— Что вы о них думаете?

– Он и сам знает. Незачем ему говорить.

— О ком?

– Все-таки скажите ему, Эрнесто.

— О ваших защитниках, о полицейских.

— У них против вас нет ни единой улики.

— Но ведь они хотят вас защитить.

– Зачем он состязается с Чикуэло? – сказал я. – Бессмысленно состязаться с тем, что уже стало историей.

Винсент сворачивает на узкую проселочную дорогу, они едут мимо лугов, усыпанных осенними цветами. «Рейнджровер» останавливается.

— Они ни на что не способны, — говорит Энни. — Обычные бездарные бюрократы. Меня от них с души воротит. Больше всего меня раздражает их слабость.

– Знаю, – сказала она, и я понимал, что она думает о том, что очень скоро ее муж будет состязаться с ее любимым братом и это состязание войдет в историю. Я вспомнил, как три года назад, когда мы обедали у них, об этом зашел разговор за столом и кто-то сказал, как это было бы замечательно и сколько бы принесло денег, если бы Луис Мигель вернулся на арену и выступил mano a mano1 с Антонио.

Вдвоем они идут по лугу к старой ферме, которую Учитель купил несколько лет назад. Приводить сюда Энни рискованно, но Учитель думает: одной опасностью больше, одной меньше — какая разница. Эта мысль заставляет его улыбнуться. Со всех сторон его окружает невидимая, смертоносная опасность. А выглядит со стороны все это весьма невинно: он и Энни идут вдвоем по миниатюрному мостику через ручей, потом поднимаются по тропинке. Желтая листва деревьев, журчание воды, на старой вишне — черная стая ворон. Риск? Что такое риск? Это дар, благодаря которому мы понимаем смысл любви.

– Молчите, – сказала она тогда. – Они убили бы друг друга.

— И все же, Энни, вы должны их простить. Они слабы из-за того, что отвергают Тао. Делают они это потому, что боятся. Но сердца их чисты, они вас любят, они…

— Заткнитесь вы, — яростно шепчет Энни, останавливаясь. — Вы еще будете меня учить, кого прощать, а кого не прощать! Вы, подонок, сволочь! Я вас ненавижу, вы это знаете? Если бы я могла, я убила бы вас голыми руками! Чистые сердца — с ума сойти! Учитель читает мне очередную лекцию! Вы еще расскажите мне про то, какой целительной силой обладает ужас, какой сильной я стала благодаря вам! Особенно я люблю послушать про то, как ваша любовь спасет моего ребенка.

— Энни…

Билл Дэвис и я оставались в Мадриде до тех пор, пока врач не сказал, что Антонио вне опасности. Рана действительно начала болеть наутро после операции, боль все усиливалась, и выносить ее было выше человеческих сил. Дренажная трубка отсасывала выделения, но сквозь повязку прощупывалась твердая опухоль. Я терзался, глядя на муки Антонио, и не хотел видеть, как он страдает и как старается превозмочь боль, не отдаться ей во власть, а она бушевала, словно штормовой ветер. Если измерять боль по шкале Бофорта, как любят делать в нашей семье, то она достигла десяти баллов, а пожалуй, и всех двенадцати в тот день, когда мы ждали Тамамеса, который должен был снять повязку, наложенную семьдесят два часа тому назад. Только тогда можно узнать, идет ли дело на лад или нет, – не считая возможных осложнений. Если не началась гангрена и рана чистая – дело идет на лад, и после такого ранения матадор может выступить через три недели и даже раньше, в зависимости от силы духа и степени тренировки.

— Заткнитесь! — кричит она.

– Где же он? – спросил Антонио. – Он обещал прийти в одиннадцать.

Они стоят под голым тополем. Учитель любуется ее гневом, тем, как разметались по плечам ее волосы. Энни просто чудесно смотрится на фоне желтеющих трав.

– Он на другом этаже, – ответил я.

— Не смейте улыбаться! — кричит она. — Я не шучу! Если бы я могла, я бы прикончила вас! Неужели вы думаете, что я всерьез воспринимаю чушь, которую вы несете? Отвернитесь, не пяльтесь на меня!

Пожав плечами, Учитель опускает глаза. Но губы его кривятся в улыбке, сдержать которую он не в силах.

– Если бы только этот прибор не тикал, – сказал Антонио. – Я все могу вынести, только не это тиканье.

— Я ВАС НЕНАВИЖУ!!!

Она идет дальше, Учитель держится чуть позади. Через несколько минут Энни останавливается под дубом и срывает коричневый лист.

Раненым матадорам, которые должны как можно скорей выйти на арену, дают минимальные дозы болеутоляющих средств. Считается, что им вредно все, что влияет на их реакцию и нервную систему. В американской больнице Антонио, вероятно, был бы избавлен от боли; ее глушили бы наркотиками. В Испании просто-напросто считают, что мужчине полагается терпеть боль. Над тем, не вреднее ли для нервной системы боль, чем лекарство, которое утолило бы ее, здесь не задумываются.

— Больше всего мне ненавистно в вас то, что вы всегда правы. Да, я действительно стала сильная, вы не ошиблись. Теперь вы счастливы?

— Да.

– Нельзя ли дать ему хоть снотворное? – спросил я Маноло Тамамеса.

Голос Энни становится тише, мягче, в нем звучит отрешенность:

— Я после большого перерыва зашла в свою мастерскую, посмотрела на свои старые работы и увидела, насколько они беспомощны. В них нет мужества, нет боли, нет огня. Они — отражение моей прошлой жизни. Я изгоняла из своей жизни страсть и настоящее чувство. Если меня что-то пугало, я закрывала глаза. Не смотреть, идти дальше, не оглядываться. Теперь я чувствую, что больше так жить не могу и не хочу. Вы довольны своей ученицей?

– Я вчера дал ему на ночь порошок, – сказал Тамамес. – Он матадор, Эрнесто.

— Да.

— А зря. От этого я ненавижу вас еще больше.

Верно – Антонио матадор, а Маноло Тамамес превосходный врач и преданный друг, но когда своими глазами видишь применение этой теории на практике, она кажется несколько жестокой.

Учитель сглатывает слюну, у него щемит сердце.

Антонио просил меня не уходить.

— Энни… — Голос у Учителя сдавленный, это почти шепот. — А кроме ненависти, вы ничего ко мне не испытываете?

— Перестаньте, — роняет она, не глядя на него. — Пожалуйста, перестаньте.

– Тебе хоть немного легче?

Но Учитель знает, что она на самом деле хотела бы сказать.

– Болит, Эрнесто, очень болит. Может, он хоть трубку вынет, когда снимет повязку. Как ты думаешь, где он?

В полном молчании они поднимаются по склону. Буйные краски осенней природы — вербейник, золотарник, вереск. Энни останавливается, смотрит вокруг.

— Вот чего я не могу понять, Зак, — говорит она. — Вы такой сильный. Почему вы работаете на Луи Боффано? На этого… на этого…

– Я сейчас пошлю искать его.

— Громилу, хотите вы сказать?

— Ну, если он ваш друг…

День выдался ясный, нежаркий, с Гвадаррамы дул приятный прохладный ветер, и в затемненной палате тоже было прохладно, но Антонио весь покрылся испариной от боли, и его посеревшие губы были плотно сжаты. Он не хотел разжимать их, и только глаза его настойчиво призывали Тамамеса. Мигелильо отвечал на телефонные звонки. Мать Антонио, красивая, смуглая, очень полная, с гладко зачесанными волосами, то входила, то выходила, то садилась в угол и обмахивалась веером, то присаживалась у постели сына. Кармен либо сидела у постели Антонио, либо выходила в соседнюю комнату, к телефону. В коридоре стояли или сидели пикадоры и бандерильеро. Приходили посетители, оставляли записки, визитные карточки. Мигелильо никого, кроме родных, не пускал в палату.

Учитель смеется.

— У Луи Боффано нет друзей. Он псих. Чудовище. Но он меня интригует. Вам кажется, что мое увлечение этим человеком — признак психической аномалии?

Наконец Тамамес явился в сопровождении двух медицинских сестер и выпроводил всех, кому не следовало присутствовать при перевязке. Как всегда, он был бодр, весел и грубоват.

— Не знаю. Может быть. Хотя…

— Меня вообще привлекает и завораживает концепция мафиозной семьи. С самого детства.

– Ну, что с тобой? – сказал он Антонио. – По-твоему, у меня нет других пациентов?

— Тогда почему бы вам не взять управление семьей в свои руки?

Энни бросает на него быстрый взгляд — проницательный, острый. Неужели это моя Энни, думает Учитель. Робкая, закомплексованная Энни.

– Идите сюда, – сказал он мне. – Уважаемый коллега. Стойте здесь. А ты поворачивайся на живот. Ни меня, ни Эрнесто тебе бояться нечего.

Учитель смеется.

— Может быть, когда-нибудь я это и сделаю.

Он разрезал повязку, снял марлевую накладку и, быстро понюхав ее, передал мне. Я тоже понюхал и бросил повязку в таз, подставленный сестрой. Гнилостного запаха не было. Тамамес посмотрел на меня и широко улыбнулся. Рана оказалась чистой. Края четырех длинных швов слегка воспалились, но, в общем, все было хорошо. Тамамес отрезал резиновую трубку, оставив в ране только небольшой кусок.

— Скоро?

— Не знаю. Мне спешить некуда. Я веду расслабленный образ жизни. Набираю союзников, способствую их служебному росту. Я и в самом деле, Энни, имею массу свободного времени. Действия мои тривиальны, в них нет ни малейшего напряжения. Но сила и энергия стекаются ко мне сами.

– Больше не будет тиканья, – сказал он. – Можешь успокоить свои нервишки.

— А вы можете избавиться от Боффано?

Он быстро осмотрел рану, промыл ее и, наложив повязку, с моей помощью прилепил ее пластырем.

Ее прямота приводит его в восторг.

— Не думал об этом. Разве есть какая-то разница? Я могу убрать старину Луи, могу его не трогать. В качестве прикрытия он очень полезен. Я не хочу мозолить публике глаза. Пусть Луи будет горой, я буду ущельем.

– Теперь слушай: ты хныкал, что тебе больно. Всем прожужжал уши, – сказал он. – Так вот – повязка требовалась тугая. Понятно тебе? Рана опухает. Иначе быть не может. Нельзя всадить в себя этакую штуку толщиной с ручку мотыги, чтобы она все там расковыряла, и обойтись без раны, которая болит и опухает. От тугой повязки боль усиливается. Теперь повязка не жмет, правда?

— Но как вам все это удается? Как вы поддерживаете связь с Боффано? Ведь за ним все время ведется наблюдение.

– Да, – сказал Антонио.

Учитель пожимает плечами.

— Курьеры, связные, условные знаки.

– Так чтобы я больше не слышал, что тебе больно,

— И вы никогда с ним не встречаетесь?

— Редко. Я знаю, что каждое воскресенье в пять часов Луи отправляется на кладбище Гринвью, где находится их семейная усыпальница. Полиция давно привыкла к этому, и на кладбище слежки не бывает.

– Вам-то не было больно, – сказал я.

— Значит, сегодня?

— Что «сегодня»?

– Так же, как и вам, – сказал Тамамес. – К счастью.

— Сегодня вы с ним встретитесь? Ведь сегодня воскресенье.

— А что, я зачем-либо должен с ним встретиться?

Мы с ним отошли в угол, уступив место у постели родным Антонио.

— Ну, я не знаю… Все это так интересно. Просто дух захватывает. Это я поняла, но я пока не понимаю главного — почему Боффано обладает для вас такой притягательной силой.

– Это надолго, Маноло? – спросил я.

— Земная власть всегда притягивала людей, — объясняет Учитель. — Объясняется это тем, что она — частица Неизменной Власти, исходящей от Тао. Вот в чем причина притягательности.

— Я не совсем поняла…

– Если не будет осложнений, через три недели он сможет выступать. Рана глубокая, повреждения серьезные. Жаль, что он так мучился.

— По правде говоря, я тоже, — усмехается Учитель. — Иногда мне кажется, что я сыт по горло земной властью. В последнее время это происходит со мной все чаще и чаще. Уроки власти утомительны, меня тянет к силе иного рода. Отказаться от всей этой мишуры, уединиться где-нибудь в монастыре. Недалеко от Хайдарабада есть пещерный монастырь Аджанта. Там чистота, покой, простота. Есть искушение и иного рода. Пойдемте, Энни, я покажу вам.

– Очень мучился.

Он берет ее за руку, и Энни не отстраняется. Вместе они поднимаются по тропе. Шаг их становится все быстрее, и вот они уже на вершине холма, рядом с полуразвалившимся фермерским домом. Стекла в окнах выбиты, крыльцо прогнило. Учитель слегка поглаживает ладонь женщины кончиками пальцев. Это едва ощутимое прикосновение заставляет ее трепетать.

– Он поедет на поправку к вам в Малагу?

Учитель говорит, что хочет реставрировать дом. Это дороже, чем построить новый, но зато какая будет красота: традиционный фермерский дом с тюлевыми занавесками и креслом-каталкой на веранде. Сияющие лаком полы, множество детей. Один из мальчиков будет похож на Оливера. Больше никаких игр с властью. Ничего — только любовь.

— Как вы думаете, Энни, мог бы я обратить всю свою силу в любовь? Хватит ли у меня на это таланта?

– Да.

Учитель не смотрит на нее, но ощущает идущее от нее тепло.

– Отлично. Я отправлю его, как только он сможет передвигаться.

— Я хочу найти подругу, которая была бы творческой личностью, несла бы в своей душе хаос. Хаос мне необходим, чтобы уравновешивать симметричность и упорядоченность моей натуры. Мне очень жаль, Энни, что вы меня ненавидите. Потому что я вас люблю.

Они стоят, смотрят на дом. Учителю очень страшно. Интересно, думает он, страшно ли ей. Чувство страха ему приятно. Особенно волнует Учителя колокольный гул, исходящий откуда-то из глубины его грудной клетки.

– Если он будет чувствовать себя хорошо и температура не поднимется, я уеду завтра вечером. У меня куча работы.

Учитель оборачивается к ней, их взгляды скрещиваются. Энни касается пальцами его висков, притягивает к себе его лицо.

Когда губы Учителя касаются ее губ, по лицу Энни текут слезы. Он не фиксирует поцелуй, она тоже касается его едва-едва. Учителя никогда так нежно никто не целовал. Он хочет придвинуться ближе, но Энни отодвигается.

– Отлично. Я скажу вам, может ли он ехать с вами.

— Нет, — говорит она. — Нет.

Потом быстро спускается вниз по тропинке. Учитель догоняет ее уже возле машины.

Я ушел, сказав, что зайду вечером. Мне хотелось выйти с Биллом на свежий воздух, на шумные улицы. Мы знали, что теперь все будет хорошо. Вокруг постели Антонио собрались родные и друзья, и мне не хотелось им мешать. Было самое время идти в музей Прадо. Там разное освещение в разные часы дня.

— Отвезите меня назад, — просит она.

— Когда мы увидимся снова?

Я думал о том, что уже давал себе слово не дружить ни с одним матадором, пока он не уйдет с арены, но и это мое здравое намерение постигла та же участь, что и остальные. В вестибюле больницы я столкнулся с матадором, из-за которого когда-то принял такое решение. В то утро он показался мне очень старым и морщинистым. Это был отец Антонио, и он сказал мне:

Учитель не привык просить, это дается ему нелегко. Но он видит, что ей тоже трудно. Энни молчит, и ему кажется, что сейчас она отрицательно покачает головой. Вместо этого она говорит:

— Скоро. Не завтра, но скоро. Дайте мне время, Зак. Пожалуйста.

– Все хорошо, правда?



Сорок минут спустя Энни сидит в знакомом кабинете, слушает, как на нее орет Фред Кэрью. У него раскрасневшееся лицо, голос охрип.

– Да. Рана отличная, чистая.

— Какого черта вы там делали?! Зачем вам понадобилось останавливаться около ресторана «Папа Тако»?

– Я стоял возле тебя, когда ее открыли.

— Что, простите?

— На Двадцать втором шоссе. Заброшенный мексиканский ресторан. Этот самый Джонни, который вас вез, остановился там. Было слышно, как открылась дверца, а потом закрылась. Что там произошло?

– А я тебя не заметил.

— Он сказал мне, чтобы я вышла из машины.

— Неужели? Почему же мы этого не слышали?

– Да, – сказал он. – Мы оба смотрели на рану.

— Ну, он показал это жестом. Я думала, что там произойдет встреча с Учителем. Но минуту спустя он — тоже жестом — велел мне садиться обратно.



— А дальше?

Когда Антонио и Кармен вышли из самолета на приветливом маленьком аэродроме в Малаге, он тяжело опирался на палку, и мне пришлось помочь ему пройти через зал ожидания и сесть в машину. Прошла неделя с тех пор, как я простился с ним в больнице. И он и Кармен смертельно устали от поездки, и после ужина в тесном кругу я помог отвести его в отведенную им спальню.

— Ничего. Покатались немного и вернулись.

– Ты ведь рано встаешь, Эрнесто? – спросил он. Я знал, что он спит до полудня, а то и позже во время гастрольных поездок.

— Без единого слова?

— Он со мной не разговаривал.

– Да, но ты встаешь поздно. Спи, сколько спится, и хорошенько отдохни.

– Я хочу выйти вместе с тобой. На ферме я всегда встаю рано.

Утром – трава в саду еще была мокрая от росы – он один, опираясь на палку, поднялся по лестнице и прошел по коридору до моей комнаты.

— Еще бы — ведь вы велели ему заткнуться.

– Хочешь пройтись? – спросил он.

— Разве вас интересовал Джонни? Я думала, вам нужен Учитель.

— И полчаса спустя вас привезли на то же самое место?

– Хочу.

— Да.

– Так идем, – сказал он. Палку он положил на мою кровать. – Палке конец, – сказал он. – Оставь ее себе.

— Ничего не понимаю.

— Очевидно, Учитель что-то заподозрил и не явился, — говорит Энни.

Мы гуляли с полчаса, и я бережно поддерживал его под локоть, чтобы он не упал.

— Как он мог что-то заподозрить?

— Не знаю, — пожимает она плечами. — Это уж вы разбирайтесь сами, а мне пора домой.

– Вот это сад, – сказал он. – Больше мадридского Ботанико.

— Нам еще о многом нужно поговорить, — заявляет Кэрью.

— Замечательно, — улыбается Энни. — Поболтаем завтра. Расставим ему новый капкан, ладно? На этот раз мы не промахнемся. А сейчас я устала и иду домой.

Она поднимается.

– А дом чуть поменьше Эскуриала. Зато тут нет погребенных королей, можно пить вино, и даже петь разрешается.

— Мы еще не закончили, мисс Лэйрд.

— Я все равно ухожу.

Почти во всех испанских кафе и тавернах висит объявление: «Петь не разрешается».

— Сядьте. Я хочу понять, что происходит у вас в голове.

— Что у меня в голове? Мой ребенок. Я все время думаю о моем сыне. Больше ни о чем. Только о нем.

– Будем петь, – сказал он. Мы еще погуляли, пока я не решил, что с него довольно. И тут он сказал: – Я привез тебе письмо от Тамамеса, там сказано, какое мне нужно лечение.

— Сядьте.

— Нет. — Энни смотрит ему прямо в глаза. — Если хотите беседовать со мной сегодня еще, вам придется меня арестовать. Но без адвоката никакого разговора все равно не будет. Или давайте поговорим завтра. Часа в четыре, ладно?

Я подумал, что, может быть, прописанные лекарства и витамины найдутся у нас, а нет, так я достану их в Малаге или съезжу за ними в Гибралтар.

— Послушайте, Энни…

— Я для вас не Энни.

– Вернемся в дом, я прочту письмо, и мы сразу приступим к лечению. Незачем терять время.

— Хорошо, мисс Лэйрд.

— Подите вы к черту.

Я остался в прихожей, а он пошёл в свою комнату, стараясь не хромать, но держась одной рукой за стену. Через несколько минут он принес мне маленький конвертик, на котором стояло мое имя. Я вскрыл конвертик, вынул визитную карточку и прочел: «Уважаемый коллега. Сдаю на ваше попечение моего пациента Антонио Ордоньеса. Если вам придется его оперировать, то con mano duro (да не дрогнет у вас рука). Ваш Маноло Тамамес».

Энни выходит из кабинета. Ей пора на кладбище Гринвью.



– Ну как, Эрнесто? Приступим к лечению?

Фрэнки и Архангел дежурят возле усыпальницы рода Боффано, а сам Луи общается со своей покойной матерью, которую нежно любил. Внезапно Фрэнки замечает, что между надгробий появилась женская фигура. Женщина в черной куртке с поднятым капюшоном быстро идет по дорожке.

— Это еще что такое? — встревоженно бурчит Фрэнки. Кладбище уже закрыто, в этот поздний час никого, кроме Луи Боффано, сюда не пускают. Стало быть, не обычная посетительница. Луи оборачивается.

– Я полагаю, что не мешало бы выпить по стаканчику кампаньяс, – сказал я.

— Минутку, что за дела? — хмурится он. Фрэнки отлично знает, что кладбище — идеальное место для того, чтобы убрать Луи Боффано. Здесь он очень уязвим. Кроме того, после процесса его положение несколько пошатнулось. Должно пройти некоторое время, чтобы Луи опять почувствовал почву под ногами.

– Ты думаешь, это полезно? – спросил Антонио.

Баба идет подозрительно быстро — похоже, назревают неприятности.

Фрэнки загораживает собою босса и кричит:

– Рановато, конечно, в такой час. Но в качестве послабляющего можно.

— Эй ты, стой!

Она не останавливается. Фрэнки сует руку под мышку, нащупывает рукоять пистолета.

– А купаться будем?

— Стоять, я сказал!

Женщина словно не слышит.

– Только после полудня, когда вода потеплеет.

— Мистер Боффано! — кричит она. — Мне нужно с вами поговорить.

Руки у нее пусты. Сумка висит через плечо. Вроде бы с этой стороны опасаться нечего. Разве что она намерена задушить Луи голыми руками? Ну ничего, с этим мы как-нибудь справимся, думает Фрэнки. Однако Архангел настроен менее оптимистично. Он выхватывает пушку, раскорячивается в угрожающую позу и орет:

– Может быть, холодная вода принесет пользу.

— Стой, сука, не то я тебе башку отстрелю!

– А может быть, ты застудишь горло.

Насмотрелся полицейских фильмов, придурок, думает Фрэнки. Однако прямолинейный подход Архангела срабатывает — женщина остановилась. Стоит метрах в десяти на фоне херувимов и серафимов.

— Архангел, — укоризненно говорит Луи, ведя жестом убрать пистолет.

– Ничего, я не застужу. Пошли купаться.

— Что вам нужно? — спрашивает он у женщины.

– Мы пойдем, когда вода нагреется от солнца.

— Вы меня узнаете? — спрашивает женщина.

— Еще бы. Вы из присяжных. Что вам нужно?

– Ну ладно. Давай погуляем. Расскажи мне, что нового. Хорошо тебе писалось это время?

— У меня для вас кое-что есть. — Она лезет в сумочку.

— Не трогать сумку! — кричит Фрэнки.

– Иногда очень хорошо. Иногда похуже. День на день не приходится.

Женщина пожимает плечами, снимает сумку, кладет на землю.

— Ну ладно, достаньте сами.

— Что там?

– И у меня так. Бывают дни, когда совсем не можешь писать. Но люди заплатили, чтобы поглядеть на тебя, вот и стараешься изо всех сил.

— Подарок. Хочу с вами кое о чем договориться. Я отдаю вам содержимое сумки, обещаю, что не буду сотрудничать с полицией. А вы взамен оставляете меня, мою семью, моих друзей в покое.

– В последнее время ты неплохо писал.

— Ну что вы, — галантно машет руками Луи. — Я бы ни за что на свете не причинил беспокойства вашей семье. Я вообще никого не трогаю. Я и знать-то не знаю. С какой же стати…

— Поклянитесь, Луи, иначе не получите подарок.

– Да. Но ты понимаешь, о чем я говорю. И у тебя бывают дни, когда нет этого самого.

— По правде говоря, в гробу я видал твой подарок, — меняет тон Луи.

— Нет, мистер Боффано, он вам весьма пригодится, — говорит женщина и нагибается к сумке.

– Да. Но я все-таки что-то выжимаю из себя. Заставляю работать мозги.

— Не трогать! — кричит Фрэнки.

Женщина улыбается.

– И я так. Но как чудесно, когда пишешь по-настоящему. Лучше всего на свете.

— Неужели вы думаете, что я собираюсь убить Луи Боффано?

Это имя она произносит с презрительной усмешкой.

Он очень любил называть свою работу писательством.

— Он для меня — ноль. Зачем мне его убивать?

Луи подает телохранителям знак, чтобы они поубавили пыл. Женщина открывает сумку, достает оттуда маленький магнитофончик для микрокассет. Нажимает кнопку воспроизведения. Раздается мужской смех. Фрэнки узнает голос Учителя. «У Луи Боффано нет друзей. Он псих. Чудовище. Но он меня интригует. Вам кажется, что мое увлечение этим человеком — признак психической аномалии?» Женщина нажимает на «стоп».

Мы обычно говорили о многом и разном: о место художника в мире, о технике мастерства и профессиональных секретах, о финансах, иногда о политике и экономике. Случалось нам говорить и о женщинах, даже часто случалось, о том, что мы должны быть примерными мужьями, и еще мы иногда говорили о чужих женщинах, не наших, и о своих повседневных житейских делах и заботах. Мы разговаривали все лето и всю осень, по пути с корриды на корриду, и за обеденным столом, и в любое время, когда Антонио отдыхал или поправлялся после раны. Мы придумали с ним веселую игру: оценивать людей с первого взгляда, как быков, привезенных для боя. Но это все было позже.

— Ну как, мистер Боффано, правда, любопытно? Хотите послушать еще?

— Где это записано? — спрашивает Луи. — Когда?

В тот первый день в «Консуле» мы просто болтали и шутили, радуясь тому, что рана Антонио заживает и силы его восстанавливаются. Он немного поплавал, но рана его еще не совсем закрылась, и я сделал ему перевязку. На второй день он уже не хромал и наступал на больную ногу осторожно, но твердо. С каждым днем он чувствовал себя лучше и крепче. Мы ходили, купались, упражнялись в стрельбе в оливковой роще за конюшней, хорошо тренировались, хорошо ели и пили и отлично проводили время. Потом он пересолил – вздумал в ненастный день поехать искупаться в море, от сильной волны шов немного разошелся, и в рану попал песок, но я видел, что она в отличном состоянии, и только промыл ее, наложил повязку и наклеил пластырь.

— Сегодня.

— Кто установил магнитофон?

Антонио и Кармен прочли мои романы и рассказы, которые были переведены на испанский язык, и он хотел поговорить о них со мной. Когда он обнаружил, что почерк у меня такой же скверный, как у него самого, он стал усиленно упражняться в каллиграфии и заявил, что Билл Дэвис, у которого был замечательный почерк и огромная библиотека, мой «негр» и что все мои книги на самом деле написаны им.

— Я сама. Обычный японский «Олимпус». Купила вчера на Сорок второй улице.

Луи протягивает руку, хочет получить свой подарок. Фрэнки замечает, что рука у босса дрожит.

– Эрнесто совсем не умеет писать, – говорил он. – Мэри приходится все переписывать на машинке и переделывать. Мэри – женщина образованная, культурная, вот она и помогает ему. А Билл его негр. Эрнесто рассказывает ему всякие истории, когда они едут в город или еще куда-нибудь, а потом негр записывает их. Теперь я понял всю вашу механику.

— Луи, осторожно, — тихо говорит Фрэнки. — Может быть, это какой-то трюк. Учитель ни за что на свете не стал бы…

— Пойди возьми у нее кассету, — приказывает Луи.

– Неплохая механика, – сказал я. – И машину водить мой негр тоже умеет.

— Ну уж нет, — говорит женщина. — Сначала поклянитесь. Поклянитесь, что не тронете меня, моего ребенка, моих друзей…

— Давай сюда кассету, — рычит Луи. — Я клянусь, что близко к тебе не подойду. Никогда в жизни.

– Я расскажу тебе очень страшные истории, просто чудовищные. Потом ты перескажешь их негру, а он уж обработает их. Мы подпишемся под ними оба, а деньги пойдут в общий фонд нашей фирмы.

Она смотрит на него своими глазищами, под ними залегли темные круги. И это ее-то Эдди называл красоткой? — думает Фрэнки. Ничего себе красотка. Ведьма какая-то.

Женщина подходит к Луи и вручает ему магнитофон.

– Как бы мой негр не надорвался, – сказал я. – А то еще ночью уснет за баранкой.

— Не теряйте времени попусту, — говорит она на прощание, поворачивается и уходит.

Луи нажимает на кнопку воспроизведения, глядя женщине вслед. Из крошечного динамика доносится ее голос: «Тогда почему бы вам не взять управление семьей в свои руки?» Женщина скрывается за поворотом, а Учитель отвечает на ее вопрос: «Может быть, когда-нибудь я это и сделаю. — Учитель смеется. — Я могу убрать старину Луи, могу его не трогать. В качестве прикрытия он очень полезен. Я не хочу мозолить публике глаза. Пусть Луи будет горой, я буду ущельем».

– Мы накачаем его черным кофе и витаминами, – сказал Антонио. – И, пожалуй, лучше сначала продавать нашу писанину под одним твоим именем, пока мое еще не прославилось в литературе. Как идут наши дела под твоим именем?

– Помаленьку.

– Верно, что нам могут только один раз присудить эту шведскую премию?

– Верно, – сказал я.

– Какая несправедливость, – сказал Антонио.



Глава 14

ТРЕПЫХАЙСЯ СКОЛЬКО ХОЧЕШЬ — Я НЕ БУДУ ЛЮБИТЬ ТЕБЯ МЕНЬШЕ…

За то время, что Антонио оправлялся от раны, Луис Мигель выступал четыре раза, и по всем отчетам выходило, что он превзошел самого себя. Я был занят Антонио и своей работой и не следил за тем, каковы были рога у его быков. В Малаге тогда не оказалось ни одного из близких знакомых, у кого я мог бы это проверить. Я виделся с Мигелем и говорил с ним, когда после своего шумного успеха в Гренаде он приехал навестить Антонио в больнице, и мне очень хотелось увидеть его на арене. Я обещал ему, что мы приедем в Альхесирас, где он должен был выступать дважды.

Понедельник. Раннее утро, светит солнце — день выдался погожий. Учитель сидит рядом с Эдди в машине, они подъезжают к школе Святой Терезы, кампус которой расположился на берегу Гудзона. Когда-то это было престижное учебное заведение для девочек из хороших семей, но несколько лет назад школа обанкротилась. В летнее время в кампусе устраивают пикники и празднества, но осенью здесь пустынно.

Эдди тормозит возле застекленного кафетерия, двери которого наглухо заперты. Они выходят из машины, ждут. Учитель ставит на капот свой чемоданчик и рассеянно любуется осенней листвой. Сквозь переплетение ветвей и сучьев открывается панорама реки, похожая на витраж. Учитель спокойно ждет, ничего не говорит.

Мы приехали в Альхесирас в ясный ветреный день по чудесной прибрежной дороге. Я беспокоился, что ветер затруднит работу матадоров, но арена в Альхесирасе сооружена с таким расчетом, чтобы защитить ее от порывистого восточного ветра, который здесь называют леванте. Этот ветер – бич прибрежной Андалузии, такой же, как мистраль для Прованса, но матадоры не тревожились, хотя флаг на верхушке цирка сильно трепало.

Зато Эдди не находит себе места от беспокойства. Он то и дело поглядывает на часы, бормочет себе что-то под нос. Наконец, не выдержав, говорит:

— Слушай, Винсент, если тебе не нравится эта история, давай уедем.

Все сказанное в отчетах о Луисе Мигеле подтвердилось. Он был горделив без высокомерия, спокоен, держался непринужденно и уверенно руководил боем. Приятно было видеть, как он всем распоряжается и с каким мастерством работает. Он вел себя на арене так же естественно и свободно, как у бассейна на Кубе, где мы с ним болтали, отдыхая после купания, в ту пору, когда он не выступал. Но в нем чувствовалась безраздельная и уважительная поглощенность своей работой, которая отличает всех великих художников.

— Почему не нравится? Я совершенно спокоен.

— Неужели?

Плащом он работал лучше, чем когда-либо на моей памяти, хотя его вероники не взволновали меня. Но я восхищался обильем и разнообразием его приемов. Все они были необычайно искусны и выполнены виртуозно.

— А ты-то что разволновался, Эдди?

— Да, не скрою, я беспокоюсь.

Он был отличным бандерильеро и воткнул три пары бандерилий с не меньшим блеском, чем лучшие мастера этого дела. Он не фальшивил и не позировал. Он не бежал к быку через всю арену, а с самого начала привлекал его внимание и с геометрической точностью ставил его в нужное положение, а когда бык, нагнув голову, нацеливался рогом, поднимал руки и безошибочно втыкал палочки в надлежащее место. Смотреть, как он действует бандерильями, было истинное наслаждение.

Учитель улыбается.

— Луи не сделает мне ничего плохого. Мы с ним старые знакомые.

— Я знаю, но…

Его работа с мулетой была очень интересна и эффектна. Он отлично проделал классические пассы и показал еще множество приемов всевозможных стилей. Убил он очень искусно, не подвергая себя чрезмерной опасности. Я понимал, что при желании он мог бы убить с подлинным мастерством. Я также понимал, почему долгие годы он считался матадором номер один в Испании и во всем мире, – так испанцы оценивают своих матадоров. И еще я понимал, каким опасным соперником он будет для Антонио, но после того, как я увидел работу Луиса Мигеля с обоими быками, я уже ничуть не сомневался в исходе состязанья. Эта уверенность особенно укрепилась во мне, когда Луис Мигель, подготовив быка к смертельному удару, отбросил мулету и шпагу и, безоружный, осторожно стал на колени в поле зрения быка перед самыми рогами.

— Он сказал, что хочет обсудить сделку с калабрийцами. Что тут такого?

— Нет, ничего, но почему вдруг такая спешка? Почему именно сегодня?

— Луи насиделся в тюрьме, соскучился по делу. Хочет поскорее приступить к работе. По-моему, это совершенно естественно.

— Ну не знаю, не знаю…

Публика была в восторге, но когда Луис Мигель повторил свой трюк, я понял, как это делается. И еще кое-что другое я заметил. У быков Луиса Мигеля рога были подпилены, потом оструганы, чтобы придать им естественную форму, и я даже заметил глянец машинного масла, которым смазывают кончики рогов, чтобы скрыть произведенную манипуляцию и придать им видимость естественного блеска. На взгляд рога были отличные, если не уметь разбираться в них. Конечно, я мог и ошибиться, но так или иначе, Луис Мигель был в превосходной форме, он был великий матадор наивысшего класса, он обладал огромным опытом, огромным обаяньем на арене и вне ее, – словом, он был очень опасным соперником. Он показался мне разве что чуточку слишком усталым – а ведь сезон еще только начался и обещал быть очень напряженным. Но он был великолепен на арене и работал великолепно. Однако я знал, что в этой стадии единоборства у Антонио было одно несомненное преимущество. Он выходил в Мадриде против быков, к рогам которых никто не прикасался, и в Кордове я видел, как он убил быка с громадными рогами. А рога у быков Луиса Мигеля с самого начала показались мне подозрительными. Сведующие люди, сидевшие возле нас, высказывали сомнения по поводу рогов, но им было все равно: они пришли ради зрелища. Дельцам, причастным к бою быков, тоже было все равно. Большинство публики вообще не выражало своего мнения. Мне было не все равно, потому что, глядя на Луиса Мигеля, я понимал, что при таком чутье, при таком глубоком знании своего дела он мог бы справиться с любым быком и достигнуть совершенства истинно великих матадоров, – быть может, самого Хоселито. Но длительная практика боев с ослабленными быками мало-помалу сделает его непригодным для боя с настоящим быком. Я не думал, что Антонио ожидает верная победа. Кто знает, не отразится ли рана на его душевном состоянии? Но после того, что я видел – если только я не обманулся, – я считал, что шансы Антонио поднимаются.