— Чего же вы ждете? — спросил де Водрель.

— Я жду только случая, который окончательно настроит патриотов против англосаксонской тирании, — сказал в ответ Жан, — и такой случай скоро представится. Через несколько дней депутаты оппозиции откажут генерал-губернатору в праве распоряжаться общественными доходами без разрешения палаты, на что он претендует. Кроме того, из достоверных источников мне стало известно, что английский парламент намеревается принять закон, который позволит лорду Госфорду приостановить действие Конституции 1791 года. После этого у французских канадцев не будет никакой гарантии их представительства в управлении колонией, в котором им и без того дано слишком мало свободы действий! Наши друзья, а вместе с ними и депутаты-либералы, естественно, попытаются воспротивиться такому превышению власти. Весьма вероятно, что лорд Госфорд, чтобы обуздать требования реформистов, примет постановление о роспуске или, по крайней мере, об отсрочке заседаний палаты. В тот же день страна восстанет, и нам останется лишь возглавить ее.

— Вы правы, — ответил де Водрель, — несомненно, подобная провокация со стороны лоялистов приведет ко всеобщему взрыву. Но дерзнет ли английский парламент зайти так далеко? А если такое посягательство на права франко-канадцев и произойдет, то вы уверены, что это случится скоро?

— Через несколько дней, — ответил Жан. — Меня предупредил об этом Себастьян Грамон.

— А до тех пор, — спросила Клара, — что вы предпримете, чтобы скрыться?..

— Я сумею сбить с толку агентов.

— Значит, у вас есть на примете какое-то убежище?

— Да, есть.

— Вы будете там в безопасности?

— Больше, чем где бы то ни было.

— Это далеко отсюда?..

— В Сен-Шарле, в графстве Вершер.

— Что ж, — вздохнул де Водрель, — никто лучше вас самого не может судить о том, чего требуют обстоятельства. Если вы полагаете, что должны держать место вашего убежища в абсолютной тайне, мы не будем настаивать. Но не забывайте, что во всякое время дня и ночи двери виллы «Монкальм» открыты для вас.

— Я это знаю, господин де Водрель, — ответил Жан, — и я вам очень благодарен.

Само собой разумеется, что среди беспрестанных возгласов гостей, среди нараставшего шума в зале никто не мог слышать негромкой этой беседы. Порой она прерывалась каким-нибудь шумным тостом, метким словцом, веселым куплетом в адрес молодых. Разговор уже было завершился, когда еще на один вопрос, заданный Кларой, последовал ответ Жана, который привел их с отцом в изумление.

Что побудило девушку задать этот вопрос? Было ли это если не подозрение, то, по крайней мере, сожаление о том, что Жан явно решил держаться несколько отчужденно? Должно быть, именно так, потому что она произнесла:

— Значит, где-то существует дом, более гостеприимный, чем наш?

— Более?.. Нет, но столь же гостеприимный, — ответил Жан не без волнения.

— И что это за дом?

— Дом моей матери!

Эти слова, произнесенные с чувством большой сыновней любви, глубоко тронули барышню де Водрель. Впервые Жан, чье прошлое было окутано тайной, упоминал о своей семье. Значит, он был не столь одинок на свете, как это могли предполагать его друзья? У него была мать, жившая в укромном местечке в Сен-Шарле. Несомненно, Жан иногда виделся с ней. Материнский дом был открыт для него, когда он нуждался в покое и отдыхе! А теперь он отправится именно туда, пока не пробил час борьбы!

Клара не нашлась что ответить. В мыслях своих она перенеслась к этому далекому дому. О! Каким счастьем было бы для нее познакомиться с матерью молодого изгнанника! Она представляла ее себе такой же героической женщиной, как ее сын, патриоткой, которую она могла бы полюбить, которую уже любила. Конечно, она когда-нибудь увидит ее. Разве отныне ее жизнь не связана неразрывно с жизнью Жана Безымянного, разве кто-нибудь может разорвать эту связь? Да, в минуту разлуки с ним, быть может навеки, она осознала всю силу чувства, соединявшего их.

Обед тем временем близился к концу, и веселое настроение гостей, возбужденных обильными возлияниями за десертом, проявлялось самым различным образом. Здравицы новобрачным раздавались со всех концов стола. Веселые заводилы выкрикивали время от времени:

— Честь и хвала, счастье молодым супругам!

— Да здравствуют Бернар и Роза Микелон!

Пили также за здоровье господина и барышни де Водрель, за здоровье Катерины и Тома Арше.

Мэтр Ник, как и следовало ожидать, воздал обеду должное. Он не умел блюсти холодную сдержанность гуронов по той простой причине, что это противоречило его открытому, общительному характеру. Но следует заметить, что и представители его племени тоже несколько оттаяли под влиянием хорошей еды и доброго вина. Они чокались стаканами на французский манер, чествуя семейство Арше, чьими гостями оказались в этот день.

За десертом Лионель, которому не сиделось на месте, пошел вокруг стола, обращаясь с приветливым словом к каждому из гостей. Тут ему и пришло в голову во всеуслышание заявить мэтру Нику:

— А не должен ли теперь Никола Сагамор сказать несколько слов от имени племени махоганов?

Находясь в веселом расположении духа, мэтр Ник благосклонно отнесся к предложению своего юного клерка, хотя тот и прибегнул к напыщенному слогу индейцев.

— Ты так считаешь, Лионель?..

— Я считаю, Великий вождь, что пришла пора взять слово и поздравить молодых супругов!

— Ну, коли так, — ответил мэтр Ник, — я попробую.

И добряк, поднявшись с места, жестом, преисполненным достоинства гуронов, потребовал тишины. Тишина тотчас воцарилась.

— Молодожены, — сказал он, — старый друг вашего семейства не может покинуть вас, не выразив своей признательности за...

Внезапно мэтр Ник умолк на полуслове. Его удивленный взгляд был прикован к дверям залы.

На пороге стоял человек, появления которого никто не заметил.

Мэтр Ник, тотчас узнавший этого человека, с удивлением и тревогой воскликнул:

— Господин Рип!

Глава XIII

РУЖЕЙНЫЕ ВЫСТРЕЛЫ НА ДЕСЕРТ

На этот раз главу фирмы «Рип и К°» сопровождал не собственный его персонал.

Снаружи взад и вперед прохаживались около дюжины агентов Джильберта Аргала, с ним было человек сорок королевских волонтеров, которые перекрыли главный выход со двора. Весьма вероятно, что дом был оцеплен.

Что это было — простой обыск или же главе семейства Арше угрожал арест?

Во всяком случае, нужен был чрезвычайно важный повод, чтобы полицеймейстер счел нужным послать на ферму «Шипоган» столь многочисленный отряд.

При имени Рипа, произнесенном нотариусом, отец и дочь де Водрели вздрогнули. Они знали: в этом зале находится Жан Безымянный. Знали и то, что именно Рипу был отдан приказ руководить его розыском. И что могли они предположить, как не то, что Рип, открыв, наконец, его убежище, пришел арестовать мятежника? Если Жан попадет в руки Джильберта Аргала, он пропал.

А Жан ни единым движением, даже невольным, не выдал себя (разве что лицо его стало чуть бледнее), хотя он узнал Рипа, с которым уже встречался однажды — в тот день, когда почтовая карета везла его вместе с мэтром Ником и Лионелем из Монреаля на остров Иисуса. Да, это был агент Рип, брошенный более двух месяцев назад на его розыски, провокатор Рип, который стал причиной позора семьи, толкнув на предательство его отца, Симона Моргаза!

Но, несмотря ни на что, Жан сохранил хладнокровие и ничем не обнаружил закипевшую в нем ненависть, тогда как рядом с ним де Водрель с дочерью содрогались от ужаса.





Однако если Жан знал Рипа, то Рип его не знал. Ему и в голову не приходило, что пассажир, которого он видел мельком на дороге из Монреаля, и есть тот самый патриот, за поимку которого назначено вознаграждение. Известно ему было только то, что Жан Безымянный должен находиться на ферме «Шипоган», и вот как ему удалось напасть на его след.

Несколько дней назад молодой изгнанник был замечен в пяти-шести милях от Сен-Шарля; после того как он покинул «Запертый дом», его засекли при переходе границы графства Вершер как подозрительного чужака. Заметив слежку, он был вынужден бежать в глубь графства и, несколько раз, едва не попав в руки полиции, сумел все же добраться до фермы Тома Арше.

Однако агенты фирмы Рипа отнюдь не потеряли его след, как он полагал, и вскоре им удалось разнюхать, что беглецу дает приют ферма «Шипоган». Об этом немедленно донесли Рипу. Зная, что эта ферма принадлежит де Водрелю и что сам он сейчас находится там, Рип уже не сомневался в том, что чужак, который там обретается, есть не кто иной, как Жан Безымянный. Приказав нескольким из своих людей затесаться в толпу многочисленных гостей Тома Арше, он составил донесение Джильберту Аргалу, и тот дал в его распоряжение группу полицейских, а также отряд волонтеров из Монреаля.

Вот при каких обстоятельствах появился Рип на пороге этого дома, чтобы обнаружить Жана Безымянного среди гостей фермера из «Шипогана».

Было пять часов вечера. Ламп еще не зажигали, но в доме было светло. Рип в мгновение ока окинул взглядом присутствующих, причем среди прочих гостей, собравшихся в зале, Жан не привлек его внимания.

Тем временем Том Арше, увидев во дворе толпу людей в мундирах, поднялся и, обращаясь к Рипу, спросил:

— Кто вы такой?

— Агент, имеющий полномочия от полицеймейстера, — ответил Рип.

— Что вам здесь надо?

— Сейчас узнаете. Вы — Том Арше из «Шипогана», фермер господина де Водреля?

— Да, и я вас спрашиваю, по какому праву вы вторгаетесь в мой дом?

— Согласно данному мне приказу я явился произвести арест.

— Арест! — воскликнул фермер, — арест у меня в доме? И кого же вы пришли арестовать?

— Человека, за голову которого распоряжением генерал-губернатора назначено вознаграждение и который находится тут.

— Как его зовут?..

— Его зовут, — громко ответил Рип, — или, вернее, он сам себя называет Жаном Безымянным!

Этот ответ вызвал в зале удивленный ропот. Как! Рип собирается арестовать Жана Безымянного и утверждает, что он находится на ферме «Шипоган»!

На лице фермера, его жены, их детей, всех гостей было написано такое глубокое и неподдельное изумление, что Рип было подумал, не ошиблись ли его агенты, напав на ложный след. Тем не менее, он повторил, на этот раз еще более безоговорочным тоном:

— Том Арше, человек, которого я ищу, — здесь, и я требую выдать мне его!

При этих словах Том Арше взглянул на жену, и Катерина, схватив его за руку, воскликнула:

— Ну отвечай же, коли тебя спрашивают!

— Да, Том, ответьте! — добавил мэтр Ник. — Мне кажется, ответ очень прост!

— Действительно, очень прост, — сказал фермер.

И, обратившись к Рипу, произнес:

— Жана Безымянного, которого вы ищете, на ферме «Шипоган» нет.

— А я Том Арше, утверждаю, что он здесь, — холодно ответил Рип.

— Нет, говорю я вам, его здесь нет и никогда не было! Я его даже не знаю!.. Но добавлю, что, приди он попросить у меня убежища, я бы его с радостью принял и, будь он в моем доме, нипочем бы его не выдал!

Заявление фермера было встречено одобрительным гулом: Том Арше выразил чувства всех присутствующих. Вполне допуская, что Жан Безымянный мог скрываться на ферме, ни один из гостей не согласился бы предать его.

Жан, по-прежнему бесстрастный, молча слушал все это. Де Водрель и Клара не осмеливались даже глядеть на молодого человека, опасаясь привлечь к нему внимание Рипа.

— Том Арше, — снова заговорил тот, — вам небезызвестно, конечно, что постановлением от третьего сентября тысяча восемьсот тридцать седьмого года всякому, кто арестует Жана Безымянного или сообщит о месте его пребывания, полагается награда в шесть тысяч пиастров.

— Мне это небезызвестно, — ответил фермер, — и во всей Канаде нет никого, кто не знал бы об этом. Но до сих пор не нашлось ни одного канадца, столь низкого душой, чтобы совершить такое гнусное предательство... и никогда не найдется!..

— Хорошо сказано, Том! — воскликнула Катерина, к которой присоединились ее дети и друзья.

Рип не смутился.

— Том Арше, — снова начал он, — если вам известно постановление от третьего сентября тысяча восемьсот тридцать седьмого года, то вы, быть может, еще не знаете нового распоряжения, которое генерал-губернатор подписал вчера, шестого октября?

— Верно, не знаю, — ответил фермер, — но если оно подобного же рода, если оно призывает к доносительству, то можете не трудиться знакомить нас с его содержанием!

— Тем не менее, вы его выслушаете! — возразил Рип. И, развернув бумагу, подписанную Джильбертом Аргалом, он прочел:

Всем жителям канадских городов и деревень предписывается отказывать в помощи и защите мятежнику Жану Безымянному.

Каждому, кто предоставит ему убежище, грозит смертная казнь.

За генерал-губернатора

полицеймейстер Джильберт Аргал.

Значит, английское правительство осмелилось прибегнуть к крайнему средству! Мало было назначить вознаграждение за голову Жана Безымянного; теперь каждому, кто давал и даст ему приют, грозил смертный приговор!

Этот постыдный акт вызвал возмущенный протест всех присутствующих. Том Арше, его сыновья и гости повскакали было с мест, чтобы броситься на Рипа и прогнать его с фермы вместе с отрядом агентов и волонтеров, когда мэтр Ник жестом остановил их.

Лицо нотариуса сделалось серьезным. Наравне со всеми патриотами, собравшимися в этом зале, он испытывал естественное отвращение к распоряжению лорда Госфорда, только что зачитанному Рипом.

— Господин Рип, — сказал он, — того, кого вы ищете, вовсе нет на ферме «Шипоган». Том Арше дал вам заверения в этом, а я в свою очередь это подтверждаю. Стало быть, вам здесь нечего делать, и было бы лучше, если бы вы не доставали из кармана этот прискорбный документ. Поверьте мне, господин Рип, вы поступите весьма благоразумно, если не будете больше докучать нам своим присутствием!

— Браво, Никола Сагамор! — воскликнул Лионель.

— Да!.. Удалитесь, и немедленно! — снова заговорил фермер дрожащим от гнева голосом. — Жана Безымянного здесь нет! Но если он придет попросить у меня приюта, то, несмотря ни на какие угрозы губернатора, я его приму... А теперь вон из моего дома! Вон!..

— Да!.. Да!.. Вон! — эхом повторил Лионель, как ни одергивал его мэтр Ник, тщетно пытаясь умерить пыл юноши.

— Берегитесь, Том Арше! — ответил Рип. — Вам не одержать верха ни над законом, ни над силой, которой поручено его исполнять! У меня с собой пятьдесят человек агентов и волонтеров... Ваш дом оцеплен...

— Убирайтесь!.. Убирайтесь!.. Вон!.. — раздался в ответ целый хор голосов; затем послышались прямые угрозы в адрес Рипа.

— Я не уйду до тех пор, пока не установлю личности каждого из присутствующих! — ответил Рип.

По его сигналу агенты, толпившиеся во дворе, приблизились к двери, готовые ворваться в залу. В окна де Водрелям удалось разглядеть волонтеров, окруживших дом.

Предвидя неминуемую стычку, дети и женщины, за исключением барышни де Водрель и Катерины, удалились в соседние комнаты. Пьер Арше, его братья и друзья стали снимать с крюков оружие, висевшее на стенах. Но как могли они помешать Рипу привести в исполнение полученный приказ при очевидном численном превосходстве противника?

А потому, переходя от окна к окну, де Водрель искал для Жана возможность бежать с фермы через задворки или через сад. Но и с той и с другой все выходы были перекрыты.

Среди всеобщего смятения Жан неподвижно стоял возле Клары, не пожелавшей удалиться из залы.

В минуту, когда агенты были уже в дверях, мэтр Ник сделал последнюю попытку к примирению.

— Господин Рип, господин Рип, — сказал он. — Сейчас вы прольете кровь, и совершенно напрасно, уверяю вас! Повторяю, Жана Безымянного, которого вам приказано арестовать, на ферме нет!.. Даю вам слово!

— А если бы он и был тут, говорю я вам, мы встали бы за него насмерть! — вскричал Том Арше.

— Отлично! Молодец! — воскликнула Катерина, в восторге от поведения своего мужа.

— Лучше вам не вмешиваться, господин Ник! — ответил Рип. — Вас это не касается, и как бы вам не пришлось потом раскаяться! Я исполню свой долг во что бы то ни стало!.. А теперь с дороги! С дороги!

Дюжина агентов ворвалась в залу, а Том Арше и его сыновья кинулись на них, пытаясь оттеснить назад и запереть дверь. Мэтр Ник все еще суетился, повторяя, хотя его никто уже не слушал:

— Жана Безымянного тут нет, господин Рип, поверьте мне, его здесь нет...

— Он здесь! — произнес громкий голос, перекрывший шум и гвалт.

Все замерли.

Скрестив на груди руки и глядя прямо на Рипа, Жан твердо повторил:

— Жан Безымянный здесь, и это я!

Де Водрель схватил молодого патриота за руку, а Том Арше и все остальные закричали:

— Это он!.. Он!.. Жан Безымянный!

Жан жестом дал понять, что хочет говорить. Установилась полная тишина.

— Я — тот, кого вы разыскиваете, — сказал он, обращаясь к Рипу. — Я — Жан Безымянный.

Повернувшись затем к фермеру и его сыновьям, он добавил:

— Простите, Том Арше, простите, славные товарищи, что я скрывал от вас, кто я такой, и спасибо за гостеприимство, которое я целых пять лет находил на ферме «Шипоган». Я принимал ваше гостеприимство, пока это не создавало опасности для вас, но теперь должен от него отказаться, ибо речь зашла о жизни и смерти тех, кто предоставит мне приют... Да! Спасибо, спасибо вам от того, кто здесь был только вашим приемным сыном и кто для своей страны является Жаном Безымянным!

Эти слова были встречены бурей восторга.

— Да здравствует Жан Безымянный!.. Да здравствует Жан Безымянный! — кричали со всех сторон.

Когда крики поутихли, вновь заговорил Том Арше.

— Что ж, раз я сказал, что мы все равно стали бы защищать Жана Безымянного, защитим же его, сыновья мои!.. Будем защищать его до конца!

Жан попытался воспротивиться, чтобы не допустить слишком неравной борьбы, но тщетно. Пьер и старшие братья бросились на агентов, загородивших вход, и с помощью друзей вытеснили их. Дверь тотчас заперли и забаррикадировали тяжелой мебелью. Теперь, чтобы проникнуть в залу и вообще в дом, пришлось бы лезть в окна, а они находились футах в десяти от земли.

Значит, надо было штурмовать дом, да еще в темноте, так как уже опускалась ночь. Рип — человек, не привыкший отступать, причем имевший численный перевес, предпринял все возможное, чтобы исполнить приказ, бросив волонтеров на здание.

Пьер Арше, его братья и товарищи, встав у окон, приготовились стрелять.

— Мы будем, если понадобится, защищать тебя вопреки твоей воле! — говорили они Жану, который был уже не властен остановить их.

В последний момент фермеру удалось уговорить Клару де Водрель и Катерину уйти из залы и присоединиться к остальным женщинам и детям в одной из боковых комнат, где они были защищены от выстрелов. В зале остались лишь мужчины, способные сражаться, в общей сложности человек тридцать.

В самом деле, в число защитников фермы не следовало включать махоганов. Безучастные ко всему происходящему, индейцы и тут сохраняли свою обычную сдержанность. Это дело их не касалось — точно так же, как не касалось оно мэтра Ника и его клерка. Добряк нотариус хотел держаться в этой заварушке абсолютного нейтралитета, и ему стоило немалого труда сдерживать закусившего удила Лионеля. Ба! Куда там! Юный клерк не желал слушать своего хозяина, воодушевленный тем, что ему предстоит защищать не только национального героя, но и симпатичного слушателя, который так хорошо воспринял его первые поэтические опыты.

— В последний раз тебе говорю, я запрещаю тебе вмешиваться в это дело! — повторял мэтр Ник.

— И я в последний раз говорю, — отвечал Лионель, — я удивлен, что потомок сагаморов отказывается идти со мной тропою войны!

— Я не пойду никакою тропою, кроме тропы мира, проклятый мальчишка, и ты сделаешь мне большое одолжение, если покинешь залу, где наверняка схлопочешь шальную пулю!

— Никогда! — вскричал воинственный поэт.

И, кинувшись к одному из гуронов, вдруг выхватил топор, висевший у того за поясом.

Жан тем временем, убедившись, что его товарищи твердо вознамерились силе противопоставить силу, решил организовать сопротивление. Во время схватки ему, быть может, удастся ускользнуть. Что бы ни произошло, фермеру и его домочадцам, открыто выступившим против правительственных агентов, хуже уже не будет. Прежде всего, надо было оттеснить Рипа и его людей, потом видно будет, как поступить дальше. Если осаждавшие попытаются выломать двери дома, то на это потребуется время. А прежде чем агенты и волонтеры получат подкрепление из Лапрери или Монреаля, их можно будет вытеснить и со двора.

Для этого Жан решил предпринять вылазку, которая открыла бы ему выход с фермы.

Град пуль из окон фасада вынудил Рипа и его людей отступить и прижаться к ограде. Тогда, быстро распахнув дверь, Жан, а за ним де Водрель, Томас Арше, Пьер, его братья и друзья бросились во двор.

Несколько волонтеров лежали на земле. Вскоре появились раненые и среди защищавшихся, которые в полутьме набросились на осаждавших. Завязался рукопашный бой, в котором сам Рип смело принимал участие. Тем не менее, его люди отступали. Если бы удалось вытеснить их со двора и запереть ворота, им пришлось бы перелезать через высокую ограду фермы, что было нелегко.

На это и были направлены все усилия Жана, которому дружно помогали его храбрые товарищи. Быть может, освободив выход из «Шипогана», ему удастся бежать через поле, а затем, если понадобится, перебраться через канадскую границу и ожидать у американских соседей часа, чтобы снова появиться во главе восставших.

Само собой разумеется, что Лионель бесстрашно присоединился к группе сражавшихся, зато мэтр Ник и не думал покидать залу. Решительно настроенный держаться строжайшего нейтралитета, он, тем не менее, подбадривал Жана Безымянного и других защитников, среди которых у него насчитывалось немало близких друзей.

К сожалению, несмотря на всю свою смелость, обитатели фермы не смогли одержать верх над превосходящими силами агентов и волонтеров. Постепенно им пришлось снова отступить к дому, потом искать укрытия внутри. Уже вот-вот могла быть захвачена зала — а тогда все выходы будут перерезаны, и Жану Безымянному ничего не останется, как сдаться.

Действительно, силы осажденных заметно ослабли. Уже двоих из старших сыновей Тома Арше — Мишеля и Жака, а также троих или четверых их товарищей пришлось перенести в одну из смежных комнат, где Клара де Водрель, Катерина и другие женщины принялись перевязывать им раны.

Дело казалось проигранным окончательно, тем более что у осажденных подходили к концу боеприпасы, но тут Жану Безымянному и его товарищам пришло неожиданное подкрепление.

А произошло вот что.

В залу вбежал Лионель, залитый кровью. К счастью, ранило его не слишком серьезно — в плечо.

Это увидел мэтр Ник.

— Лионель! Лионель! — вскричал он. — Почему ты меня не послушался! Несносный мальчишка!

И, схватив юного клерка за руку, он потащил его в комнату, отведенную для раненых. Лионель упирался.

— Это пустяки! Пустяки! — кричал он. — Но вы-то, Никола Сагамор, неужели вы допустите, чтобы ваши друзья гибли, когда ваши воины ждут одного только вашего слова, чтобы прийти им на помощь!

— Нет! Нет! — закричал мэтр Ник. — Я не имею права! На бунт против законных властей?!

И в ту же минуту, желая в последний раз попытаться прекратить схватку с помощью увещеваний, он ринулся в самую гущу сражавшихся.

Но что он мог сделать? Его тотчас окружили агенты и, не жалея ружейных прикладов, грубо поволокли на середину двора.

Тут махоганы не стерпели. Такого святотатства воины допустить не могли. Их великий вождь схвачен, его смеют бить! Сагамор в руках врагов — бледнолицых!

Этого было более чем достаточно, чтобы среди всеобщей свалки раздался воинственный клич племени.

— Вперед! Вперед, гуроны! — заорал Лионель, совсем переставший владеть собой.

Вмешательство индейцев круто изменило ход событий. С томагавками в руках они бросились на осаждавших. Те, уже изнуренные сражением, длившимся целый час, снова отступили.

Жан Безымянный, Том Арше и их друзья почувствовали: еще одно, последнее усилие — и они отбросят Рипа и его шайку за ограду. Они кинулись в атаку. Гуроны активно поддержали их, предварительно освободив мэтра Ника, который поймал себя на том, что, не умея пока обращаться с томагавком своих предков, ободряет соплеменников если не делом, то, по крайней мере, словами.

Вот так нотариус из Монреаля, миролюбивейший из смертных, оказался замешанным в защите дела, которое никак не касалось ни махоганов, ни их вождя.

Агенты и волонтеры вскоре были вынуждены отступить со двора за ворота, а поскольку гуроны преследовали их еще с добрую милю, подходы к ферме «Шипоган» оказались полностью свободными.

Решительно, это была одна из неудач фирмы «Рип и Ко». При подведении баланса этому делу предстояло фигурировать в графе убытков.

В тот день сила осталась на стороне не закона, но патриотизма.

Конец первой части

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава I

ПЕРВАЯ СХВАТКА

События на ферме «Шипоган» получили широкую огласку. Из графства Лапрери слух о них быстро разнесся по всем канадским провинциям. Не могло быть более удобного случая для проявления общественного мнения. Ведь речь шла не просто о столкновении между полицией и сельскими «абитанами», о стычке, в которой потерпели поражение агенты властей и королевские волонтеры. Гораздо важнее было другое: в стране объявился Жан Безымянный! Полицеймейстер Джильберт Аргал, извещенный о его присутствии на ферме, хотел, чтобы его там схватили. Арест произвести не удалось: человек, в котором воплотились чаяния патриотов, остался на свободе, и у всех было предчувствие, что в самое ближайшее время он сумеет этой свободой воспользоваться.

Где укрылся Жан Безымянный после того, как покинул «Шипоган»? Самые активные, старательные, тщательные поиски ни к чему не привели. Однако Рип, хотя и обескураженный неудачей, не терял надежды взять реванш[180]. Кроме личной выгоды, на карту была поставлена честь фирмы. Он будет играть эту партию до тех, пор, пока не выиграет. Правительство знало, какой позиции придерживаться: оно не лишило его своего доверия и не скупилось на поощрения. Теперь Рип знал молодого патриота в лицо и мог преследовать его не вслепую.

После его неудачного вторжения на «Шипоган» прошло две недели. Подходил к концу октябрь, а Рип, несмотря на все старания, еще не добился никакого результата.

Впрочем, вот что произошло после стычки на ферме. На следующий день Том Арше счел необходимым покинуть «Шипоган». По возможности приведя в порядок наиболее неотложные дела, он вместе со старшими сыновьями ушел в глубь лесов графства Лапрери и, перейдя американскую границу, укрылся в одной из приграничных деревень, в нетерпении ожидая, какой оборот примут события. В деревушке Сент-Олбанс, расположенной на берегу озера Шамплен, он был в полной безопасности: здесь агенты Джильберта Аргала не могли до него добраться.

Если национальное движение, подготовленное Жаном Безымянным, одержит верх, если Канада, обретя автономию, освободится от англосаксонского владычества, Том Арше спокойно вернется в «Шипоган». Если же, наоборот, восстание потерпит неудачу, то оставалась надежда, что со временем последует амнистия для участников всех акций и все мало-помалу забудется.

В любом случае на ферме оставалась жена — настоящая хозяйка. В зимний сезон, когда полевые работы прекращены, интересы де Водреля нисколько не пострадают, если управлять делами будет Катерина Арше.

Пьер же с братьями собирались по-прежнему промышлять охотой на соседних с канадской колонией территориях. Весьма вероятно, что через полгода ничто не помешает им снова приняться за рыбную ловлю на реке Св. Лаврентия.

Том Арше поступил весьма предусмотрительно, укрывшись в надежном месте. «Шипоган» через двадцать четыре часа был занят отрядом регулярных войск, прибывшим из Монреаля. Катерина Арше, которой уже не приходилось опасаться за судьбу мужа и старших сыновей, непосредственно замешанных в деле, легко смирилась с этим. В сущности, полиция, которую генерал-губернатор держал в правилах снисхождения и гибкости, не приняла против нее никаких карательных мер. А энергичная женщина сумела заставить жандармов уважительно относиться к ней самой и к ее домашним.

За виллой «Монкальм» власти также установили наблюдение, хотя и не заняли ее. А потому де Водрель, сознавая, что открыто держал сторону молодого изгнанника, остерегся возвращаться в свой дом на острове Иисуса. Приказ о его аресте уже был отдан полицеймейстером Джильбертом Аргалом. Если бы он не бежал, его заключили бы в монреальскую тюрьму, и тогда он не смог бы занять свое место в рядах восставших. Где он укрылся? Конечно, у одного из своих политических единомышленников, однако никто не должен был знать, чей дом дает ему приют.

Клара де Водрель возвратилась на виллу «Монкальм» одна. Оттуда она могла связываться с Винсентом Годжем, Фарраном, Клерком и Грамоном. Что касается Жана Безымянного, то ей было известно, что он находится в полной безопасности у своей матери в Сен-Шарле. Несколько раз, через надежных друзей, она получала от него письма. И хотя Жан писал ей только о политических делах, она прекрасно знала, что в сердце молодого патриота живет иное чувство.

Теперь остается сказать, что стало с мэтром Ником и его клерком.

Читатели помнят о том, какое участие приняли гуроны в событиях на ферме «Шипоган». Без их вмешательства волонтеры не были бы оттеснены и Жан Безымянный попал бы в руки агентов Рипа.

Но кто спровоцировал это вмешательство махоганов? Неужели тихий нотариус из Монреаля? Нет, конечно, все его усилия были направлены лишь на то, чтобы помешать кровопролитию. Он и в свалку бросился лишь затем, чтобы удержать враждующие стороны. Тут-то и ринулись в бой воины Вальгатты, но исключительно потому, что Никола Сагамору, схваченному осаждавшими, угрожала опасность. Вполне естественно, что индейские воины решили защитить своего вождя. Правда, это привело к отступлению, а потом и к бегству отряда, намеревавшегося было взломать двери дома. И здесь, как пить дать, можно было объявить мэтра Ника ответственным за подобную развязку: ему приходилось опасаться, и не без основания, что именно так и решат власть предержащие.

Из этого следовало, что почтенный нотариус имел повод считать себя серьезно скомпрометированным в самой обычной драке при исполнении ареста, который никак его не касался.

А потому, отнюдь не собираясь возвращаться к себе в монреальскую контору, пока не уляжется вся эта кутерьма, он без труда позволил увести себя в деревню Вальгатта, в вигвам своих предков. Контору, таким образом, пришлось на время закрыть, и сколько это продолжится, сказать было трудно. Пострадают клиенты, старая Долли будет в отчаянии. Но что делать? Лучше быть Никола Сагамором в махоганском племени, чем мэтром Ником, содержащимся в монреальской тюрьме по обвинению в оказании сопротивления властям.

Само собой разумеется, что Лионель последовал за своим хозяином в эту индейскую деревню, затерянную в густых лесах графства Лапрери. Он, кстати сказать, отчаянно дрался с волонтерами и не мог бы избежать наказания. Но если мэтр Ник втихомолку горевал, то Лионель ликовал от такого поворота дела. Он совсем не жалел о том, что сражался за Жана Безымянного, прославленного героя франко-канадского народа. Он даже надеялся, что дело этим не кончится и что индейцы выступят на стороне повстанцев. Мэтр Ник не был больше мэтром Ником — он стал вождем гуронов. Лионель не был больше младшим клерком — он был правой рукой последнего из сагаморов.

Приходилось, конечно, опасаться, что генерал-губернатор захочет наказать махоганов за вмешательство в события на ферме «Шипоган». Но осторожность подсказала лорду Госфорду, что расправа с махоганами могла дать индейским племенам повод прийти на помощь своим собратьям, а массовые выступления были бы нежелательным осложнением в нынешних условиях. Вследствие этого лорд Госфорд счел благоразумным не преследовать ни воинов Вальгатты, ни их нового вождя, призванного стать во главе племени по праву наследия. Мэтра Ника, а также и Лионеля никто не потревожил в их убежище.

К тому же лорду Госфорду приходилось чрезвычайно внимательно следить за происками сторонников реформ, которые продолжали вести агитацию в приходах Верхней и Нижней Канады. Монреальский округ подлежал особо тщательному наблюдению полиции. Выступление повстанцев ожидалось в приходах, смежных с графством Ришелье. Были приняты меры для подавления выступления в самом начале, если не удастся предупредить его. Солдаты королевской армии, которыми мог располагать Джон Кольборн, разбили свои лагеря на территории графства Монреаль и соседних с ним графств. Таким образом, борьба обещала быть очень трудной, но это не могло остановить сторонников реформ. Дело нации, полагали они, поднимет на борьбу всю массу франко-канадцев. С тех пор как на ферме «Шипоган» объявился Жан Безымянный, они ждали лишь сигнала, чтобы взяться за оружие. Если народный герой такого сигнала еще не дал, то потому только, что антилиберальные решения, к которым, как он предвидел, прибегнет британский кабинет, до сих пор еще не последовали.

А пока из своего укромного «Запертого дома», где он снова встретился с матерью, Жан не переставал внимательно следить за настроением масс. Несколько раз ночью его навещал аббат Джоан. Через своего брата Жан был в курсе всех политических событий. Те притеснительные меры английских палат, на которые он возлагал надежды, — приостановка действия Конституции 1791 года, затем вытекающий отсюда роспуск или отсрочка заседаний канадского парламента — оставались все еще в проекте. Поэтому Жан со свойственной ему горячностью уже раз двадцать порывался покинуть «Запертый дом», чтобы открыто пройти по всем графствам и воззвать к патриотам в надежде, что население городов и деревень поднимется по его призыву, что все на славу употребят оружие, которым он снабдил центры сторонников реформ во время последней путины на реке Св. Лаврентия. Быть может, лоялисты с самого начала будут подавлены численным превосходством повстанцев и у властей не будет иного выбора, кроме как покориться? Но аббат Джоан отговаривал его от такого намерения: первая же неудача оказалась бы гибельной, уничтожила бы все шансы на будущее. И в самом деле, войска, сосредоточенные вокруг Монреаля, были готовы поспешить в любой пункт любого соседнего графства, где бы ни вспыхнуло восстание.

Итак, следовало действовать чрезвычайно осмотрительно, лучше было выждать, чтобы недовольство общества тираническими мерами парламента и лихоимством чиновников Британской Короны достигло предела.

Таковы были причины отсрочки, конца которой было не видно, к вящему неудовольствию нетерпеливых Сынов Свободы.

Когда Жан спасся бегством из «Шипогана», он твердо рассчитывал, что до конца октября в Канаде поднимется всеобщее восстание.

Но и 23 октября ничто еще не предвещало близость выступления, хотя случай, предвиденный Жаном, спровоцировал первую манифестацию.

По докладу трех комиссаров, недавно назначенных английским правительством, палата лордов и палата общин поспешили принять следующие решения: использование общественных доходов без санкции канадского парламента; возбуждение судебного дела против главных депутатов-реформистов; изменение в Конституции, по которому для французского избирателя требовался двойной ценз[181] по сравнению с избирателем-англичанином; неподотчетность министров перед палатой.

Несправедливые притеснительные меры всколыхнули страну. Это был взрыв патриотических чувств всего франко-канадского населения. Чаша терпения граждан переполнилась, и в приходах по обоим берегам реки Св. Лаврентия начали вспыхивать стихийные митинги.

15 сентября в Лапрери состоялось собрание, на котором присутствовали делегат из Франции, получивший распоряжение от французского правительства, и поверенный в делах Соединенных Штатов в Квебеке.

В Сент-Сколастике, Сент-Урсе, особенно в графствах Нижней Канады требовали немедленного разрыва с Великобританией, призывали реформистов перейти от слов к делу, принимали решение обратиться за помощью к американцам.

Была учреждена касса для сбора денежных пожертвований — от скромных до самых щедрых — с целью поддержать дело национального освобождения.

Шествовали процессии с развевающимися флагами, с лозунгами, провозглашавшими:

«Трепещите, тираны! Народ пробуждается!»

«Союз народов — ужас магнатов!»[182]

«Лучше кровопролитная борьба, чем притеснения коррумпированной[183] власти!»

На черных знаменах с изображением черепа и двух скрещенных костей начертали имена таких ненавистных губернаторов, как Крэйг, Дальхаузи, Айлмер, Госфорд. А на белых, в честь старинной Франции, флагах изображался с одной стороны окруженный звездами американский орел, а с другой — канадский орел, держащий в клюве кленовую ветвь со словами: «Наше будущее! Свободные, как ветер!»

Можно видеть, до какой степени всюду накалились страсти. Англии пришлось опасаться, что колония одним ударом порвет соединяющую их связь. Представители властей в Канаде предпринимали серьезные меры в предвидении острой борьбы, продолжая, однако, видеть лишь происки группы заговорщиков там, где речь уже шла об общенародном выступлении.

Двадцать третьего октября состоялось собрание в Сен-Шарле, где укрылся у своей матери Жан Безымянный. Позже этому местечку суждено было стать ареной печально знаменитых событий. Шесть графств — Ришелье, Св. Гиацинта, Рувиль, Шамбли, Вершер и Акадия — прислали своих представителей. Должны были выступить тринадцать депутатов, и среди прочих — Папино, находившийся тогда в зените своей славы. Более шести тысяч человек — мужчин, женщин, детей — сошлись со всей округи радиусом десять миль и расположились лагерем на обширной лужайке во владении доктора Дювера, вокруг колонны, увенчанной фригийским колпаком[184]. И чтобы всем было понятно, что военные здесь заодно с гражданскими, у подножия этой колонны сгрудилась рота милиции, размахивая оружием.

Папино произнес речь после нескольких других ораторов, более пылких, чем он, и, возможно, его выступление показалось всем слишком умеренным, так как он призывал придерживаться конституционных форм борьбы. А потому председательствующий на собрании доктор Нельсон под неистовые рукоплескания выступил с ответным словом, заявив, что «настало время плавить ложки и лить из них пули!». Эту же мысль развил представитель Акадии доктор Кот в таких энергичных и зажигательных словах: «Время речей миновало! Свинец — вот что теперь пора адресовать нашим врагам!»

Тогда же под крики «ура!» и мушкетные[185] залпы милиции была принята резолюция из тринадцати пунктов.

Эти пункты — так, как их приводит О. Дэвид в своей брошюре «Патриоты», — начинавшиеся с подтверждения прав человека, устанавливали право и необходимость сопротивления тираническому правительству, предлагали английским солдатам дезертировать из королевской армии, побуждали народ отказываться от повиновения магистратам[186] и офицерам милиции, назначенным правительством, и создавать организации союза Сынов Свободы. В конце Папино вместе с коллегами торжественно продефилировали перед символической колонной, а хор молодежи дружно исполнил гимн.

В эту минуту казалось, что воодушевление людей уже достигло апогея[187]. Однако оно усилилось, когда после нескольких мгновений тишины появился еще один участник — молодой человек с горящим взором и вдохновенным лицом. Он взобрался на постамент колонны, возвысившись над многотысячной толпой собравшихся на митинг в Сен-Шарле, и в руке у него затрепетало знамя канадской независимости. Некоторые узнали его. Но, опередив их, адвокат Грамон выкрикнул в толпу его имя, и она стала повторять его, перемежая с возгласами «ура»: «Жан Безымянный!.. Жан Безымянный!»

Жан только что покинул «Запертый дом». Впервые со времени последнего вооруженного восстания 1835 года он появился на публике; потом, присоединив свое имя к именам выступивших на митинге, вновь исчез... Но зато его наконец увидели, и эффект от этого был огромным.

О происшедшем в Сен-Шарле тотчас стало известно по всей Канаде. Трудно вообразить себе вызванный этим подъем. В большинстве приходов округа состоялись новые митинги. Тщетно епископ Монреаля магистр Лартиг пытался успокоить умы посланием, преисполненным евангельской кротости. Взрыв был уже близок. Де Водрель в своем убежище и Клара на вилле «Монкальм» были предупреждены об этом двумя записками, почерк которых им был хорошо знаком. Такая же информация дошла и до Тома Арше с сыновьями, которые скрывались в американской деревне Сент-Олбанс, готовые в любой момент пересечь границу.

В ту пору с внезапностью, характерной для климата Северной Америки, наступила зима. Здешние бескрайние равнины не представляют никакого препятствия для налетающих из полярных районов шквалов, а Гольфстрим, поворачивая в сторону Европы, не согревает их своим щедрым теплом. Здесь никогда не бывает, так сказать, плавного перехода от летней жары к зимнему холоду. Дождь идет почти не переставая, лишь изредка проглядывает робкий луч солнца, не дающий тепла. В какие-нибудь несколько дней деревья, оголившись до самой последней ветки, набрасывают на землю густой покров из листьев, который вскоре укрывает снег на всей протяженности канадской территории. Но ни шквалистые ветры, ни холода, свойственные канадскому климату, не могли помешать патриотам подняться по первому сигналу.

В этих условиях 6 ноября в Монреале произошло первое столкновение.

В первый понедельник каждого месяца в больших городах Сыны Свободы собирались на публичные демонстрации. В тот день патриоты Монреаля хотели, чтобы их демонстрация получила особенно большой резонанс. Было условлено собраться в самом центре города, в огороженном со всех сторон стенами дворе, прилегающем к улице Сен-Жак.

Получив сведения об этом, члены «Дорического клуба» расклеили прокламации, в которых говорилось, что настал час «задушить восстание в зародыше». Лоялистов, конституционистов, чиновников приглашали собраться на Оружейной площади.

Собрание патриотов состоялось в указанный день и в указанном месте. Там все горячо рукоплескали Папино. Восторженные крики вызвали и другие ораторы — Браун, Гиме, Эдуард Родье.

Вдруг во двор обрушился град камней: лоялисты атаковали патриотов. Те, вооружившись палками и построившись в четыре колонны, выбежали наружу, бросились на членов «Дорического клуба» и быстро оттеснили их на Оружейную площадь. И тут с той и с другой стороны раздались пистолетные выстрелы. Браун получил сильный удар, сваливший его с ног, а одному из самых решительных реформистов, кавалеру де Лоримье, пуля пробила бедро.

Хотя члены «Дорического клуба» и были оттеснены, они не считали себя побежденными. Ободренные аплодисментами чиновников, зная, что к ним всегда подоспеют на помощь красные мундиры, они рассеялись по улицам Монреаля, разбили все стекла в доме Папино, переломали печатные станки в типографии «Мстителя», либеральной газеты, с давних пор выступавшей за дело франко-канадцев.

После этой стычки патриоты подверглись ожесточенному преследованию. Ордера на арест, подписанные по приказу лорда Госфорда, вынудили главных предводителей бежать. Впрочем, двери всех домов были открыты, чтобы дать им приют. Де Водрель, который тоже рисковал жизнью, вынужден был вернуться в свое тайное убежище, где с момента событий на ферме «Шипоган» его так и не смогла отыскать полиция.

То же самое произошло и с Жаном Безымянным, вновь появившимся вскоре при следующих обстоятельствах.

После кровопролитной манифестации 6 ноября в окрестностях Монреаля были арестованы несколько видных граждан, среди коих — Демарэ и доктор Давиньон из Сен-Жан-д\'Ибервиля. 22 ноября отряд кавалерии должен был перевозить их под конвоем. Накануне к одному из самых горячих приверженцев дела национального освобождения, представителю графства Шамбли Л.-М. Виже — «красавцу Виже», как его называли в рядах повстанцев, — пришел незнакомый человек.

— Кто вы? — спросил у него Виже.

— Это неважно! — ответил тот. — Пленников, закованных в цепи, скоро повезут в экипаже через приход Лонгель, и их надо освободить!

— Вы один?

— Нет, меня ждут друзья.

— Где мы встретимся с ними?

— На дороге.

— Я иду с вами.

Так он и сделал. Ни у Виже, ни у его спутника не было недостатка в сподвижниках; они прибыли к въезду в Лонгель в сопровождении целого отряда патриотов, которых расставили на постах перед селением. Но была поднята тревога, и на подмогу всадникам, сопровождавшим экипаж, прибыл отряд королевских солдат. Командир предупредил жителей, что, если они присоединятся к Виже, их селение будет предано огню.

— Здесь нам делать нечего, — сказал незнакомец, когда ему сообщили об этих угрозах. — Идемте.

— Куда? — спросил Виже.

— За две мили от Лонгеля, — ответил он. — Не стоит давать чиновникам повод учинить расправу. Она, быть может, и так не за горами!

— Пошли! — сказал Виже.

И оба в сопровождении своих людей снова двинулись по дороге. Дойдя до фермы Трюдо, они расположились в соседнем поле. На расстоянии четверти мили от них поднималось облачко пыли, возвещавшее о приближении конвоируемых пленников.

Карета подъехала. Виже приблизился к начальнику отряда.

— Стойте, — сказал он, — именем народа выдайте нам арестованных!

— Внимание! — крикнул офицер, обернувшись к своим людям. — Прибавить скорость!

— Стойте! — повторил и незнакомец.

Внезапно один из людей бросился на него, пытаясь схватить. Это был агент фирмы «Рип и К°» — он был в свое время на ферме «Шипоган».

— Жан Безымянный! — воскликнул он.

— Жан Безымянный? — повторил Виже и кинулся к своему спутнику.

И сразу же в едином порыве все восторженно закричали.

В то самое мгновение, когда офицер отдавал своим людям приказ схватить Жана Безымянного, здоровенный канадец выбежал с поля, бросился на него и опрокинул на землю, в то время как еще несколько крестьян стояли за оградой и ждали распоряжений от Виже. Тот стал отдавать их, да так громко, будто у него была сотня бойцов. А Жан в окружении нескольких сподвижников, решительно настроенных как защитить его, так и освободить Демарэ и Давиньона, подошел к карете.





Но тут офицер, вскочив на ноги, дал команду стрелять. Раздалось шесть или семь выстрелов. Виже был ранен двумя пулями, но не смертельно — одна задела ему ногу, другая снесла кончик мизинца. Он ответил выстрелом из пистолета и попал начальнику конвоя в колено.

Лошади кавалерийского отряда в испуге понесли. Королевские солдаты, полагая, что имеют дело с сотнями людей, разбежались по округе. Доступ к карете оказался свободен, Жан Безымянный и Виже кинулись к дверцам и открыли их. Пленников освободили и с почетом проводили в деревню Бушервиль.

Но когда дело было сделано и Виже вместе с остальными стал искать Жана Безымянного, его уже не было. Несомненно, он надеялся сохранить свое инкогнито до самого конца стычки и никак не предполагал, что здесь окажется агент Рипа. Вот почему, как только кончилось сражение, он поспешил скрыться, чтобы никто не мог увидеть, в какую сторону он направится. Тем не менее, ни один патриот не сомневался теперь в том, что его снова увидят в час, когда начнется решительный бой за канадскую независимость.

Глава II

СЕН-ДЕНИ И СЕН-ШАРЛЬ

День вооруженного выступления близился. Обе стороны были в боевой готовности. Где будет арена сражения? Очевидно, в графствах, граничащих с графством Монреаль, где брожение умов быстро набирало размах, вызывавший беспокойство правительства, особенно в графствах Вершер и Св. Гиацинта. Были отмечены два богатых прихода, пересекаемые руслом реки Ришелье и расположенные в нескольких милях один от другого: Сен-Дени, где реформисты сосредоточили свои силы, и Сен-Шарль, где Жан, возвратившийся в «Запертый дом», готовился дать сигнал к восстанию.

Генерал-губернатор предпринял все требуемые обстоятельствами меры. Захватить его во дворце и заключить в тюрьму, заменить королевскую власть народной — на такую возможность сторонники реформ более рассчитывать не могли. Следовало даже допустить, что нападение последует со стороны чиновников. А потому их противники заняли такие позиции, где сопротивление могло быть организовано в наилучших условиях. От первоначальной обороны перейти затем к наступлению — вот на что были направлены усилия патриотов. Первая победа, одержанная в графстве Св. Гиацинта, повлекла бы за собой восстание населения всего приречья, это было бы уничтожением англосаксонской тирании на всем протяжении от озера Онтарио до устья реки Св. Лаврентия.

Лорд Госфорд не мог не знать этого. Он располагал ограниченными силами, и их подавили бы численно, если бы мятеж стал всеобщим. Таким образом, очень важно было нанести двойной удар в самом центре — в Сен-Дени и в Сен-Шарле; такая попытка и была предпринята после происшествия у Лонгеля.

Главнокомандующий сэр Джон Кольборн разделил войско англосаксов на две колонны.

Во главе одной стоял подполковник Уизераль; во главе другой — полковник Гор.

Быстро снарядившись, полковник Гор выступил из Монреаля днем 22 ноября. Его колонна в составе пяти стрелковых рот и отряда кавалерии имела лишь одно полевое артиллерийское орудие. Вечером того же дня он прибыл в Сорель и, несмотря на ужасную погоду, на почти непроходимую дорогу, не колеблясь пустился дальше в путь, хотя была темная ночь.

Его план состоял в том, чтобы войти в соприкосновение с повстанцами в Сен-Шарле, перед тем рассеяв их в Сен-Дени, а эти действия предварить рядом арестов с помощью сопровождавшего его депутата-шерифа[188].

Полковник Гор уже несколько часов как покинул Сорель, когда туда прибыл лейтенант Уэйр из 32-го полка, чтобы вручить ему депешу от сэра Джона Кольборна. Поскольку депеша была срочной, лейтенант тотчас снова тронулся в путь, но, выбрав более короткую проселочную дорогу и воспользовавшись дилижансом, он добрался до Сен-Дени раньше, чем солдаты Гора, и попал в руки патриотов.

Доктор Нельсон, которому была поручена оборона, допросив молодого офицера, вырвал у него признание, что королевские войска уже на марше, что они появятся к утру, после чего сдал его под охрану нескольких человек, распорядившись обращаться с ним, как подобает с пленным.

Тут же были спешно закончены приготовления к бою. Среди прочих у патриотов имелись две роты, носившие названия «Кастор» и «Ракетт», умело владевшие оружием и уже блестяще проявившие себя. Под началом доктора Нельсона находились Папино и еще несколько депутатов, генеральный комиссар Филипп Пако, а также де Водрель, Винсент Годж, Андре Фарран, Уильям Клерк, Себастьян Грамон. Получив от Жана извещение, они прибыли сюда и присоединились к реформистам, не без труда ускользнув от монреальской полиции.

Клара де Водрель тоже прибыла к отцу, которого не видела с момента отъезда из «Шипогана». Вынужденный после того, как был подписан ордер на его арест, прервать всякую связь с виллой «Монкальм», де Водрель был чрезвычайно озабочен тем, что дочь осталась там совсем одна, подвергаясь стольким опасностям. Вот почему, приняв решение отправиться в Сен-Дени, он предложил ей приехать к нему туда, что Клара и сделала без колебаний, не сомневаясь в окончательном успехе, поскольку во главе патриотов — она знала это — должен был стать Жан. Итак, отец и дочь де Водрели наконец-то встретились в этом местечке, где их друг судья Фроман дал им приют в своем доме.

Однако тогда же было решено принять одну предосторожность, чему Папино, хотя и против воли, вынужден был подчиниться. Доктор Нельсон и остальные убедили мужественного депутата, что его место не на театре военных действий — его жизнь слишком ценна, чтобы рисковать ею без надобности. Он, таким образом, был вынужден покинуть Сен-Дени, с тем, чтобы переехать в безопасное место, где бы его не могли найти агенты Джильберта Аргала.

Вся ночь прошла за литьем пуль, изготовлением патронов. Сын доктора Нельсона со своими товарищами, де Водрель с друзьями принялись за дело, не теряя ни минуты. К сожалению, их снаряжение оставляло желать лучшего. Ружей было немного, в основном — кремневые, часто дающие осечку и стреляющие лишь на сто шагов. Во время плавания по реке Св. Лаврентия, как помнит читатель, Жан раздавал боеприпасы и оружие. Но поскольку в предвидении всеобщего восстания каждый комитет получил свою часть, это оружие уже нельзя было сосредоточить в каком-то определенном пункте, как это оказалось теперь необходимо в Сен-Шарле и Сен-Дени, где должно было произойти первое столкновение.

Тем временем в холодной темной ночи полковник продолжал продвигаться вперед. Неподалеку от Сен-Дени два задержанных им французских канадца сказали ему о том, что повстанцы не намерены пропускать его в селение и собираются сражаться насмерть.

Полковник Гор тотчас, не дав своим солдатам передохнуть, выступил перед ними с речью, предупредив, что ждать пощады не придется. Потом, разделив их на три отряда, он поставил один из них в небольшой роще, прикрывавшей селение с востока, другой расставил вдоль реки, а третий, тащивший за собой единственную пушку, продолжил путь по королевскому тракту.

В шесть часов утра доктор Нельсон, Винсент Годж и де Водрель сели на коней, чтобы произвести разведку на дороге в Сент-Урс. Темень была еще так непроглядна, что они чуть не наткнулись на авангард регулярных войск. Немедленно повернув назад, всадники вернулись в Сен-Дени. Был отдан приказ разрушить мосты и звонить во все колокола. В несколько минут патриоты собрались на площади.

Сколько их было? Не более семи-восьми сотен, лишь немногие с ружьями, остальные вооружились косами, вилами и пиками, зато они твердо решились умереть, но не пропустить солдат полковника Гора.

Вот как доктор Нельсон расставил тех из своих людей, которые могли стрелять: на третьем этаже каменного дома, стоявшего у дороги, — шестьдесят человек, и среди них де Водрель и Винсент Годж; в двадцати пяти шагах от него, за стенами винокурни[189], принадлежавшей доктору, — тридцать человек, и среди них Уильям Клерк и Андре Фарран; внутри примыкавшего к ней амбара — около дюжины бойцов, и в их числе депутат Грамон. Остальные, вынужденные сражаться холодным оружием, укрылись за стенами церкви, готовые броситься на нападавших.

Именно в это время — около половины десятого утра — и случилось трагическое событие, которое так никогда и не было толком объяснено, даже во время судебного процесса, состоявшегося впоследствии.

Лейтенант Уэйр, которого вели с охраной по дороге, заметив авангард полковника Гора, попытался бежать, чтобы примкнуть к нему; но, оступившись, он не успел подняться и был зарублен ударами сабель.

И тогда раздались пушечные выстрелы. Первым снарядом, выпущенным по каменному дому, убило двух канадцев, находившихся на третьем этаже, а еще одного, стоявшего у окна, смертельно ранило. В продолжение нескольких минут с обеих сторон раздавались частые ружейные залпы. Солдаты, в которых было легко целиться, дорого поплатились за свою опрометчивость и неосторожность, подставив себя под огонь этих «мужиков», как презрительно выражался их начальник. Защитниками каменного дома был убит каждый десятый из них, а трое канониров пали прямо с фитилями в руке, возле орудия, из которого стреляли. Однако снаряды проделали большие пробоины, и на третьем этаже вскоре стало опасно.

— Все в нижний этаж! — скомандовал доктор Нельсон.

— Да, — крикнул Винсент Годж, — оттуда нам будет ближе стрелять по красным мундирам!