— Ребячеством с моей стороны была мечта о звездах, — сказал Мюллер. — Я всего лишь последователен. По мне, Чарльз, пусть эти чужаки сожрут тебя заживо. Ты не хочешь сделаться рабом, не так ли? Что-то там, в твоем черепе, будет жить и дальше, будет вопить, молить об освобождении, но радио не перестанет диктовать, как ты должен поднять руку, как двинуть ногой. Жаль, что я не доживу до этого и не увижу. Но все же я сейчас пойду к огненной яме. Ты пожелаешь мне счастливого пути? Подойди же, позволь мне коснуться твоего плеча. Затем отойдешь, хлебнув порцию моей души. Первую и последнюю. И я перестану тебе надоедать, — Мюллер дрожал, его лицо блестело от пота, верхняя губа вздрагивала.

Боудмен предложил:

— По крайней мере, пойдем со мной в сектор Ф. Посидим там спокойно и все обговорим за коньяком.

— Посидим друг с другом? — Мюллер насмешливо фыркнул. — Тебя же вырвет. Ты этого не перенесешь.

— Я хочу поговорить с тобой.

— Но я не хочу с тобой говорить, — категорически ответил Мюллер.

Он сделал один неуверенный шаг в северо-западном направлении. Его большая сильная фигура сейчас казалась сгорбленной и увядшей, как будто мышцы напрасно сокращались в высохшей оболочке. Но он сделал и следующий шаг.

Боудмен наблюдал. Оттавио и Давис стояли с его левой стороны, Рейндрльдс и Гринфилд — с правой, между Мюллером и огненной ямой. Роулинг, всеми позабытый, стоял напротив этой группы.

Боудмен ощутил пульсацию в гортани, что-то шевелилось и напирало, щекотало в легких. Он был утомлен и в то же время чувствовал бешеное упоение, как никогда со времен молодости. Он позволил Мюллеру сделать к гибели и третий шаг. А потом небрежно щелкнул пальцами.

Гринфилд и Рейндольдс бросились на Мюллера.

Прыгнули, словно коты, и схватили Мюллера за локти. Их лица тотчас посерели от действия излучения. Мюллер, тяжело дыша, отбивался и вырвался. Однако в него уже вцепились и Давис с Оттавио. Сейчас, в сумерках, они выглядели словно группа Лаокоона — Мюллер, самый высокий, видимый только наполовину в отчаянной борьбе. «Было бы проще применить усыпляющую пулю, — подумал Боудмен. — Но в отношении людей это рискованно — здесь нет дефибриллятора».

Еще минута, и Мюллера повалили на колени.

— Обезоружить, — приказал Боудмен.

Оттавио и Гринфилд придерживали Мюллера, а Рейнольдс и Гринфилд обыскали его карманы. В одном из них Гринфилд обнаружил маленький смертоносный шарик с окошком.

— Больше ничего при нем нет, — доложил он.

— Проверьте основательно.

Проверили. Мюллер в это время с застывшим лицом и неподвижным взглядом оставался коленопреклоненным, словно жертва под топором палача.

Наконец Гринфилд снова поднял взгляд.

— Ничего, — доложил он.

Мюллер сказал:

— В одном из коренных зубов вверху с левой стороны — порция карнифагина. Посчитаю до десяти, разгрызу ее и растаю тут, перед вами.

Гринфилд потянулся ко рту Мюллера.

— Оставь его в покое, — сказал Боудмен. — Он шутит.

— Но откуда мы знаем… — начал Гринфилд.

— Отпустите его. Отойдите. — Взмахнул рукой Боудмен.

— Станьте там, на расстоянии пяти метров от него. Не подходите, если он не двинется.

Они отошли, явственно довольные, что могут выбраться из зоны сильного излучения Мюллера. Боудмен с расстояния пятнадцати метров чувствовал лишь отдельные уколы боли. Ближе не подходил.

— Ты можешь встать, — сказал Боудмен. — Только прошу тебя, кроме этого — никаких движений. Мне и в самом деле очень неприятно, Дик.

Мюллер поднялся. Лицо его потемнело от ненависти. Но он молчал, стоял как каменный.

— Если ты нас вынудишь, — сказал Боудмен, — то мы привяжем тебя к губчатой пластиковой капсуле и вынесем из лабиринта на корабль. И ты в этой капсуле останешься. И будешь в ней при встрече с теми существами. Совершенно беспомощным. Я ни за что не хотел бы к этому прибегать, Дик. Иди с нами добровольно. Сделай то, о чем мы тебя просим. Помоги нам последний раз.

— Чтоб твои потроха окаменели, — как-то слишком спокойно проговорил Мюллер. — Чтоб тебя тысячу лет черви жрали. Чтоб ты задыхался от своей спеси, и смерти тебе не было.

— Помоги нам. По своей воле, а не по принуждению.

— Усаживай меня в капсулу, Чарльз. Иначе я убью себя при первой же возможности.

— Каким же негодяем я выгляжу! — сказал Боудмен. Но я не хочу брать тебя отсюда таким способом. Пойдем с нами добровольно, Дик.

В ответ Мюллер только зарычал.

Боудмен вздохнул. Это был вздох беспокойства. Повернул голову к Оттавио:

— Капсулу.

Александр Степанович Грин

Роулинг, стоявший в трансе, вдруг начал действовать. Он двинулся вперед, вытащил из кобуры Рейнгольдса пистолет, подбежал к Мюллеру и сунул ему оружие в руку:

Элда и Анготэя

— Бери, — сказал он хрипло. — Теперь ты господин положения!

1

Готорн пришел за кулисы театра Бишопа. Это произошло в конце репетиции. Она кончилась. Стоя в проходе среди ламп и блоков, Готорн вручил свою визитную карточку капельдинеру с тем, чтобы он понес ее Элде Сильван.

II

После того, входя в ее уборную, он снова был поражен ее сходством с фотографией Фергюсона.

Элда была в черном платье, устремляющем все внимание на лицо этой маленькой, способной актрисы, которая еще не выдвинулась, благодаря отсутствию влиятельного любовника.

Мюллер взглянул на оружие так, словно до этого ничего подобного не видел, но его замешательство продолжалось долю секунды. Ловким движением он перехватил рукоять и положил палец на пуговку спуска. Оружие было хорошо знакомого типа, хотя и несколько усовершенствованное. Быстрой серией вспышек он мог бы убить всех. Или себя. Мюллер отступил так, чтобы не смогли на него напасть с тыла. Щупом на каблуке сапога проверил стену и, убедившись в ее надежности, оперся на нее спиной. Потом повел стволом, охватывая всех.

Она была среднего роста, с нервным и неровным лицом. Ее черные волосы, черные большие глаза, которым длинные ресницы придавали выражение серьезно-лукавой нежности, чистота лба и линии шеи были очень красивы. Лишь всматриваясь, наблюдатель замечал твердую остроту зрачков, деловито и осторожно внимающих тому, что они видят.

Ее свободная поза – она сидела согнувшись, положив ногу на ногу – и мужская манера резко выдыхать дым папиросы освободили Готорна от стеснения, сопровождающего всякое щекотливое дело.

— Станьте рядом, — скомандовал он, — все шестеро. Станьте на расстоянии метра друг от друга и руки держите так, чтобы я видел.

– Душечка, – сказал он, – вам, вероятно, приходилось встречать всяких чудаков, а поэтому я заранее становлюсь в их ряды. Я пришел предложить вам выступление, но только не на сцене, а в жизни.

– Это немного смело с вашей стороны, – ответила Элда с равнодушным радушием, – смело для первого знакомства, но я не прочь ближе познакомиться с вами. Единственное условие: не тащите меня за город. Я обожаю ресторан «Альфа».

Его позабавил мрачный взгляд, которым Боудмен наградил Нэда Роулинга. Парень ошеломлен, испуган, растерян, словно его вырвали из сна. Мюллер терпеливо ожидал, пока шестеро выполняли его приказ, и удивлялся своему спокойствию.

– К сожалению, малютка, дело гораздо серьезнее, – ответил Говард. – Сейчас вы увидите, что выбор мой остановился на вас совершенно исключительным образом.

Актриса, изумясь и в то же время подчеркивая изумление игрой лица, как на сцене, заявила, что готова слушать.

— Ну и жалобная у тебя мина, Чарльз, — заметил он. — Сколько это тебе лет? Восемьдесят? И ты не против прожить еще семьдесят, восемьдесят, девяносто, не правда ли? Целую карьеру себе запланировал, но не запланировал ее, наконец, на Лемносе. Спокойно, Чарльз. И выпрямись. Ты не пробудишь во мне жалости, строя из себя сгорбленного старичка. Я-то знаю эти номера, ты так же полон сил, как и я, хотя кажешься обветшалым. Выпрямись, Чарльз.

– Во время своих прогулок я познакомился с неким Фергюсом Фергюсоном: зашел в его дом напиться воды. Дом выстроен на Тэринкурских холмах. Фергюсон сущестует на пенсию, оставленную ему мужем сестры. Фергюсону – лет сорок пять; его прислуга ушла, тяготясь жить с больным. Он помешанный и в настоящее время умирает. Основным пунктом его помешательства является исчезновение жены, которой у него никогда не было; это подтверждено справками. Возможно, что, будучи нестерпимо одинок, он, выдумав жену, сам поверил в свою фантазию. Так или иначе, но фотография Анготэи – так он называет жену – изумительно похожа на вас, а вас я видел на сцене и в магазине Эстрема. Это необыкновенное сходство дало мне мысль помочь Фергюсону обрести потерянную жену. Откуда у него фотография – неизвестно. Я думаю, что он когда-то ее купил.

– Вот как! – сказала возмущенная Элда. – Вы сватаете меня без спроса, да еще за безумного?!

Боудмен произнес хрипло:

– Имейте терпение, перебил Готорн. – Фергюсон умирает, я уже вам сказал это. У меня мало времени, но я должен кончить мой рассказ. В день свадьбы Анготэя отправилась одна по тропе, на которой находится отверстие. Оно – в тонкой стене скалы, перегородившей тропу. Часть тропы, позади овала, так похожа на ту дорожку, которая подводит к нему, что в воображении Фергюсона овальное отверстие превратилось в таинственное зеркало. Он убежден, что Анготэя ушла в зеркало и заблудилась там. По расчету врача, ему осталось жить не более двенадцати часов. Мне хочется, чтобы он умер не тоскуя. И увидел ее.

— Дик, если это тебя успокоит, то убей меня. А потом иди на корабль и сделай все, чего от тебя требуем. Без меня мир не рухнет.

– Ну, ну!.. – сказала Элда, немного помолчав из приличия. – Забавно. Странный сентиментальный дурак. Извините, не нравятся мне такие типы. Но скажите, к чему вся эта история?

— Ты серьезно? — Да.

– Она вот к чему, – строго ответил Говард, – не согласитесь ли вы быть полчаса Анготэей? Потому что он призывает ее. Это человек прекрасной души, заслуживающей иной судьбы. В случае вашего согласия назначайте сколько хотите.

При последних словах Готорна лицо Элды стало неподвижно, как бездыханное; зрачки хранили расчет.

— Пожалуй, что так, — удивленно заметил Мюллер. — Ты, пронырливый старый прохвост, предлагаешь обмен. Твою жизнь — на мое сотрудничество! Но это не меняется. Я не люблю убивать. И я не успокоюсь, уничтожив тебя. Проклятье и дальше будет висеть надо мной.

– Что же я должна говорить? – быстро спросила она.

– Примерно я набросал. – Готорн подал листок бумаги.

— Я не снимаю своего предложения.

Шевеля губами, Элда стала читать.

— Я отбрасываю его, — ответил Мюллер. — Если я убью себя, то не из-за твоего предложения. Вернее, что убью себя. В глубине души я все же человек порядочный. Может быть, немного неуравновешенный, а это никто злом не считал, но порядочный. Я лучше выстрелю из этого пистолета в себя, а не в тебя. Ведь страдаю-то я. И могу с этим покончить.

– Нет, все это изумительно, – сказала она опуская бумагу. – У меня смятка в голове. Скажите: вы сами – не психиатр?

– Нет, – спокойно пожаловался Готорн. – Я – патолог.

— Ты мог бы покончить с этим страданием каждую минуту прошедших девяти лет, — заметил Боудмен.

– А! – протянула она с доверием. – Обождите: я попробую. Выйдите пока.

Готорн вышел и стал ходить около двери. Она скоро открылась, и Элда кивнула ему, приглашая войти.

— Верно. Однако здесь иное: человек против лабиринта! Проба сил. Ловкости. А сейчас, убив себя, я перечеркну твои планы. Пущу по ветру человечество. Я незаменим, говоришь ты? Так что может быть лучшим способом, чтобы отплатить человечеству за мою боль?

– Я думаю, что мы это обстряпаем, – сказала актриса, усиленно куря и отгоняя рукой дым от глаз, холодно и ревниво изучавших Готорна. – Прежде всего – деньги. Сколько вы намерены заплатить?

– Десять тысяч, – сказал Готорн, чтобы ошеломить ее.

— Мы сожалеем о твоем несчастье, — сказал Боудмен.

– Что-о-о?

– Я сказал: десять тысяч.

— Да, и вы, несомненно, горько оплакивали меня. Но не сделали больше ничего. Вы позволили мне сбежать украдкой, мне, больному, порченому, несчастному. А вот наконец пришло избавление. Это не самоубийство, это месть.

– Преклоняюсь, сказала Элда, низко склоняясь в шутливом поклоне, который неприятно подействовал на Готорна, так как вышел подобострастным. – На меньшее я бы и не согласилась, – жалко и жадно добавила она, хотя думала лишь о десятой части этого гонорара. – Еще одно условие: если этот ваш Фергюсон выздоровеет – я не обязана продолжать игру.

Мюллер усмехнулся, настроил пистолет на самый узкий луч и приложил дулом себе к груди. Оставалось только нажать спуск. Окинул взглядом лица людей. Четверо солдат не выглядели расстроенными. Роулинг, очевидно, находился в состоянии шока. Только Боудмен был явно потрясен.

– Конечно, – согласился Готорн. – Итак – в автомобиль. Он здесь, собирайтесь и едем.

— Я мог бы сначала убить тебя, Чарльз, чтобы проучить нашего юного приятеля. Кара за обман — смерть. Но нет. Это бы все испортило. Ты должен жить, Чарльз. Ты должен возвратиться на Землю и признаться, что нужный человек выскользнул из твоих рук. Какое пятно на твоей карьере! Неудача самой важной твоей миссии. Да, именно так. Я рухну здесь замертво, а, ты забирай, что, от меня останется.

2

И Мюллер передвинул палец на спуск пистолета.

Окончательно сговорясь, они вышли, уселись в автомобиль и поехали к Тэринкурским холмам.

— Сейчас, — произнес он. — Раз, два…

Во время этого путешествия, занявшего всего полтора часа, Элда почти молчала; ее ничто не интересовало за пределами, отчеркнутыми Готорном, которые она находила вполне достаточными технически. Она смотрела перед собой, что-то упорно обдумывая. Вдруг, когда автомобиль выехал на дорогу, вившуюся над пропастью, с лесом внизу и с медленно слетающими ручьями, а Готорн хотел обратить ее внимание на резкую прелесть этой картины, она сказала:

— Нет! — вскричал Боудмен. — Во имя…

– Я должна говорить только так, как у вас написано? Ваше не совсем подходит. Надо проще: хотя он и видел ее только в бреду, но тут ведь будет уже не совсем бред.

— Человечества, — закончил Мюллер, рассмеялся и не выстрелил. Расслабил пальцы. Брезгливо отбросил оружие к ногам Боудмена. Пистолет упал у самых ступней старика.

– Пожалуй, – сказал Готорн, для которого случай этот был и экспериментом, и денлом сострадания. – Довольно вашего лица. Вашего сходства с несуществующей Анготэей.

— Капсулу! — крикнул Боудмен. — Скорее!

– Нет, этого мало.

– Делайте как хотите, лишь с сознанием великой ответственности. – И затем Готорн, указывая рукой, добавил: – Вот еще пропасть; видите там тени в тумане? Красивый хоровод пустоты.

— Не беспокойся, — сказал Мюллер. — Я иду с вами.

– Да, – ответила рассеянно Элда. – Я хочу спросить: деньги будут уплачены немедленно?

– Без сомнения.

III

– Благодарю вас.

Она опять погрузилась в раздумье, и ее вывел из задумчивости Готорн, указавший Элде на тропу, вьющуюся среди кустов.

Чтобы разобраться во всем случившемся, Роулингу понадобилось много времени. Во-первых, они должны были выбраться из лабиринта, что оказалось делом весьма нелегким Даже для их проводника Мюллера. Как они и предполагали, ловушки для идущего в лабиринт предъявляли одни опасности, а для выходящего — другие. Мюллер осторожно провел их через сектор Е, а дальше, в секторе Ф, они могли справиться сами. Свернув лагерь, двинулись в сектор Г. Роулинга мучило опасение, что Мюллер ни с того, ни с сего попытается броситься в какой-нибудь смертоносный поток. Но Мюллер явно желал выйти целым и невредимым, и его желание не уступало желанию остальных. Хотя Мюллера не выпускали из поля зрения, но он пользовался определенной свободой.

– Мне кажется, сказал он, – что вам следовало бы взглянуть на воображаемое «зеркало», на тот просвет в скале, в который, по утверждению Фергюсона, ушла Анготэя.

– Да, чтобы настроиться, – согласилась Элда. – Доброму вору все в пору. Это не далеко?

Роулинг чувствовал, что попал в немилость, и держался подальше от товарищей, которые во время выхода из лабиринта почти не разговаривали с ним и друг с другом. Роулинг был уверен, что с его карьерой покончено. Он рисковал человеческими жизнями, успехом всего дела. «А все же, — думал он, — поступить следовало именно так. Бывают минуты, когда человек должен восстать против того, что он считает ложным».

Успокоив ее, Готорн велел остановить автомобиль, и они пошли по тропе. Тропа шла над отсеченным обрывом, и вот – показалось то, очень правильной формы, высокое овальное отверстие в поперечном слое скалы, о котором он говорил. Действительно, – и позади, и впереди этого отверстия, – все было очень похоже; симметрия кустов и камней, света и теней, – там и здесь, не касаясь, конечно, частностей, были повторены на удивление точно.

Рассмотрев отверстие, Элда переступила овал, прошла вперед шагов десять и бегом вернулась обратно.

Но над этим естественным моральным удовлетворением все еще тяготела мысль, что он поступил наивно, романтично и глупо. Не мог взглянуть в глаза Боудмену. Неоднократно задумывался, не лучше ли принять смерть в одной из ловушек внешних секторов: но решил, что это тоже окажется наивно, романтично и глупо.

– Это, собственно говоря, ничего не дает, – заявила она Готорну. – Так мы поедем теперь?

Он наблюдал, как Мюллер, высокий, гордый и спокойный, уверенный и теперь свободный от сомнений, размашисто шагает впереди. И Роулинг ломал голову, почему Мюллер отдал пистолет.

Ехать оставалось немного. Они вернулись в автомобиль и, обогнув большую скалу, остановились. Стоявший в лесу небольшой каменный дом был виден крышей и отвесом стены. Показав Элде тропинку, ведущую к нему, Готорн, условившись, что придет за ней через полчаса, удалился в сосмениях, что привез женщину, сущность которой могла сказаться невольно, обратив все это запутанное и рискованное милосердие в смешное и тяжелое замешательство.

В конце концов, Боудмен развеял его сомнения, когда они разбили лагерь на одной относительно безопасной площадке во внешней части сектора Г.

Когда он ушел, Элда отправилась переодеваться в кусты, гоня назойливых мух и проклиная траву, коловшую подошвы ее босых ног. Но деньги – такие деньги! – воодушевляли ее. И тем не менее в этой дурной и черствой душе уже шла, где-то по каменистой тропе, легкая и милая Анготэя, и Элда наспех изучала ее.

— Посмотри на меня, — сказал Боудмен. — Что произошло? Ты не можешь посмотреть мне прямо в глаза?

3

— Не играй со мной, Чарльз. Сделай это.

Не заходя в комнату Фергюсона, Готорн попросил сиделку позвать доктора, огромного, всклоченного человека, а когда тот пришел, ввел его в отдаленное от больного помещение и стал расспрашивать.

— Что я должен сделать?

– Он лежит очень спокойно, – сказал доктор, – молчит; иногда берет фотографию и рассматривает ее; силы оставляют его так быстро, как сохнет на солнце мокрое полотенце. Изредка забывается, а очнувшись, спрашивает, где вы.

— Выругай меня. Вынеси приговор.

– Я ее привез, – сказал Готорн. – Что же, можно ввести?

— Все в порядке, Нэд. Ты помог нам добиться цели. Отчего я должен на тебя сердиться?

– Мое положение затруднительно, – ответил доктор, подходя с Готорном к окну и рассматривая вершины скал. – Я знаю, что он умрет не позже вечера. Однако возможно ли рисковать на случай прозрения, наступающего иногда внезапно, при маниакальном безумии, в случае потрясения нервной системы. Я хочу сказать, что возможен результат, противный желаемому.

– Как же быть?

— Но пистолет… я дал ему пистолет…

– Я не знаю.

— Ты снова забываешь, что цель оправдывает средства. Он возвращается к нам. Мы сделали все, что надо. Вот только это и засчитывается.

– Я тоже не знаю, – сказал Готорн.

Наступило насупленное молчание. Готорн искал ответа в себе. Тени скал уверенно показывали провалы. Он оставил доктора и пошел было к Фергюсону, но вернулся, говоря:

Роулинг простонал:

– Я не знал, но теперь знаю. Ко мне вернулась уверенность. Но, догктор, мы с вами к нему не выйдем. Мы будем в соседней комнате смотреть в дверь.

— Я если бы он выстрели в себя… или в нас?

Выйдя через веранду, Готорн поспешил к тому месту, где его ждала Элда, и застал ее сидящей на камне.

Уверенность его возросла, когда он посмотрел на нее, готовую играть роль. Резкая прическа исчезла, сменяясь тяжелым узлом волос, открывшим лоб. Лицо Элды, очищенное от грима и пудры, с побледневшими губами, выглядело обветренным и похудевшим. Босая, в рваной, короткой юбке, в распахнутой у шеи блузе, с висящим в сгибе локтя темным платком, она внезапно так ответила его тайному впечатлению о вымышленной женщине, что он сказал:

— Не выстрелил бы.

– Я доволен, Элда. Я вижу – вы угадали.

— Это сейчас ты можешь так говорить. Но в первую минуту, когда он держал пистолет…

– Угадала? Бросьте, – ответила Элда, протирая зубы раствором яблочного железа, чтобы уничтожить табачный запах. – Все-таки я шесть лет на сцене. Что же, пора идти?

– Да, пора. Ну, Элда, – Готорн крепко сжал ее руки, – смотрите. Вы должны понимать. Вы – женщина.

Она пожала плечами и отвела взгляд. Ей хотелось как можно скорее развязаться с этой мрачной историей и вернуться домой. Они молча достигли дома и, пройдя три заброшенные, неопрятные комнаты, остановились перед полуоткрытой дверью, в свете которой видна была кровать с исхудавшим, на подушках, лицом Фергюсона, обросшим полуседой бородой.

— Нет, — сказал Боудмен. — Я тебе и раньше говорил, что мы воззвали к его гордости, к чувству, которое надо было в нем воскресить. Вот именно этого ты и добился. Послушай: я — наглый представитель наглого и аморального общества, согласен? Я — живое подтверждение самого худшего мнения Мюллера о человечестве. Захотел бы Мюллер помочь стае волков? А ты, молодой и невинный, ты полон надежд и мечтаний. Ты для него — живое напоминание о том человечестве, которому он служил, прежде чем его начал пожирать цинизм. Ты своим неуклюжим способом начинаешь поступать порядочно в мире, где нет ни порядочности, ни каких иных благородных порывов. Ты олицетворяешь сочувствие, любовь к ближнему, благородные порывы во имя справедливости, во имя того, чему служишь. Ты демонстрируешь Мюллеру, что человечество еще не безнадежно. Понимаешь? Наперекор мне ты даешь ему в руки оружие, чтобы он овладел ситуацией. Разумеется, он мог бы совершить вполне вероятный поступок — сжечь себя. Мог совершить и менее вероятный — сжечь нас. Но он мог совершить и другое: сравниться с тобой, мог своим жестом уравновесить твой жест, решиться на акт самопожертвования, выразить проснувшееся в нем чувство морального превосходства. Именно так он и поступил. Ты был орудием, с помощью которого мы победили его.

Готорн заметил доктора, который уже сидел, согнувшись на стуле, поставленном так, что из полутьмы закрытых ставен этого помещения была ясно видна картина раскрытой двери.

Элда глубоко вздохнула.

— Как мерзко выглядит все в твоем объяснении, Чарльз. Так, словно ты это запланировал… спровоцировал меня отдать ему пистолет. Ты знал, что…

– Я боюсь, – прошептала она, но тотчас же, начиная неуловимо изменяться, стала так близко на свете дверей, что ее лицо осветилось. Ее нога три раза шевельнула пальцами, и она мысленно сосчитала: раз, два, три. Затем, в слезах, ликуя и плача, Элда быстро подбежала к постели.

Доктор невольно встал, похолодев, как и Готорн, которого искусно сделанное Элдой преображение освободило от напряжения и ожидания. Тяжесть свалилась с него. Он передал Фергюсона в опытные и ловкие руки.

Боудмен усмехнулся:

– Наконец то я здесь! – услышал он с восхищением верные и живые звуки голоса Элды, полного страстного облегчения. – Как будто вечность прошла! Встречай бродягу свою, друг мой. Ты меня не забыл? Если не забыл, то прости!

Фергюсон сел и, прислонившись затылком к стене, протянул руки. Он смотрел исступленно, как сталкиваемый в пустоту. Но вокруг влажных его зубов, обведенных исхудавшими губами, широкая и острая сверкала улыбка. Ни сказать, ни крикнуть он не мог, лишь задыхался, все сильнее выгибая вперед грудь и закидывая лицо. Наконец он мучительно закричал, и этот его крик – «Анготэя!» – был так ужасен, что доктор и Готорн бросились в комнату. Больной бился и хохотал, заливаясь слезами. Придерживая его руки, Готорн заметил, что Фергюсон никого не видит, кроме Элды; изо всех своих последних сил он смотрел на нее.

— Знал? — внезапно повторил Роулинг. — Нет. Ты не мог запланировать такого поворота событий. Только сейчас, после случившегося, ты пытаешься приписать себе заслугу… Но я видел тебя в ту минуту, когда я бросил ему пистолет. Твое лицо выражало испуг и гнев. Ты вообще не был уверен в поведении Мюллера. Только сейчас, когда все закончилось благополучно, ты можешь утверждать, что все произошло по твоему плану. А я вижу тебя насквозь. Читаю в тебе, как в открытой книге, Чарльз.

– Анготэя, – прошептал он, – ты теперь не будешь ходить одна?

– Никогда, – сказала Элда. – Я была далеко, но всегда помнила о тебе. Я изголодалась и напугалась; ноги мои устали и изранены. О, как там было все немило и чуждо! Стены стояли кругом, внизу слышался рокот. Никак нельзя было выйти из скал. Но зеркало-то – разбито…

— Приятно быть открытой книгой, — сказал Боудмен.

Готорн с удивлением слушал, как она легко и естественно перевирает его бумажный набросок.

IV

– Разбейте его, – сказал Фергюсон, прочь дрянное стекло!

– Я разбила его камнем, – подтвердила Элда. Она закрыла одеялом ноги Фергюсона, уставила подушку между стеной и затылком, потом встала на колени перед кроватью и взяла руку больного. Потревшись лицом о его колено, она вытерла слезы. Другая рука Фергюсона, вырвавшись из руки доктора, протянулась и коснулась ее лба концами дрожащих пальцев.

Видимо, лабиринт не собирался их удерживать. Отступая к выходу, они и дальше соблюдали величайшую осторожность, но ловушек встретили немного, и не было опасных приключений. Быстро достигли корабля.

– Дурочка… – сказал Фергюсон, потом закрыл глаза и стал умирать. Его голова тряслась вначале резко, потом все тише, и он медленно упал на подушку с уже умолкшим лицом, – лишь в его вздувшихся ребрах еще не прекращалась мелкая дрожь.

Доктор открыл веки Фергюсона и пощупал пульс.

Мюллеру выделили квартиру в носовой части, в отдалении от комнат экипажа. Мюллер понимал, что это вытекало из его состояния, и не обиделся. Он был замкнут, тих и сдержан. Иногда иронически усмехался, в глазах его часто появлялось выражение превосходства, однако, он с готовностью подчинялся всем приказам. Он уже проявил свое превосходство и теперь уступал.

– Агония, – сказал он очень тихо.

Элда поднялась с пола. Испуганно взглянув на умирающего, она потрела занывшее колено и выбежала переодеться.

Экипаж корабля под руководством Хостина готовился к отлету. К Мюллеру, который оставался в своей каюте, Боудмен пришел один и без оружия. Он тоже был способен на благородные жесты.

Когда она возвратилась, умерший был уже закрыт простыней. Доктор и Готорн сидели у стола в другой комнате и рассматривали его бумаги.

При входе Элды они встали, и Готорн поблагодарил ее, прибавив, что лишь характер случая мешает ему воздать должное ее таланту, который она употребила на, может быть, странное, но истинно человеческое дело.

Они сидели друг против друга за низким столом. Мюллер с каменным лицом молча ждал. Боудмен начал после долгой паузы:

– А вы – как? – спросила она у доктора.

– Превосходно, – ответил доктор. – но мне трудно говорить об этом теперь.

— Я благодарен тебе, Дик.

Элда подошла к Готорну, чертя на полу концом зонтика запутанную фигуру.

— Уволь нас обоих от этого.

– Вот что, – сказала она с детским выражением больших прямых глаз. – Вы заплатимте чеком или наличными? Согласитесь, что завтра банки закрыты.

— Ты можешь меня презирать. Но я выполнил свой долг. Так же, как и тот парень. Так же, как вскоре выполнишь свой долг ты. Тебе все же не удалось забыть, что ты человек Земли.

– Наличными, – сказал Готорн, передавая ей приготовленный пакет с пятьюдесятью ассигнациями.

Вспыхнув от удовольствия, Элда понесла пакет на свободный угол стола. Там она присела считать. Доктор долго смотрел, как она считает ассигнации, затем нахмурился и закрыл глаза.

— Очень сожалею, что не удалось.

Досчитав, Элда шевельнула губами, с сомнением посмотрела на Готорна.

– Не хватает семидесяти пяти, – сказала она. – Я считала два раза. Сосчитайте сами, если не верите.

— Не говори так, Дик. Это ненужные слова и ненужное упрямство. Мы слишком стары для этого. Вселенной грозит опасность. Мы прилагаем все усилия, чтобы защититься. А все остальное не имеет значения.

– Я верю и прошу извинить мою рассеянность, – сказал Готорн, добавляя нехватающую сумму. – Теперь идите к автомобилю. Я уже приказал отвезти вас обратно.

– Благодарю, – сказала она, счастливая, усталая и закруженная своей удачей. – Ну, всего хорошего… От меня немного цветов вашему чудаку. Но только две буквы «Э.» и «С.».

Боудмен сидел довольно близко к Мюллеру, чувствовал излучение, но не позволял себе отодвинуться. Волна отчаяния, омывающая его, вызывала угнетающее чувство старости, так словно ему уже тысяча лет. Распад тела, крушение души, гибель галактики в огне… пришла зима… пустота… пепел…

Проводив ее и посмотрев на ее затылок в круто завернувшем автомобиле, Готорн вернулся к доктору, который сказал:

– Она слаба в арифметике.

— Когда мы прилетим на Землю, — деловито сообщил Боудмен, — ты все изучишь. Узнаешь о лучевых существах все, что нам только известно, но это не означает, что нам известно многое. Потом будешь полагаться только на себя… Но ты можешь быть уверен, что миллиарды людей Земли Сердцем и душой будут молиться о твоей удаче.

– Я сделал это нарочно, так как понял ее и знал, что она будет считать. Я сделал так затем, чтобы окончательно отделить Элду от Анготэи…

1928

— А кто произносит пустые слова? — спросил Мюллер.

— Есть кто-нибудь, кого ты хотел бы увидеть в порту сразу после приземления?

— Нет.

— Ты можешь послать сообщение. Есть особы, которые не переставали тебя любить. Будут ждать, если им сообщим.

Мюллер медленно произнес:

— В твоих глазах я вижу боль. Ты ощущаешь излучение, и оно тебя расстраивает. Ты ощущаешь боль во всех внутренностях, в голове, в грудной клетке. Твое лицо посерело. Щеки обвисли. Но даже если бы излучение тебя убивало, ты будешь сидеть здесь, это твой стиль. Но для тебя это ад. Если же какая-нибудь особа на Земле не перестала меня любить, Чарльз, то я могу принести ей только одно благо — избавить от этого ада. Я не хочу никого встречать, не хочу никого видеть, не хочу ни с кем говорить.

— Как хочешь, — сказал Боудмен. Капли пота повисли на его кустистых бровях, капали на щеки. — Быть может, ты изменишь свое решение, когда будем возле Земли.

— Я никогда не буду возле Земли, — ответил Мюллер.