. — Только оставайся там, чтобы я могла тебя видеть.
Грин Александр
Она проследила за Кори и улеглась на матрас. Лежа на животе, она наблюдала за Эммой, маленькой бежево-голубой статуэткой на песке. Пальцы ее ног едва касались воды.
Тяжелый воздух
— Мне ее жалко, — признался Дилан, глядя на берег. — Ей хочется купаться. Это видно по ее лицу.
Александр Степанович Грин
— Знаю.
Тяжелый воздух
I
— Ей вдвойне тяжело видеть, как Кори играет с тобой и с этим мальчиком. — Он посмотрел на Лауру. — Тебе приходится иметь с ней дело и днем, и ночью. Как ты с этим справляешься?
Авиатор, напрягая окостеневшие от усилий руки, повернул к перелеску, промчался над зеленым мехом хвойных вершин, белой змеей шоссейной дороги, маленьким, как карандаш, бревном шлагбаума, увидел двойную черту рельс и понесся над ней, на высоте тридцати - сорока сажен с самой большей, какую мог развить аппарат, скоростью. Слева, уходя к пурпурному, гаснущему в облаках солнцу, расстилался сизый ржаной туман хлебных полей. Впереди, белея маленькой, как яйцо, церковью, открывалась даль. Справа теплился в низких лучах зари мохнатый, полный теней, лес. Внизу, под ногами летуна, время от времени шумел игрушечный поезд, а стрелочник с флагом в руках, задирал голову вверх, что-то крича стремительно летящему аэроплану, затем все пропадало, и опять в пустынной тишине вечера на высоте соборной колокольни несся над пролинованной рельсами насыпью, трескуче гудя, крылатый аэроплан.
— Не слишком хорошо, — признала Лаура. — И все же я отношусь к этому спокойнее, чем ты.
Бешеная струя воздуха била авиатору прямо в лицо. Перед вылетом авиатор выпил бутылку коньяку, но не опьянел, а только начал особенно резко и отчетливо сознавать все: свое положение состязающегося на крупный приз русского летчика, высоту, на которой, параллельно земле, несся вдаль, воздушную пустоту кругом аппарата, стоголосый рев мотора и время. Часы, укрепленные перед ним, показывали сорок минут девятого; полет начался утром. Вместе с этими, имеющими прямое отношение к успеху или неуспеху, мыслями также ярко представлялось другое: шумный вчерашний ужин, музыка, присутствие высокопоставленных лиц, лестное в глубине души для детей воздуха, вчера еще никому не известных заводских механиков и электротехников; вызывающее оживление женских лиц, шампанское... Лезли также в голову разные пустяки, как, например, то, что машину Фармана кто-то назвал шарманкой, а летчик Палицын хлопочет о казенной службе.
Солнце село, ореол его, пронизывая светом сказочные страны зоревых облаков, сиял еще некоторое время пышными колоннами красного и золотого блеска, побледнел, осел ниже, загородился волнистой темнотой туч, вырвался из-под них пепельно-светлой щелью и погас. Аэроплан несся в прохладной мгле; снизу изредка доносились неразборчивые восклицания, крики; звуки эти, подымаясь на высоту, словно водяные пузырьки к поверхности озера, казались призрачными голосами пространства, потревоженного в своем величии.
Дилан присел в воде, прислонившись к натянутой веревке, огораживавшей лягушатник.
С наступлением темноты авиатор стал волноваться. Рой маленьких и больших страхов летел рядом с ним, заглядывая в воспаленные ветром глаза. Сначала явилось опасение, что он собьется с дороги, затем, стараясь представить, в каком положении находятся летящие сзади соперники, авиатор видел их то нагоняющими его, то отстающими все больше и больше; невозможность определить действительное расстояние между собой и ими приводила его в состояние мучительного беспокойства и раздражения. Конечный пункт бешеной гонки находился теперь не далее сорока верст, а призовые деньги, казавшиеся в начале полета чем-то очень еще сомнительным, рисовались теперь авиатору во всей силе почти взятого крупного капитала, были близки, принадлежали ему, он думал о них, как о своей собственности. Эти деньги ему были нужны чрезвычайно; в течение последних месяцев Киршину не удалось взять ни одного, существенного по сумме, приза, он жил неаккуратно получаемым от фирмы жалованьем, и для зимы нужно было сорвать этот, по-видимому, дающийся приз, так как маленькая, но обладающая здоровым аппетитом семья авиатора начинала уже залезать в долги. Сын учился в дорогом специальном учебном заведении, а дочь перешла в пятый класс гимназии, стремительно вырастая из всех своих чулков, платьев, пальто, как разбухающая весенняя почка рвет тонкие растительные покровы. А для того, чтобы жизнь семьи не текла мучительно, в постоянных заботах и ухищрениях, нужны были деньги.
— Итак, как себя чувствует Лаура?
Стремительный гул мотора кружил голову. Еще быстрее, чем мчался над невидимой землей аппарат, быстрее винта, делающего сотни оборотов в минуту, летела тревожная мысль, опережая аэроплан. Авиатор вспомнил, что между шестью и семью часами обогнал его барон Эйквист; барон мчался наперерез; со стороны было похоже, что плавно взмывает к небу огромный белый конверт с головой Эйквиста на переднем обрезе; конверт взял большую высоту; в голубом небе были еще видны тонкие очертания машины, как вдруг, совершенно отчетливо, глядя снизу вверх, авиатор увидел, что винт баронова аппарата из мелькающего прозрачного круга, потемнев, превратился в ясно обрисованные неподвижные лопасти.
— Лаура просто тряпка. — Она пропустила воду сквозь пальцы. — Я согласилась участвовать в ток-шоу.
\"Падает\", - с тупым равнодушием гладиатора подумал летчик; не вздрогнул и не обрадовался, но что-то вроде веселого страха овладело его душой; конверт же, плавно описывая круги, невредимо опустился на пашню, голова барона по-прежнему чернела в белизне аппарата, полная, вероятно, немого ужаса.
— Как это случилось?
Авиатор пролетел над ней, стиснув зубы и думая, что вот одним конкурентом меньше. Но, вспомнив, что с ним может случиться то же или еще хуже, пожалел Эйквиста.
— Вчера вечером брат Рэя нажал на мои болевые точки.
Теперь, когда никто больше не летел впереди него и, следовательно, от прочности аппарата, состояния погоды и выносливости самого летчика зависел окончательный успех в состязании, авиатор, пугаясь назойливых представлений, отталкивая их, но этим еще более подчиняясь их власти, увидел себя падающим стремглав, головой вниз. Он и его товарищи постоянно думали о катастрофе. Слово это, соединенное с опасениями, печальной тенью неотступно царило в их душе, укрепляясь частыми газетными сообщениями и слухами; именно так спит и ходит с мыслью о неурожае крестьянин, отряхивая вечером сошник, а утром выходя во двор смотреть из-под руки небо. Чем больше делал авиатор полетов, чем успешнее, эффективнее и благополучнее совершал он самые рискованные предприятия, тем прочнее сживалась его душа с неотступной печальной тенью.
— Ты такая слабая, — с деланной насмешкой произнес Дилан.
Когда, совершив полный круг, мысль о катастрофе заставила авиатора пережить воображением все мелочи безобразной смерти, а аппарат, деловито ревя мотором, неистово рвался в темноту - вдруг обманчиво-близко в дрожащем, светлом тумане заискрились огни города. Авиатор нервно, по-детски рассмеялся, морщась от набегающих слез. Через двадцать, тридцать минут он, первый из пяти, грянет, встревожив воздушным гулом темные улицы, на гигантский аэродром, и звонки телефона дадут знать всем об его прибытии. Авиатор, привстав, повернул руль и затосковал, почти больной от желания сейчас, не бензином, а взрывом мысли очутиться на месте.
— Я знаю. Но я ведь была женой Рэя. Как же я откажусь?
Дилан пропустил этот вопрос мимо ушей.
— Ну и до какого уровня поднялся твой стресс после этого решения? — спросил он.
Тогда, застучав особенно громкими, неправильными ударами, мотор сделал перебой, остановился, зашипел и стих. Неистовый стук похолодевшего человеческого сердца сменил его. Аппарат умер... С перекошенным внезапной болью страха лицом, летчик, еще не сознавая вполне силы удара, потянул руль, сделав небольшой угол к земле, понял, что падает, и сказал: \"Боже мой, что за шутки! Антуанет, Тонечка, ради бога!..\" Аэроплан быстро, удерживая равновесие, скользил вниз.
— До небес, — ответила Лаура. Можно было добавить, что поиски подходящего купальника этим утром вывели ее из себя еще больше. Капли воды блестели в темных курчавых волосах на груди Дилана. Он вытянул мускулистые руки вдоль веревки. Он неплохо накачал мышцы во время своих полетов на шаре. А что он думает о ее теле? О ее бледных ногах? О целлюлите на бедрах?
В этот момент, подымаясь на кривую спирали опускающегося аппарата, небольшой шар из разноцветной бумаги, теплясь и просвечивая изнутри огоньком восковой свечки, поравнялся с лицом авиатора. Трагическое усилие человеческой воли, созданное из пота, крови и слез, - огромный аппарат бессильно никнул к земле, игрушка продолжала лететь. Авиатор, подняв руку, ударил с разлета кулаком шар, шар тихо порвался, вспыхнул, сверкнул огненными клочьями и исчез, аппарат же, ломая сучья, шумно упал вниз, среди деревьев, покачнулся и затрепетал.
II
— Что это ты рассказывала мне по телефону? — вспомнил он. — О муже Сары, которому сделали лоботомию. Это звучит совершенно невероятно.
Толчок был не силен, но резок. Колени авиатора подскочили вверх, на плечи словно упала тяжесть, зазвенело в ушах; он сидел не шевелясь, с душой, смятой неожиданным ударом судьбы, потом, сутулясь от острой боли в спине, вылез в кусты, шатаясь, подобно животному, оглушенному палицей лесника; зажег дрожащими пальцами электрический дорожный фонарь, увидел среди стволов в белом свете плавники аппарата, сел на землю, обхватил руками колени и застонал.
— Ты не услышал и половины всей истории. После этого они рассказали Саре правду. — И Лаура поведала ему, что эксперименты доктора Пальмиенто проводились с санкции властей.
Переход от бешеного движения к полной неподвижности страшно походил на смерть, на испуг падающего с обрыва жизни в пропасть молчания. Еще минуту назад живой, терзающий лицо воздух, в котором аппарат летел всей тяжестью человека, дерева и железа - стал чужд летчику, недоступен и далек, как ускользнувшая с надменной улыбкой из грубых объятий женщина. Тот воздух, что окружал его на высоте трех аршин от земли, был другим воздухом, папертью, прихожей атмосферы, преддверием голубого бога. Авиатор мог видеть сквозь него, хватать его руками, дышать им; мог подпрыгивать в припадке ярости на высоту аршина, двух, взлезть на дерево и вытянуть руки вверх - он все равно принадлежал теперь неподатливой, крепкой земле; живая связь меж ним и пространством исчезла. Из одного мира он перешел в другой.
— Это и в самом деле было, — сказал Дилан. — Но не здесь. Во всяком случае, я думал, что не здесь. — Он посмотрел в небо, словно пытался вспомнить. — Мне кажется, это было в Канаде. В пятидесятых годах. В деле было замешано ЦРУ.
Авиатор встал, поднял фонарь над головой, осветил место падения и закрыл глаза. В тот же момент он почувствовал, что отделяется от земли и мчится - это была иллюзия, инерция впечатлений.
Понемногу удар, нарушивший связную душевную жизнь авиатора, стал для него фактом. Удвоив внимание, авиатор приступил к тщательному осмотру машины. Повреждение бросилось ему в глаза не сразу, - он заметил его лишь после нескольких минут торопливой работы. Оно было серьезнее всяких предположений; о починке на месте нечего было и думать.
— Я тоже помню что-то подобное, только смутно. Когда Сара заговорила об этом, тема показалась мне знакомой, — согласилась Лаура. — Они и в самом деле проводили свои опыты над пациентами психиатрических клиник?
Летчик стоял с опущенной головой, без шапки. Земля и воздух были одинаково противны ему. Поднеся к губам флягу, висевшую на поясе, Киршин сделал несколько крупных глотков, вспомнил летящих, быть может, близко уже, соперников, и ревнивая, яростная тоска вырвалась из его груди глухим стоном. Он знал, что надо как можно скорее бежать с прогалины, искать людей и попытаться, если возможно, привести аппарат в годное состояние, но тоска и усталость делали авиатора неподвижным. Он обдумывал положение остальных участников состязания. \"Барон может упасть еще раз, - сказал Киршин, - ведь упал же я. И остальные...\" Он представлял ряд катастроф, без малейшего сожаления; один за другим, в гневной работе его мысли, подлетая к невидимой запрещающей черте, аппараты, резко шарахаясь, перевертывались и падали.
— Думаю, да. И на других ничего не подозревающих жертвах тоже.
Ночная сырость проникала в разгоряченную спиртом и движением грудь Киршина; мысли, постепенно возвращаясь к действительности момента, утратили болезненную остроту, сменяясь тем настроением равнодушия, когда сознание безучастно отмечает трепет и боль.
— Я тут подумала вот о чем. А что, если человек, приславший мне письма, пытается защитить Сару от неприятных воспоминаний?
Еще раз осмотрев и тщательно заметив лесную прогалину, в центре которой, как бы сливая с тишиной леса свою внезапную горестную тишину прерванного полета, жался поврежденный аэроплан, летчик, спотыкаясь минут пять в ямах и заросших травой корнях, вышел к безлюдному повороту шоссе. Пахло улегшейся свежей пылью, болотными цветами и хвоей. Ряд деревянных тумб шеренгой выходил из мрака; по обеим сторонам дороги шли ровные канавки, и летчик видел, что предположения его, пожалуй, верны, - он находился в дачном поселке. Летчик шел развалистой походкой человека, отсидевшего ноги; растрепанный, грязный, он произвел бы днем впечатление бездомного шатуна, пропойцы. Навстречу ему шел господин с дамой, куря сигару; дама, эффектно подхватив платье, казалась стройной и молодой, но авиатор остановил их усталым, безразличным движением руки и, заговорив, услышал, как хрипл и слаб его собственный, обыкновенно звонкий голос.
— Может быть, их написала ее дочь? — предположил Дилан. — Эта неуловимая Джейни?
- Будьте добры... - сказал он почти в затылок не сразу остановившемуся господину, - я - авиатор Киршин, я опустился с машиной тут, в лесу... Куда мне, то есть, где бы мне отыскать урядника или кто тут?.. полицию!..
Лаура задумалась. Логично.
- Ах, ах! - воскликнула дама, и летчик в темноте различил ее вдруг заблестевшие под шляпой глаза, а господин, выпустив руку дамы, от удивления потерял осанку.
- Ах, ведь мы слышали! - чрезвычайно громко и радостно сказала дама. Костя, помнишь над головой - как автомобиль... даже страшно! Очень приятно...
— Но если Джейни любит свою мать настолько сильно, что пытается защитить ее от меня, то почему она никак не участвует в судьбе Сары? Почему хотя бы не навещает ее?
- Первый раз в жизни... - ненатуральным, фальшиво взволнованным голосом подхватил господин, - я вижу человека-птицу... извините... так неожиданно...
- Где полиция? - хмуро спросил Киршин.
— Вероятно, она не может. Если Джейни и в самом деле прячется по какой-либо причине, то ей не следует видеться с матерью.
Дама подошла ближе, он увидел ее красивое, недалекое, простодушное лицо; она чем-то напоминала ему жену, плакавшую вчера от страха.
Лаура смотрела, как Кори и ее новый приятель окатывают друг друга водой.
- Отчего вы упали? Вы ранены? - торопливо спросила дама.
- Передача остановилась, - каменно проговорил летчик, махнул злобно рукой и быстро пошел дальше, оставив позади застывшую от волнения и неловкости пару. Через десять шагов он разразился, дав себе волю, ругательствами и проклятиями. Брань звонко неслась в тишине, будя лес.
— Мне бы и в самом деле хотелось узнать, что же все-таки произошло с Джо, — сказала она. — Сара так и не узнала, куда его поместили после операции. Может быть, его убили, а может, он еще жив. Я думаю, если бы она узнала все до конца, то смогла бы немного успокоиться.
Освещенные окна дач блеснули слева и справа, в это время глухой шум, неопределенное гудение воздуха остановило его.
— А люди могут столько прожить после лоботомии? — Солнце начало клониться к закату. Его свет делал глаза Дилана прозрачными, и это околдовывало Лауру.
- Что это? - сказал авиатор. Неясное подозрение сжало сердце. С упрямым выражением лица, склонив, как бык, голову, расставив ноги, авиатор стоял, прислушиваясь. Гул рос и определялся, его можно было сравнить с быстрыми, дробными, сливающимися в одно, глухими выстрелами. Летчик, стиснув зубы, заткнул уши пальцами, - он не хотел слышать; стремительный рев мотора бросил его в пот; нагибаясь, как будто летящий над ним аппарат мог разбить ему голову, авиатор побежал изо всех сил к светящимся окнам дач; через мгновение длительный, резкий гул раздался в вышине прямо над головой Киршина, заставил пережить пытку отчаяния, горя, бешенства и, отдалившись, затих. Это летел молодой, совершающий четвертый полет, Савельев.
— Я не знаю, — честно ответила она. — Джо был моложе Сары на семь лет. Так что, полагаю, это возможно, но он должен быть в ужасном состоянии. Но я все равно хотела бы увидеть его, если бы нашла.
Подходя к улицам, авиатор внутренно смолк. Теперь, когда не могло быть никакой надежды оказаться первым, возбуждение исчезло, уступив место покойному желанию идти, не думая ни о чем. Особенное, незлобное воспоминание воскресило Киршину цветной шар-игрушку, светившийся изнутри светом детской елки, - маленький, плывущий вверх, повинуясь несложному физическому закону. В воспоминании этом был смутный оттенок далекого от дел и борьбы спокойствия. А жюри все-таки должно уделить Киршину часть общих призовых сумм...
Подумав это, летчик заметил городового, спокойно подошел к нему и, улыбаясь привычно-рассеянной улыбкой человека, стоящего на виду, объяснил положение...
ПРИМЕЧАНИЯ
— Это ради Сары или ради тебя? — поинтересовался Дилан.
Тяжелый воздух. Впервые под заглавием \"Летчик Киршин\" - журнал \"Весь мир\", 1912, № 26.
Фарман - тип самолета, названный по имени конструктора.
— Я и сама точно не знаю. — Лаура улыбнулась. — И раз уж я занялась этим делом, попробую отыскать еще и Джейни.
Ю.Киркин
— В самом деле, почему бы и нет? — поддразнил ее Дилан. — Тебе же совершенно нечем заняться.
Лаура тут же стала серьезной.
— Опять моя одержимость дает о себе знать.
— Нет, это твой интерес к жизни. Твое нетерпение. Рэй поступил жестоко, пытаясь задушить это в тебе.
Лаура открыла было рот, чтобы защитить Рэя, но тут же прикусила язык, прежде чем слова сорвались с него. Неожиданно Дилан застонал.
— Я не могу этого видеть, — сказал он, глядя на берег. — Эмма стоит там как одинокий, потерянный, маленький эльф. Идем к ней.
— Согласна. — Лаура соскользнула с матраса и пошла к берегу.
Когда они подошли, Эмма и Кори сидели на одеяле, и маленькая подружка Эммы дрожала под пляжным полотенцем. Солнце уже скрылось за деревьями.
— Не хочешь остаться и поужинать с нами? — спросила Лаура у Дилана, вытирая Кори и вытираясь сама.
Он покачал головой.