мета — детектив, который читался как философия.

Драгоценная склянка головокружительных француз-

ских духов. Всё вызывало чувственную дрожь, востор-

женный захлеб. Счастье было легким, естественным

и таким близким — на расстоянии вытянутой руки.

Наутро после того, как ты подарил мне Climat, я проснулась с ощущением, что в моей жизни

случилось что-то потрясающее. Что? Что? Я лежала

в постели рядом с тобой (ну то есть на диване, конеч-

но, мы все тогда спали на шатких раскладных диванах) и вдруг почувствовала едва уловимый запах духов на

своей (или уже на твоей?) коже. И я физически

ощутила, какое же это счастье.

Ну что теперь может меня так обрадовать?

25.

7

89

мая 2013

Привет, Иванчик! Мы с тобой почти никогда

не обсуждали наши отношения и почти не говорили

о нашей любви. Да и что было обсуждать? Быть вместе

было так же естественно, как дышать или есть. Мы

никак не могли наговориться, не могли оторваться

друг от друга, мы всё делали вместе, смотрели одни

и те же фильмы, читали одни и те же книги, вырывая

друг у друга (они хлынули к нам — от Чандлера до

Довлатова). По нескольку раз в неделю ходили в Дом

кино, принимали гостей на кухне — чай с хлебом

и вареньем (моя мама снабжала, варила из дачных ягод) считался неплохим угощением. Я, измочаленная

Марковичем, не предполагала, что семейная жизнь

может быть такой легкой и такой радостной. Быта мы

не замечали, общими усилиями с ним справлялись —

домработниц, разумеется, тогда ни у кого не было.

Я не была хорошей хозяйкой, убирать и мыть посуду

терпеть не могла, зато любила готовить. Пытаюсь

сейчас вспомнить, что именно я готовила во времена, когда и продуктов-то никаких не было. Что-то

придумывала. Когда в магазинах появилось заморо-

женное слоеное тесто с диковинными названиями

“круассан” и “турновер”, я его размораживала

и начиняла — яблоками, луком, рисом, картошкой.

Получалось вкусно, тебе нравилось. Варила крестьян-

ский гороховый суп — разумеется, без мяса и без

копченостей (какие копчености, откуда?), но с сырым

луком и нерафинированным подсолнечным маслом.

Причем масло и лук надо было добавлять, уже выклю-

чив огонь. До сих пор считаю, что этот суп был замеча-

тельным, я и сейчас бы от него не отказалась. Другой

90

суп — из кисломолочного сырка с овощами (его научила

меня делать Люба Аркус) — тоже отличная штука!

И крохотные овощные пиццы из кабачков, помидоров

и сыра. А уж сколько мы съели картошки во всех видах

(как в фильме “Девчата” — картофель фри, картофель

пай). А сколько яиц! До появления хлопьев завтрак всегда

состоял из яиц — вареных или жареных. “Матка, яйки!” — приговаривал ты, вытаскивая очередное яйцо

из холодильника, и уморительно голосил на мотив песни

“Маки, маки, красные маки, горькая память земли”:

— Яйки, яйки, красные яйки, били по ним

сапогом! В них теперь развиваются спа-а-айки...

Ты любил мясо и страдал от его отсутствия. Перед

новым годом я купила на уличном лотке страшный

обледенелый кусок говяжьей вырезки и сделала

в праздничную ночь “мясо по-французски” — распро-

страненный деликатес эпохи. Мясо надо было отбить, посыпать тертым сыром, залить майонезом и запечь

в духовке. Сейчас содрогаюсь от одного воспоминания, а тогда казалось: шикарно! Уже после твоей смерти

Брашинский привел меня в маленькое кооперативное

кафе в подвале на улице Правды, сказал, что ты часто

приходил сюда в последний год, тебя тут любили, жарили твою обожаемую свинину. Я обрадовалась, что ты поел вволю мяса. Тебе его так не хватало.

Наверное, я мыла полы, как-то там пылесосила, протирала, но совсем этого не помню. Посуда и стирка

доставались тебе, ты кипятил белье в огромной

кастрюле (стиральная машина появилась позже), размешивая его длинной деревянной палкой от швабры.

Разумеется, устраивал из этого целое представление, изображая то ведьму из “Русалочки”, то индейца

с копьем, то танец с шестом.

91

Мне кажется, что за всю нашу совместную жизнь

мы произнесли “я люблю тебя” всего несколько раз.

Почему? Боялись эти слова обесценить? Боялись

открытых чувств? Или это было и так ясно, без слов?

Ты редко говорил о любви в придаточных предложе-

ниях, вроде безопасного: “Ты ведь знаешь, что я люблю

тебя”. К тому же ты всегда посмеивался, если кто-то

хотел поговорить “про любовь, про отношения”.

Именно так, через запятую, с легкой усмешкой, ты это

и произносил.

И писал ты о любви совсем мало. Зато много —

о смерти. Хотя вот нашла у тебя про кино, “которое

столько раз показывало жизнь, смерть, любовь и изме-

ну. Но так никого и не научило жить, умирать или

избегать предательства”. Ты специально пропустил гла-

гол “любить”? То есть любить — научило? Умирать

и избегать предательства — не научило, конечно.

И тебе ли этого не знать.

Мой Сережа любит говорить о чувствах, копаться

в них, разбирать эти самые отношения по косточкам.

В первую же ночь мы пообещали друг другу не

влюбляться, но уже через две недели сказали “самое

главное”. Мне сейчас так нравится этот любовный

лепет, я смакую каждое слово — даже если и не всегда

чувствую то, что говорю. Как будто, если я произнесу

эти слова много раз, что-то и в самом деле проснется, вспыхнет, оживет. Мне больше совсем не жалко слов!

Почему я их так берегла с тобой, Иванчик? Почему

не говорила тебе этого каждый день? Почему

не целовала тебя сотни раз, как целую моего нового

Сережу? Казалось, впереди столько лет, куда спешить?

А теперь надо спешить, ведь у меня нет иллюзий по

поводу будущего с Сережей. В нашей с ним истории

не умрет никто, кроме любви.

Я возвращаюсь вечером с работы, целую его, и он, обнимая меня своими огромными руками, спрашивает, совсем по-детски:

— Ты всё еще любишь меня? Не разлюбила?

— Господи, я же только утром тебе говорила, что

люблю.

— А вдруг, я же не знаю...

— Люблю, люблю.

Откуда эта потребность говорить “люблю”?

Столько нежных слов скопилось за много лет!

Ты же знаешь, я всё еще люблю тебя. Не разлюбила.

26.

9

93

мая 2013

Почему мы почти не говорили о твоей жене?

Я не знала, как и где вы познакомились. Не знала, как долго вы прожили вместе. Не знала, как вы

влюбились, как расстались, как ты сказал ей о том, что уходишь. Почему не знала? Ты ведь ответил бы, если б я спросила? Но срабатывала самозащита: я оберегала себя от боли. Или была слишком само-

любива? Глупая, сколько бы всего я сейчас спросила.

У Сережи расспрашиваю бесконечно — про весь его

небогатый опыт, — и он охотно отвечает.

Вообще-то не уверена, что ты так же охотно бы

отвечал. Про свою первую любовь, одноклассницу

с короткой шеей, ты вспоминал коротко и иронично.

А я и знать не хотела. Зачем?

Я слышала, что у Кати был выкидыш, — но не уве-

рена, что именно ты мне об этом рассказал. Перед

нашим первым совместным c тобой Новым годом

я узнала, как тяжело она переживает твой уход. Мы

были с тобой в квартире на Черной Речке, я, кажется, что-то готовила, накрывала на стол. Раздался телефон-

ный звонок, подошла я. Это была Катя. В ней всегда

было что-то темно-восточное, пугающее. А в этот раз

она говорила каким-то чужим загробным голосом.

Произнесла в мой адрес дежурные проклятия, а потом

глухо добавила:

— И у вас будут рождаться мертвые дети.

Я повесила трубку, вся дрожа, села на диван, закрыла лицо руками. Ты бросился ко мне, отнимал

руки от лица, целовал, пытался успокоить. Ринулся

к телефону и кричал в трубку:

— Катерина! Если вы еще раз!..

Еще не раз мне пришлось вспомнить эти

Катины слова.

27.

10

95

мая 2013

Иван! Ты о многом мне не рассказывал, да? Например, о том, как ты служил в армии. Почему-то я не спраши-

вала. А может, и спрашивала, но ты от разговора

уклонялся. Сказал однажды:

— Я выжил там за счет не лучших своих качеств.

Лучше тебе об этом не знать.

В письме девяносто пятого года Лёньке Попову

в армию ты пишешь: “О новостях спрашиваю

осторожно. Помню, будучи в Вашем положении, на подобные вопросы отвечал однозначно: сегодня

к обеду была картошка против вчерашней каши”.

Ты говорил, что выживал в армии за счет своего

умения рисовать — делал дедам шикарные дембельские

альбомы, за что они тебя щадили и защищали.

До встречи со мной ты много занимался живописью.

При мне — разве что делал какие-то смешные комиксы, несколько раз рисовал меня, клеил коллажи — но всё

это только в первый год нашей жизни.

Ты знал, что твои картины мне не нравятся, никогда о них не заговаривал, не показывал их.

Живопись исчезла из твоей жизни, как исчез из нее, например, Тимур Новиков, которого ты уважал и за

Новой Академией которого ты следил. После твоей

смерти родители сдали твои работы в фонды Русского

музея. Сейчас мне стыдно, что не интересовалась, не

спрашивала, не поощряла... Упивалась своей правдой, не имела веры. Сережа недавно сравнил меня с дирек-

тором школы, который чуть что — врежет по соплям.

Наверное, ты тоже чувствовал что-то подобное.

Твои армейские друзья иногда появлялись в нашей

жизни — кто-то присылал посылку с яблоками, кто-то

заходил с гости, будучи проездом в Ленинграде.

Простые парни, к которым ты относился с неизмен-

ной нежностью.

Пытаюсь представить тебя — с твоим маленьким

ростом, нежными чертами лица, умными печальными

голубыми глазами — в армии. И не могу. Впрочем, знаю, что там тебе помог (тебя спас?) твой артистизм.

Дмитрий Светозаров, снявший тебя в фильме

“Без мундира” в роли сына главного героя, обыграл

превращение юного длинноволосого истерика-

наркомана в бритого новобранца, которого заставляют

петь хором песню про калину. И в том, с каким

истерическим отчаянием ты поешь эту песню, прочитывается всё, что с твоим героем будет. А будет

только кромешный ужас.

Потому что ты не умел, не хотел, не мог петь

хором.

28.

11

97

мая 2013

Ты знал, что я готова была тебя слушать часами?

Я, у которой явный дефицит внимания, которая готова

перебивать других, забыв про вежливость, которая

умеет заинтересованно кивать, думая при этом о чем-

то своем. Мой новый Сережа часто обижается, что

я его не слушаю или ему не отвечаю. Но иногда мне

действительно нечего сказать. Он не умеет вовлечь

меня в разговор, может ни с того ни с сего рассказать

дурацкий анекдот, говорит штампами, не считывает

культурных ассоциаций, не узнает цитат. Когда он

что-то рассказывает, я часто думаю, как бы рассказывал

ты, — и страшно тоскую по нашим с тобой разговорам.

Наверное, я слишком много молчу с Сережей.

Он сердится:

— Ну ты хоть как-то реагируй! Хоть из вежливо-

сти. А то я даже не понимаю, слушаешь ли ты меня.

— Как ты хочешь, чтобы я реагировала?

— Ну скажи хотя бы “угу”.

— Угу.

Вот и поговорили. Может быть, потому я так

часто его целую.

Но ты! Ты был гениальным рассказчиком

и фантастическим собеседником. Ты умел доставать

из самого закомплексованного партнера мысли

и шутки, цеплять их за свои, превращая разговор

в блестящий взаимный фейерверк, погружать всё про-

исходящее в культурный контекст — озвучить цитатой, разыграть сценку из фильма, спеть музыкальную фразу.

Ты не произносил банальностей, пустых реплик.

Не рассказывал анекдотов не к месту. Когда я думаю

о рецепте удачного брака, мне кажется, что вот это он

98

и есть — должно быть всегда интересно. Ну, и комиче-

ский дар, конечно. Здесь тебе равных не было. Так

жаль, что я не могу это передать, ведь твой юмор впле-

тался в ткань повседневной жизни. Я никогда так

много не смеялась, как с тобой. Самое простое быто-

вое действие оборачивалось мини-спектаклем. Если ты

ставил мне банки (а ты свято верил в банки и горчич-

ники), процедура превращалась то в факельное

шествие, то в пляску шамана, то в глотание пламени, то в бег с олимпийским огнем. Если ты опалял курицу

над газовой горелкой, то мог закричать голосом Чури-

ковой — Жанны д’Арк: “Дайте мне крест!” Если мыл

пол, то танцевал, как Фред Астер, приговаривая вслед

за своим армейским сержантом: “А ну-ка взял и вымыл

так быстро, чтоб я удивился”. Сегодня почему-то

вспомнила, как ты определял степень безумия (сдвину-

тости крыши) окружающих нас людей. Строилась эта

классификация вокруг поезда (а как же без Люмье-

ров?). Тот, кто был вменяемым, но уже обнаруживал

опасные симптомы, — купил билет. Слегка свихнув-

шийся — сел в поезд. Тот, кто подходил под диагноз, —

от поезда отстал. Ну а законченный безумец — сошел

на дальней станции. Удивительно, какое количество

людей укладывалось в эту очень кинематографичную

и простую метафору, а ты каждый раз расцвечивал ее

новыми красками. Кто-то задумался о покупке билета, кто-то рванул стоп-кран, кто-то съел билет, кто-то

спрыгнул с подножки в снег, ну а кто-то пошел по

вагонам с гитарой и с песней “Синий троллейбус”.

Расставшись с тобой, я машинально продолжала

думать про многих окружающих меня персонажей:

“Уже купил билет”. Но больше некому было подхватить

эту чудную игру, устроить вокруг этого железно-

дорожного билета новое “Прибытие поезда”.

Никогда я не говорила тебе, как мне было с тобой

интересно.

29.

100

12 мая 2013

Почему-то я совсем не помню, как и когда ты развелся

с Катей. Это, должно быть, вышло стремительно.

Летом мы поцеловались, осенью начали жить вместе, а ранней весной уже поженились. После нового года, наверное, ты получил развод, и мы подали заявление.

Ждать надо было два месяца — и ты пришел в ярость.

Ты ужасно торопился, нервничал, боялся, что я пере-

думаю. Я на самом деле нервничала и боялась не мень-

ше тебя, но умело это скрывала. Никто не знал, что

мы собираемся расписаться, даже родители. Почему

мы никого не посвятили в наши планы — понятия не