Баська поперхнулась чаем.

— Ну… знаешь… это кому как…

Мы обе помолчали пару минут. У меня, естественно, родилось тысяча двести вопросов, но я четко понимала, что только полный идиот может ждать на них ответа.

— Что это такое?

— Мне кажется, сейчас тебе надо поехать туда со мной, — сказала Баська, все еще откашливаясь. — Потому что мы не знаем, что делать.

— Секобарбитал, амобарбитал и бромовые капли. Если ты сейчас выпьешь все это, жизнь Оливера будет спасена.

Я была того же мнения. Рассчитывая на меня и мою машину, Баська приехала на такси и поступила очень разумно. Подумав, я захватила с собой фотоаппарат.

Джулиет приподнимается на постели, садится.

— Что ты несешь?

На лавочке у беседки уже ждал Патрик с вилами в руке. Меня сразу заинтересовало, почему он выбрал именно вилы, чтобы извлечь это несъедобное и таинственное нечто, но спрашивать я не стала, уверенная, что еще минута — и я все узнаю. При виде нас Патрик невероятно обрадовался. Он мне очень нравился, и я от души надеялась, что Баська останется с ним, не внося больше в свою жизнь никакие перемены.

— Я вас жду и ко всему готов, — заявил Патрик, поднял вилы и стукнул ими в утрамбованную тропинку. — Что теперь? Что мне делать?

Учитель достает из сумочки пистолет, кладет его на столик. Джулиет включает лампу, смотрит на него, ничего не понимая. Учитель не спеша застегивает рубашку.

Отлично — Патрик рвется в бой, только вопрос, с кем. Я огляделась кругом, ничего особенного не увидела и посмотрела на Баську. Баська с Патриком глазели на меня с робкой надеждой.

— Кто ты? — спрашивает она.

— Заросли, — тяжело вздохнула Баська.

Наконец-то заросли соизволили ответить на мой вопрос. Их уже изрядно истребили, можно было продраться почти в самую чащобу. Дальше никак — там росла какая-то выродившаяся, скрюченная густая акация с совершенно убийственными шипами, поэтому я сделала только пару шагов. Сердцевину чащобы наполовину вырезали, как бы полукругом, и в этом-то полукруге лежала находка, вне всякого сомнения, не из приятных. Ее трудно было не заметить.

Череп.

Самый что ни на есть настоящий, по виду — человеческий, с глазницами, с оскаленными зубами, в любом случае прям-таки идеальный, чтобы перепугать до смерти. Он лежал себе в еще не тронутой зелени, и создавалось впечатление, будто он лежит там со времен царя Гороха. Одинокий череп, без дополнительных комплектующих. Ему было там вполне уютно. Я оглянулась на Баську.

— Двоюродная бабушка была вдовой? — тактично спросила я.

— Вдовой. Но двоюродного дедушку похоронили в целости и сохранности, потому что я поняла, к чему ты клонишь. В сопровождении многочисленной родни, я тогда уже в школу ходила и все помню. Вообще-то дедушку можно увидеть в семейном склепе, это часовня на кладбище в Воле Шидловецкой, я как-то перекантовалась пару дней в той часовенке, когда в очередной раз удрала из дому. Дедушка там застекленный… то есть гроб с окошком, голову видно.

— Как, ты еще не поняла? Я друг Энни.

Джулиет учащенно дышит, а Учитель тем временем натягивает брюки, застегивает «молнию».

Я оглянулась на Патрика.

— Ты… сволочь поганая…

— Как ты могла подвергнуть жизнь Оливера угрозе? — укоризненно качает головой он. — Ты ведь так любишь этого мальчика. У тебя в жилах не кровь, а лед. Надо же, решила поиграть в героиню. Сейчас я дам тебе возможность проявить истинный героизм.

— А ты себе примерно представляешь, сколько этому чуду лет?

Учитель вынимает из глаз зеленые контактные линзы, аккуратно прячет их в футляр.

— Меньше тысячи и больше пяти, — не колеблясь, ответил Патрик.

— Но почему… — пытается совладать со своим голосом Джулиет.

— Ну да. Неплохой себе диапазончик…

— Это последний шанс Оливера. Не нужно было тебе вмешиваться в эту историю. Мальчик обречен, если мы с тобой не попытаемся его спасти. Ты мне, конечно, не веришь, ты думаешь, что я лгу. С твоей точки зрения, я интриган, сторонник холодной логики. Но ты, Джулиет, совсем меня не понимаешь. На самом деле я играющий ребенок, сентиментальный дурак. Мне ничего не стоит прикончить Оливера. Это все равно что пальцами щелкнуть. — Он наклоняется над Джулиет и щелкает пальцами у нее перед лицом. — Конечно, никакой пользы от этого не будет, но некоторым людям смерть мальчика доставит много горя. Я тоже его очень люблю, но тем не менее я сделаю это. Ведь я обещал Энни, что убью ее сына, если она меня предаст. А я человек слова. Путь Силы не ведает отклонений. Что ты на меня смотришь? Ты все еще думаешь, что я играю с тобой в игры?

Я аккуратно выбралась из расчищенного полукруга — близкое знакомство с останками мне не улыбалось. Я словно отупела, и никаких разумных мыслей в голову не приходило.

Джулиет смотрит на него немигающим взглядом, ничего не отвечает.

— Энни тоже думает, что я с ней играю. В этом виновата ты — убеждала ее не слушаться меня. А сейчас ее в этом убеждает полиция. Они искушают ее ласковыми речами, хотят, чтобы Энни сломалась. Ей предстоит сделать выбор, никто не придет ей на помощь, всем на нее наплевать. Днем и ночью на нее давят полицейские. Как ты думаешь, сможет ли в этих условиях Энни принять правильное решение? Думаю, что нет. Она поддастся влиянию своих новых друзей. Чтобы этого не произошло, Энни должна получить от меня сигнал — ясный, четкий, убедительный. Нужно ее встряхнуть. Пусть проглотит эту горькую пилюлю, придет в чувство. Я должен слегка ее напугать. И тогда, я знаю, она мне поверит. Джулиет молчит.

— Как я понимаю, вы не знаете, откуда это здесь взялось…

— Это совсем просто. Глотаешь таблетки, запиваешь бромовыми каплями, у тебя убыстряется кровообращение, нейроны обогащаются ионами хлорида, ты засыпаешь, никакой боли, сплошное удовольствие. Благостное, умиротворенное, всепрощающее настроение. Так как, Джулиет, ты мне поможешь? Ты поможешь мне спасти Оливера?

Она не отвечает. Видно, что ей очень страшно — зрачки превратились в крошечные точки. Но она его слышит — Учитель в этом не сомневается.

— Мы надеялись, что ты что-нибудь знаешь, ты с этими участками знакома дольше нашего. Но проблема не в этом.

— А в чем?

Баська вздохнула, тоже оглянулась на Патрика, тоже попятилась, и мы втроем уселись на лавочку у беседки.

На таком расстоянии черепушка в зелени была почти не видна и душу не бередила.

— Мы хотим эту землю продать. Вроде как сейчас уже можно.

Я несколько удивилась:

— Ну да, конечно, можно, но ведь тебе садоводство начало нравиться?

— Я не ожидала кладбищенских сюрпризов. Как-то сразу повеяло работой могильщика, и мне стало не по себе. Кроме того, наверное, пара злотых мне нравится больше.

— Нам сказали, что за ухоженный участок удастся больше выторговать, — скорбно вставил Патрик.

Ясное дело, это правда, я сама могла это подтвердить. Баська заметила, что неприятный аксессуар в виде черепа ту же самую цену может очень даже снизить. Я и тут согласилась.

— Ну так теперь скажи, что нам с этим черепом делать, — потребовала Баська. — Потому что вариантов много, я просто не знаю, какой выбрать.

Мое остолбенение прошло, ошеломленный сюрпризом мозг встрепенулся, и я стала рассуждать вслух:

— Надеть перчатки, пойти в супермаркет, взять большой новый пластиковый пакет, сунуть туда голову и выбросить в любую мусорку, лучше всего — на оживленном железнодорожном вокзале. Выкопать глубокую яму, бросить туда череп, закопать и посадить на нем… погоди-ка… или редкой красоты розу, или хрен…

— Почему хрен?!

— А ты от него и за сто лет не избавишься. Что хочешь делай — он себе растет и растет. Порубить и растолочь на мелкие кусочки, особенно зубы…

— Почему зубы?!

— По зубам легче всего установить личность, а никогда неизвестно, во что такая личность выльется. Поехать к какому-нибудь озеру поглубже или к морю и бросить в воду, тоже в пакете, в компании пары булыжников. Или совсем наоборот: порубленный-растолченный череп сжечь на костре и развеять пепел куда попало. На худой конец, можно сообщить в полицию, и это как раз требует меньше всего усилий.

— Вот экономия сил мне больше по душе, — одобрила Баська, подумав. — Только, наверное, неизвестно еще, что из этого выйдет?

Я тоже крепко задумалась. Действительно, про разные садовые участки я знаю много лет, в основном по сплетням и рассказам, более или менее захватывающим, местами случались такие впечатляющие странности… но лежалых человеческих костей до сих пор не бывало. Свежий труп — еще куда ни шло, но старый? Хотя… Что-то я вроде слышала, какие-то обрывки историй…

Нет, никак не вспомню, может, речь идет о каких-то еще военных находках и в плохом состоянии. Может, вообще на Окенче, а не здесь. Я махнула рукой на бесплодные попытки вспомнить, зато любопытство взяло верх.

— Во-первых, надо это сфотографировать, аппарат у меня есть…

Через пять минут фотосессии мы снова уселись на лавочку. Баська с Патриком терпеливо ждали, пока себя проявит мой искрометный интеллект. Худо-бедно, но он соизволил-таки проявиться.

— Во-вторых, вы его руками не трогали?

— Да господи упаси! — всполошился Патрик. — Я его только слегка ткнул секатором, но собственной могилой клянусь, только слегка, как бабочка крылышком!

— А чем-нибудь другим поклясться не можешь? — скорчила гримасу Баська.

— Извини, ассоциация сама напросилась…

Баська покрутила пальцем у виска, пожала плечами и закурила.

— Что касается меня, трудно представить, чтобы я в слезах кинулась прижимать череп к груди. Я не очень-то впечатлительная, но брезгливая, и непосредственный контакт с костями и черепами меня не привлекает. Если только зрительный — так и быть.

Я кивнула: Баську я знала давно и могла ей верить.

— В-третьих, я лично подтвержу, что, если этой штуке больше трех месяцев, вы вообще к ней никакого отношения не имеете, потому что вас тут не было. Патрика — ни разу, а тебя… — я задумалась насчет Баськи, — насколько я помню, уже лет шестнадцать. Я тебя знаю несколько дольше и помню, как тебя тогда заставили приехать и показать двоюродной бабушке аттестат зрелости.

— Каким чудом ты это помнишь? — изумилась Баська. — Я и то успела забыть.

— Стечение обстоятельств, — мрачно призналась я. — Подробный рассказ превзошел бы энциклопедию в тринадцати томах и «Сказки 1001 ночи» в полном издании, поэтому пока забудем об этом. С того самого времени ты здесь не появлялась, это мне и люди говорили. Здешние, которые даже шипели, что скверная внучка совсем бабушке не помогает, поэтому свидетелей твоего отсутствия можно строить рядами и колоннами.

Баська не скрывала изумления.

— Подумать только, какими эти вредные люди иногда бывают полезными!..

— В-четвертых, заросли говорят сами за себя. Любой профессиональный ботаник сразу поймет, когда этих зарослей касалась рука человека. Вы уж больше ничего не трогайте, оставьте как есть. А в-пятых, позвоню-ка я одному такому и спрошу, сколько вам устроят хлопот при расследовании этого безобразия, это мент, я его много лет знаю. Да вот прямо сейчас и позвоню…

Я позвонила, но мобильный телефон меня уведомил, что абонент временно недоступен, поэтому я отложила разговор на потом. Прогулявшись по аллейке, я осмотрела соседские участки, убедилась, что все здорово изменилось, и вернулась на лавочку.

— Одиннадцать лет меня здесь не было, и я очень этим довольна. Наша делянка напротив, из-за которой я взбунтовалась, теперь как-то странно выглядит и совершенно мне не нравится. Я правильно сделала, что вычеркнула ее из биографии. Если хотите свою продать, я вас отговаривать не стану, только в самом деле лучше без головы…

Мы дружески беседовали, а Патрик, пользуясь унаследованным кухонным инвентарем в беседке, приготовил кофе. По профессии он был реставратором старинных металлических предметов, в связи с чем мог похвастаться очень ловкими руками, поэтому ему не составило труда использовать доступные остатки кухонной утвари, хоть бы и пятидесятилетней давности.

Кофе зато был вполне современный, предусмотрительно купленный в магазинчике в их первый приезд на участок.

— Подождем веселить полицию, пока ты со своим ментом не договоришься, — решила Баська.

Патрик махнул кофейной ложечкой в сторону черепа в зарослях.

— Я его тщательно осмотрел, не подавая руки, — сказал он. — То есть я хотел сказать, не трогая, как в музее. Я готов поклясться, что голову отсекли очень ловко, одним ударом и острым орудием. Или палач, или шеф-повар. Попал идеально между шейными позвонками, все равно как гуся зарезал.

Баське чудом удалось не прыснуть кофеем во все стороны.

— Что, убийца из каннибалов? Ненужное отрезал, а остальное приготовил?

— Сейчас столько всяких дурных кабаков развелось, что все возможно, — примирительно заметила я. — Но Патрик говорит, что череп старый, так что блюдо давно съедено…

— Ну да, или протухло, — активно поддержал меня Патрик.

— А если законсервировал?

— На всякий случай не ешь в незнакомых местах. А если ешь — то свежее… Кстати, я всерьез начала задумываться, откуда эта штука тут взялась? Кто-то избавился от черепа одним из методов, которые мы тут обсуждали?

Вековая чащоба двоюродной бабушки предоставляла неограниченные возможности.

В те времена, когда от владелицы участка еще требовали привести заросли в порядок, какой-нибудь упрямый педант мог подкинуть ей такой злоехидный подарочек с надеждой, что вонь сделает свое дело. Могли учудить неумный розыгрыш хулиганы. Но череп-то был настоящий, откуда они его, ёрш их медь, взяли? Какое-то старое преступление, оставшееся нераскрытым? Убийца решил потрудиться и развез поверженного врага по всей стране? Сюда руку, туда ногу, куда-то еще — голову, а совсем в другое место — порубленные на кусочки филейные части?

— Все зависит от того, сколько этой голове лет, — справедливо высказался Патрик. — Может быть, по ней еще не прошел срок давности, и полиция сможет ее опознать.

— Но если они не установят личность…

— Тогда хана. — Патрик повернулся ко мне. — Насколько я знаю от Баськи, в семье ее двоюродной бабушки на насильственные действия был явный неурожай. Верно? Ты же ее знаешь дольше меня.

Я покачала головой.

* * *

— Нет, в начале нашего знакомства это от меня исходили все развлечения подобного рода. Баська верно придерживалась почтенных азартных игр.

— И сейчас бы придерживалась, были б деньги, — печально вздохнула Баська. — А что до насильственных действий, они тоже были, только куда раньше. Слово даю, что тогда свет еще даже моей прабабушки не видел, не то что меня. Там, по-моему, всему уже вышел срок давности, даже военным преступлениям, потому что речь шла о Первой мировой.

— А не наполеоновские войны? — подозрительно поинтересовался Патрик. — И не польско-шведские?

— Насчет польско-шведских не уверена, но насчет наполеоновских — тут ты прав. Что-то такое я слышала.

— Ну что, выбор у нас огромный, — буркнула я.

Мы сидели на лавочке, таращась на прикрытый зеленью череп, который явно излучал какие-то флюиды, потому что Баську вдруг одолели воспоминания.

Она оживилась.

— Я именно на это и рассчитывала, — бесстыже призналась она. — На это наследство от предков, потому что их поголовье все убывало, а каждые три-четыре поколения появлялся кто-нибудь жутко скупой и жадный, который яростно ограничивал расходы. И добыча росла, а не расходовалась.

— Войны не благоприятствуют сохранению награбленного добра.

— И каждый скупердяй отлично это понимал. Но у каждого были свои взгляды на жизнь и дедовский опыт из предыдущих войн, поэтому каждый прятал добро по-своему. В конце концов как-то стало ясно, что все это рассеяно по свету, частями… кое-что здесь в часовне, кое-что — там, в подвале, что-то где-то там еще… по-разному. Единственная разумная идея объединяла их всех: ничего бумажного! Только долговечное и огнеупорное, золото и драгоценные камни.

Ну и, как водится, как только оказалось, что я осталась единственной наследницей, даже уже обрадовалась, решила воспользоваться, — и тут объявилась вторая особенность. Что список вещей и сведения о тайниках — в распоряжении какого-то типа, о котором я никогда в жизни не слышала. И это все, что мне на сегодняшний день досталось.

— Да может, этого уже и нет… — стал утешать ее Патрик.

— Не преувеличивай, — одновременно сказала я. — Когда я с тобой познакомилась, ты мне показалась личностью с рождения состоятельной. Ты мне даже в свое время предлагала купить у тебя то и это, только мне денег не хватало.

— А, ну да! — вздохнула Баська — Это моя ошибка, что на конец распродаж я оставила самое дорогое. Но мне и так повезло: один жирняга купил это у меня, он как раз выиграл в покер и сделал красивый жест. Какое счастье, что я знаю столько всяких шулеров!

Мы согласно одобрили ее разнообразный круг общения.

Баська вытащила из сумки новую пачку сигарет.

— Но все-таки это богатство где-то есть, е-е-есть… — задумчиво тянула она — Потому что эти последние цацки я случайно нашла как раз в склепе двоюродного дедушки с окошком. Нет, не в дедушкином гробу, он слишком новый для тайника, а так, чуть пониже, в углу… Я свечку искала..

— А там была свечка?

— Была. Старая совсем, восковая. Не иначе, кто-то с нечистой силой пытался там якшаться — недаром говорят «Богу свечку, а черту огарок». Там как раз огарок и был. Мне хватило ровно на три дня.

Я удивилась.

— Если я правильно поняла, твое наследство спрятали раньше? А когда двоюродный дедушка умер, как ты сама говоришь, ты уже ходила в школу. Не поздновато ли?

— Ну что ты! Это все дела предков. Дедушка лежит на самом верху, а под ним пращуры рода. Этому склепу как минимум двести лет, он уже маленько разрушается, в нем можно голыми руками копаться. И вот убей меня, я понятия не имела, откуда я знаю, что там должна быть свечка.

Я слушала с большим интересом, потому что Баська впервые решилась на такой пространный и беззаботный рассказ на тему наследства от предков. Как правило, она никогда не вдавалась в подробности своего финансового существования, только временами у нее вырывалось какое-нибудь досадливое замечание, что судьба-злодейка ее не жалует, потому что денег у нее нет, но все это не выходило за рамки будничных жалоб. Похоже, череп потряс ее куда больше, чем казалось.

Я хотела было спросить, не пробовала ли она искать того типа со списком тайников, потому что раньше мы как-то на эту тему не разговаривали. Баська была скрытная, свои житейские неудачи и невзгоды вспоминать не любила, а я не настаивала. Теперь же я просто не успела. Зазвонил мобильник, и раздался голос Роберта Гурского, моего давнего знакомого мента, ныне уже в высоком звании.

— Вы мне звонили? Сколько лет, сколько зим! Опять что-то стряслось?..

* * *

Комиссар Анджей Возняк вежливо постучал и вошел в кабинет инспектора Гурского как раз в тот момент, когда Гурский начал разговор по своему личному мобильнику. Выражение лица при этом у Гурского было странное: одновременно веселое и озабоченное, встревоженное и полное любопытства. Трудно было понять, что ему больше хочется: продолжить разговор или резко дать отбой. Возняк остановился в дверях, но Гурский приглашающим жестом указал ему на стул.

Возняк уселся.

Глухим Возняк не был, Гурский разговаривал не шепотом, а мобильник гремел громкой связью, как мегафон, потому что полчаса назад по этому телефону вели чрезвычайно важный разговор, который должны были слышать две очень важные персоны, сидевшие в тот момент в кабинете инспектора.

Персоны все услышали и выбежали галопом, а Гурский забыл выключить громкую связь.

Поэтому Возняк все услышал. На другом конце провода была какая-то баба .

— …больше одиннадцати лет я туда ни ногой, но эту чащобу я с тех времен помню. Баськи Росчишевской там не было шестнадцать лет, в этом я твердо уверена. И сейчас она меня туда привезла из-за этой головы, потому что не знает, что делать. Я рассказала все как можно короче, что вы на это скажете?

В душе Возняка запищал тонкий пронзительный зуммер. Он замер, весь обратившись в слух. Гурский не обращал на него внимания.

— А вы уверены, что он человеческий?

— Мы все трое в этом уверены. Все совершеннолетние, трезвые, посторонние для жертвы… по крайней мере мы на это надеемся… ранее несудимые. Никто из нас этот череп не лапал, но на глаз — человеческий череп. Настоящий.

— Ну, это, наверное, и так понятно…

— Минутку. Суть в том, что наследница мечтает от этого участка избавиться, садоводческих амбиций у нее нет, и я вам сразу честно скажу — денег у нее тоже нет. Вопрос в какой степени полиция затруднит ей продажу? Сколько времени пройдет, пока этот подарочек заберут и освободят территорию, чтобы ребята все привели в порядок и продали?

— Зависит от сопутствующих обстоятельств…

— Это я и сама знаю. Но я не знаю, что посчитают сопутствующими обстоятельствами.

— Хорошо, я тоже буду краток. Проверят нашедших, вникнут в биографию предыдущего владельца..

— Это штука безвредная.

— Как следует изучат территорию…

— А, это даже очень полезно. Они вырежут заросли?

— Железно! Им же надо будет проверить, нет ли чего-нибудь под землей. Но участок-то небольшой, это много времени не займет. И установят личность…

— У него столько зубов!

— Это просто замечательно. Вопрос установления личности тоже может нагадить, если личность как-то связана с владельцами…

— В связи — не верю! Это приличная семья, они между собой отрубленными головами не перекидывались. Я имею в виду, в наше время, в том, что было четыреста лет назад, не уверена.

— Ну вот, сами видите…

— Ну хорошо, а навскидку, по тому, что я вам сказала, — сколько времени это безобразие продлится?

— Ну, максимум две-три недели. И я уже знаю, о чем вы меня попросите, поэтому я сейчас по блату кого-нибудь погоню, чтобы сразу взяли быка за рога. За подобное кумовство нас не особо ругают, да мне и самому интересно…

Возняк слушал и расцветал, на глазах стряхивая с себя скуку. Уже на середине разговора он почувствовал, как служебный стул кусает его за мягкое место. Он еще не до конца все понял, но в голове брезжила блистательная догадка.

Возможно, все дело было в том, что именно пять лет назад его повысили по службе до комиссарской должности после окончания с отличием офицерской школы и солидного успеха по работе, но сразу после этого Возняк пережил два страшных поражения. Первое — в виде безголового скелета на огороде. Со скелетом он не справился, «висяк» пришлось отправить в архив, но незаживающая рана на самолюбии осталась. Второе — в виде невесты, которая именно тогда его бросила… или он ее бросил? Потому что она именно тогда решила, что женой полицейского быть не намерена. В ней было полно достоинств, настоящее чудо: педантичная, идеально организованна, пунктуальная, систематичная, обеды-ужины планирована на всю неделю, посвящая этому воскресный вечер, и при этом умела воплощать все свои планы с точностью до минуты. Будучи на год старше своего жениха, она считала, что она взрослее его как минимум на десять лет и относится к жизни серьезно, а жених что? Мальчишка, который до сих пор с увлечением играет в «казаки-разбойники»… После двух опозданий Возняка (одного обычного и второго на сутки) она заявила, что этого она абсолютно не выдержит. В мыслях Возняка требовательная невеста слилась со зловредным скелетом, и он ясно почувствовал, что этого тоже не выдержит. Отношения закончились, и Возняк это тяжело пережил.

А теперь прошло пять лет, в карьере наступил полный штиль, и тут он слышит что-то про голову, похоже, без скелета, и тоже на участке!..

Гурский выключил мобильник, и комиссар Возняк не выдержал:

— Извините ради бога, это на каких участках нашли? Если можно спросить…

— Можно, можно. Даже нужно.

Гурского память не подвела: он помнил, что пару лет назад случилась какая-то дурацкая история со скелетом… случайно, не Возняк ли это дело вел? Ну конечно, Возняк! Похоже, как раз этого подчиненного ему погонять не придется.

Подробности он пока вспомнить не мог. Рапорты ему, естественно, подавали, разные сплетни до ушей доходили, все о чем-то шутили, но в чем суть, Гурский не полонил. Возняк должен знать больше.

О да! Возняк своими знаниями просто фонтанировал, даже не проглядев еще раз дело для освежения памяти.

Из Возняка шрапнелью рвались данные следствия и его собственное горькое разочарование. Он осмелился даже рвать волосы на голове и ударить себя кулаком по лбу.

— И подумать только, что эта недостающая башка там лежала! Это же по другую сторону аллейки, а никому в голову не пришло там искать! И собака не нашла, просто даже слова не сказала…

— Опомнись, если эта башка пять лет лежала в кустах…

— Собака вообще в чащу не полезла, там все бешено кололось, факт, просто джунгли африканские, но ведь пес даже интереса не проявил!..

— Высохшие кости в шипах и пахучих травах, чего ты хочешь! Перестань вешать всех собак на собаку. Убийца отрезал голову и бросил в кусты. Глупо, но как оказалось, — результат гениальный.

— Странно как-то отрезал… Это из-за трепа той проклятой семейки: унес с собой, унес с собой… И я, как идиот, позволил себя убедить. По логике вещей, если он хотел скрыть личность жертвы, голову нужно было унести как можно дальше. А может, она убийце зачем-то понадобилась. А я себя дураком выставил!

— Ну вот, теперь у тебя появился второй шанс..

Комиссар Возняк вцепился в свой второй шанс зубами и когтями. Со всем этим они вообще забыли, зачем Возняк к Гурскому пришел. Хорошо, что это была какая-то мелочь, которой Гурский мог осчастливить кого-нибудь другого. Комиссар со своим шансом ринулся в бой, пулей вылетев из кабинета инспектора. Ведь он слышал почти весь разговор: там сидят и ждут, сторожат голову! На бегу комиссар вызвал следственную бригаду. По дороге на место преступления он вспоминал все новые и новые подробности, а среди них — та девушка, которая обнаружила убитого, а в том, что перед ним убийство, Возняк не сомневался. Если очень постараться, можно совершить самоубийство, отрезав себе голову, но при этом отнести и забросить голову в кусты — никак! Если бы она не копала… Минутку, а какого лешего она там копала?

Выкапывала что-то… А, бамбук! Интересно, действительно ли этот бамбук такой вредный?.. Тогда она совсем не показалась ему симпатичной, упрямая такая ведьма, и все из-за нее… Пристала к этим зеленым палкам, как рыба-прилипала, надо же ей было докопаться до скелета и разбить Возняку жизнь. Но, надо признать, очень красивая и действовала на человека как-то так… умиротворяюще. Как же ее звали? А, Марленка!

Прошло пять лет, но нужный участок Возняк нашел безошибочно.

* * *

Деликатесов у нас не было, одни только сигареты да кофе. К счастью, человеческий череп под носом аппетиту не способствовал. Баську потянуло на депрессивные воспоминания, исповеди и самокритику.

— Самой большой дурой я себя выставила почти в шестнадцать лет, — с омерзением говорила она. — Такой кретинизм сотворила… так ведь не по глупости, а просто для выпендрежа.

— Я тебя тогда уже знала, — вставила я. — Я с тобой познакомилась, когда тебе было лет четырнадцать-пятнадцать.

— Ну вот видишь. Только мне от этого никакой пользы. Один такой красавец стал меня возвращать на путь истинный…

— Возможен и другой вариант, — говорит он. — Ты начинаешь сопротивляться, я в тебя стреляю. Конечно, я оставлю записку, попытаюсь инсценировать самоубийство, но не уверен, что полицейские на это купятся. Придется мне на несколько лет исчезнуть. Оливера все равно убьют, но сделаю это не я. Я буду, как дурак, сидеть у себя в поместье на острове Кюрасао, ловить рыбу, кататься на яхте, подыхать от скуки. И кому от этого лучше? Мне хуже, тебе хуже, Оливеру тоже. Так что выбирай сама. Что ты предпочитаешь?

— Красавец, говоришь? Интересно, каким окажется этот, — вдруг отозвался Патрик, махнув сигаретой в направлении обкорнанных зарослей. — Брось ты мне голову морочить своими проступками в младенческом возрасте… Мне до сих пор зубы этого покойника мозг выедают.

Баська оживилась:

— Это как, каждый по отдельности, или так челюстями: «клац-клац!»?

Она молчит, не двигается. У нее слегка дергается левый глаз, и это вызывает у Учителя отвращение — нервный тик делает ее лицо упрямым, туповатым, примитивным. Кажется, она намерена наброситься на него с кулаками. Учитель готов к этому.

— Это не ребенок, ясное дело, слишком большая башка, — продолжал Патрик. — Взрослый дядька. И чтобы такие зубы, все в комплекте, стоматологу там делать было нечего. Я вблизи присмотрелся, честное слово…

Действительно, он наклонялся, вставал на колени, чуть ли не нос туда совал.

Но затем выражение ее лица меняется. Джулиет закрывает глаза, обмякает.

— А я думала, ты его нюхаешь, — смущенно призналась я.

— Джулиет, — проникновенно шепчет он. — Ты ведь не хочешь, чтобы Оливер умер, еще не начав жить? Мы можем его спасти. А, Джулиет?

Патрик продолжал обсуждать достоинства черепа.

— Весь череп — просто анатомическая модель, в идеальном состоянии. И как только такой экземпляр сохранился? Надеюсь, ему реконструируют лицо? Теперь это легче легкого, я первый побегу смотреть.

— Да все побежим, нас наверняка далее заставят смотреть.

Кстати, а правда: кто это может быть и из какой эпохи?

И где все остальное, что ниже головы?

Наконец-то мы стали интересоваться находкой, как нормальные люди, потому что до сих пор сидели над несчастными останками, как недоразвитые тупицы.

Можно подумать, такие находки в садиках покойных старушек встречаются на каждом шагу! Если бы на черепе были какие-нибудь повреждения, проломы, дырки, можно было бы считать это результатом бандитских разборок, да и вообще он мог принадлежать какому-нибудь сомнительному типу, который повздорил с друзьями. Но такой элегантный череп? Неужели приличный человек пострадал от шайки мерзавцев, которым мешал творить темные дела?

— Причем так профессионально отрублена, точно между шейными позвонками, там, где хрящичек, — восхищенно продолжал Патрик, наслаждаясь совершенством шедевра. — Не может быть, чтобы с такой работой можно было справиться прямо здесь, на плейере, для этого нужны условия, хотя бы такие, как на бойне…

— Я просто счастлива, что не люблю хрящичков, — с сердцем высказалась я.

— А я их больше в рот не возьму, — энергично поддержала меня Баська.

— Все правильно, у каждого свой вкус, — согласился Патрик. — Но это ничего не объясняет. Я знаю, что ты здесь редко бывала…

— Одиннадцать лет назад и даже еще раньше!

— Ничего страшного. С этой семьей ты хоть как-то общалась?

— Я от этого общения бегала, как черт от ладана! Там все бабы совершенно невыносимые… В конце концов я как последняя свинья бросила им на съедение Марленку.

Глава 13

Баська проявила интерес:

МЫ С НИМ КАК МУЖ И ЖЕНА

— А, я что-то слышала про какую-то Марленку, довольно давно. А кто это?

Следующее утро. Энни звонит своей подруге Инез.

— Целый дом? — ахает та. — Ты совсем сбрендила. Ты хоть представляешь себе, сколько стоит дом в округе Вестчестер?

— Н-ну… как бы это объяснить… Она мне когда-то попалась под руку, такая девочка школьного возраста, на лужайке. И оказалось, что она просто завернута на всяких там травках-цветочках. То ли в бабушку пошла, то ли еще в кого, может, у них в роду травники или знахарки были, в любом случае она просто вся пропитана ботаникой. Плюс большая любовь к органической химии.

— Но мне нужен совсем старый, заброшенный домишко, — говорит Энни. — Какая-нибудь развалюха, где никто не живет. Я собираюсь сделать из него скульптуру.

— О нет! — простонала Баська. — Только не это!

— И что это будет за скульптура?

— Именно это, потому что Марленка уперлась: буду, мол, целебные травы исследовать и смогу возродить траволечение. Хватит с нас этих синтетических помоев, неорганическая химия травит мир, а Марленка будет с этим бороться, и все тут. Она на ботанический поступила.

Патрик, не задумываясь, похвалил Марленку, Баська же сомневалась. Химия повергала ее в ступор, не важно, органическая или неорганическая, там столько формул, еще приснятся в ночном кошмаре. В конце концов она согласилась, что для исследования всяких там компонентов лаборатории нужны, и разрешила Марленке страдать и мучиться в обществе химии. Может, она не боится страшных снов.

— Пока мне не хочется об этом говорить.

— Она очень хотела попробовать сама выращивать всякие там травки и жаловалась, что в ящиках на подоконниках у нее маловато места, — продолжила я. — Ну вот я ее сюда и порекомендовала, а она работящая, ее тут охотно приняли и дали экспериментальные кусочки земли. А я уже не осмелилась проверять, что из этого получилось, а потом и вовсе уехала и вообще «была уехамши» большую часть времени. Что там сейчас творится, понятия не имею, но я туда все же заглянула, и мне кажется, что там нечто странное.

— Ничего себе. Ты хочешь, чтобы я раздобыла деньги на покупку дома, а рассказывать о своей идее не желаешь. По-моему, подруга, ты совсем свихнулась.

«Нечто странное» заставило Баську сорваться с лавочки и посмотреть на странности. Она недовольно покосилась на лавочку.

— Я еще не до конца все продумала. Сначала мне нужно увидеть дом.

— Где же я найду тебе спонсора?

— И вообще, не понимаю, зачем мы себе булки отсиживаем на этой жесткой лавке, вместо того чтобы принести стулья. Патрик!

— Не знаю. Попробуй кого-нибудь подыскать. Если ты меня любишь, сделай это. Обещаю тебе, что такого произведения мир еще не видывал и вряд ли когда-нибудь увидит.

Патрик не успел исправить оплошность, ибо в эту минуту за калиточкой возник какой-то незнакомый тип и выпалил:

— Ладно, позвоню Заку Лайду.

— Где она?!

— Нет!

* * *

— Как это нет? Ты что? У этого парня есть деньги, он на тебя буквально молится. Я уверена, он охотно согласится…

Марленка по-прежнему переживала жуткие неприятности.

— Только не Зак Лайд.

— Но никого другого я этой идеей не заинтересую.

Прошло почти восемь лет с того момента, когда она впервые окунула руки в вымечтанную садовую землю, великодушно выделенную ей за капельку работы, которая для Марленки была чистым удовольствием. Но покоя Марленка по-прежнему не знала ни минуты. Помогали ей так, что всякую помощь она стала считать божьей карой.

— Только не этого сукина сына — ты слышала?

— Послушай, детка…

Хуже всех была Паулина. С талантом, достойным лучшего применения, она рассаживала и пикировала не то, что нужно, под гелихризум-бессмертник, лучше всего растущий на песке, она подсыпала торфа и украдкой выдергивала с корнем целебный волчец кудрявый, который считала сорняком.

— Слышала или нет? Не смей совать нос в мою работу!

— Как ты со мной разговариваешь?!

— Инез, это я не с тобой…

С ней активно конкурировала Леокадия, движимая страстью к экспериментам. Нос и руки она совала куда только могла. Все прочие по доброте душевной сеяли и сажали на опытных грядках Марленки красивейшие цветы, чтобы сделать ей по весне приятный сюрприз. Не помогало огораживание сетками, щепками и проволокой. Сетки-щепочки, как правило, вырывали и выбрасывали. У Марленки, с ее голубиной кротостью, стали появляться мысли о подключении этой проволочки к электросети (разумеется, низковольтной), никому бы не навредило, но, говорят, это уголовно наказуемо…

— Ничего не понимаю.

— Извини.

Громкие протесты, мольбы и объяснения давали самый что ни на есть нежелательный результат, потому что после них кто-нибудь непременно смертельно обижался. Перед обиженным приходилось извиняться.

— Энни, что с тобой происходит? Ты попала в беду? Тебя что-то угнетает?

Марленка явственно чувствовала, что от всего этого в конце концов рехнется, и только дикое упрямство и страсть к любимому делу, да еще и результаты, которые удавалось получить вопреки всему, помогали ей держаться. И еще здравый смысл. Не возвращаться же ей к крохотным ящичкам на подоконнике!

— Нет, я абсолютно счастлива. Я хочу заняться своим новым проектом. Я знаю, что сделаю это. Если ты мне не поможешь, придумаю что-нибудь другое.

Утешала и работа ее мечты в лаборатории в институте ботаники, где ей удалось исследовать свойства нескольких клубней и корневищ так, как еще никому не удавалось до сих пор. Аллергия. Ведь бывают же у некоторых всякие там глупые непереносимости того и сего! Марленка решила что-нибудь с этим сделать. Собственно говоря, она вознамерилась победить все на свете.

Потом Энни расхаживает по своей мастерской из угла в угол, думает о доме. Давно уже она не испытывала такого неистового желания работать. Ежеминутно ей приходят в голову новые идеи.

Как обычно, она приехала на участок прямо с работы и попала аккурат на комиссара Возняка, который появился из калитки сада напротив, потому что издали услышал, как подъезжает его техническая бригада вместе с патологоанатомом. Но вместо технической бригады, которая только-только достигла до главных ворот садоводческого товарищества, увидел перед собой Марленку.

Поток ее мыслей прерывается неожиданным дребезжанием телефона. Звук этот настолько ей неприятен, что Энни немедленно снимает трубку. Звонит Генри, друг Джулиет..

А Марленка, разумеется, увидела Возняка.

— Энни, это ты?

Они мгновенно узнали друг друга, хотя не виделись как минимум четыре года. Человека, с которым познакомился в нервозных обстоятельствах над идеальным скелетом, забыть трудно, а тут еще свою роль сыграли смешанные личные чувства.

— Да.

— Джулиет умерла.

С первого взгляда Марленка очень понравилась Возняку: девушка, как лань, с какой стороны ни посмотри. Но он тут же подавил в себе все восторги, потому что немедленно на нее разозлился. Какого болта она выкапывала этот идиотский бамбук?! Если бы не мерзкое растение, скелет лежал бы себе спокойно до судного дня, а не висел на судьбе Возняка, как камень на шее. Упрямая молодая ведьма, растрепанная, раскрасневшаяся, до омерзения работящая и такая беспардонно красивая!

— Джулиет умерла, — тупо повторяет Энни.

Возмутительно.

— Они говорят, что она покончила с собой.

Поглощенная бамбуком Марленка заметила Возняка, только когда с усилием оторвала взгляд от медика, который ощупывал идеальные кости. Медик причмокивал и постанывал от восторга.

— Нет.

В голове у нее мелькнула мысль, что тот вот-вот схватит какую-нибудь кость в зубы и в упоении ее раскусит… или хотя бы погложет. Попробует на зуб. К счастью, мысль была мимолетная, надежда на собачье поведение медика мигом угасла, Марленка посмотрела вверх и увидела комиссара, стоявшего над парником.

— Она мертва.

«Господи, какой красивый мент!» — успела она подумать и тут же нахмурилась. Выражение лица красавца правоблюстителя могло смело конкурировать с громом и молниями, идеально гармонируя с бешеным ревом;

— Нет.

— Она наглоталась снотворного, оставила записку. В записке говорится, что она устала, не может больше выносить напряжение, хочет уйти от всего и от всех, не может больше изображать из себя сильную личность. Энни, я не верю. Джулиет не такая. Что все это значит? Что происходит?

— Кур-р-р-иная чума!!! Да прекрати же копать, забодай тебя комар!!!

Энни чувствует, что ей совсем плохо. Чтобы как-то ослабить боль, она берет в руки лопату, которой обычно работает в саду, размахивается и вышибает стеклянную дверь. Потом методично принимается за окна. Во все стороны летят мелкие осколки стекла, и ей кажется, что в их хаотичном движении можно обрести забвение.

— А я и не копаю, — оскорбилась Марленка. — Это пан медик копает… — И не выдержав, добавила: — А сейчас еще и косточку погложет…

Стеклянные окна разлетаются на кусочки одно за другим, но боль не ослабевает. Тогда Энни принимается за ящики. «Мечта об увольнении» превращается в груду щепок. Боль на это никак не реагирует. Нет спасения, нет избавления, нет облегчения…

— Да палки эти ваши зеленые, девушка, палки оставьте в покое!

Энни роняет лопату. Из горла вырывается истошный вопль. Энни впивается в ладонь зубами. Тишина. По лицу сбегает кровь. Щека горит огнем.

— Не оставлю!



Оливер и Джесс подъезжают к дому на велосипедах. День пасмурный, холодный, с погодой сегодня опять не повезло. Маминой машины на месте нет — наверно, поехала куда-нибудь по хозяйственным делам, но у Оливера на душе неспокойно.

На сем светская беседа закончилась, потому что все присутствующие немедленно и одновременно стали выражать свое отношение к происходящему.

Он и Джесс объезжают дом, и вдруг Оливер нажимает на тормоз. Он видит, что в мастерской выбиты все стекла, дверь висит на одной петле. Повсюду щепки, осколки.

Ясное дело, спустя немного времени Возняку и Марленке пришлось снова вести беседы, уже не столь бурные и эмоциональные, но взаимное недовольство осталось. В стойкую неприязнь оно перерасти не успело — слишком многое этому препятствовало, во главе с невольной взаимной симпатией.

— Ни фига себе, — ахает Джесс.

— Как же я счастлив снова вас видеть! — воскликнул сияющий Возняк, стоя у чужой калитки.

Но Оливер уже соскочил с велосипеда и бежит к мастерской. Перескочив через бетонные ступеньки, он вбегает, смотрит во все глаза.

— О боже, что вы тут делаете? Неужто еще один труп? — одновременно ахнула Марленка, остановившись посреди аллейки.

Эти ублюдки расколотили один из маминых ящиков. Оливер смотрит на доски, оборванные провода, сломанный моторчик. Потом взгляд его падает на лопату. Рукоятка окровавлена, рядом на полу свежие пятна крови.