– Не надо. Хотелось бы верить, что Зиночка права.

– Они сейчас оттуда уезжают, – опять подала голос девочка.

– Куда, зачем? – спросили взрослые.

– Не знаю. У меня заболела голова. Сильно заболела. Потому что я очень напряглась.

– Тогда ложись, раз напряглась, – посоветовала мать.

Зиночка открыла глаза и увидела, что к кладбищу подъезжает вереница пролеток, в которых прибыли городовые резерва.

– Полицейские приехали, – сказал она.

– Куда? – уточнил Крутилин, решивший, что девочку опять посетили видения.

– К нам на кладбище, – пожала плечами Зиночка.

Начальник сыскной поспешил к коллегам.

В школе резерва желающие стать полицейскими проходили обучение, после которого их отправляли в те участки, где имелись вакансии. Городовых, кому вакансий не хватило, оставляли в школе и вместе с курсантами привлекали для облав, охраны торжественных мероприятий и крестных ходов.

Крутилин за руку поздоровался с начальником школы полковником Лезиным.

– Какова наша задача? – спросил тот.

– Прочесать кладбище в поисках этого негодяя. – Иван Дмитриевич сунул полковнику фотокарточку Дерзкого.

Держа ее перед собой, Лезин приказал подчиненным медленно пройтись мимо него и запомнить преступника. После чего городовые взяли периметр кладбища в кольцо и, осматривая каждую травинку, стали его сжимать. Полковник с Крутилиным отправились к часовне, в которой была похоронена юродивая Ксения Блаженная, и внимательно осмотрели всех стоящих в очереди паломников.

– Скоро стемнеет, – напомнил полковник.

Крутилин огляделся – городовым, «наступавшим» сразу со всех сторон, оставалось пройти друг до друга не больше сотни шагов:

– Успеем прочесать.

– Успеем. Но, сдается мне, вашего каторжника тут уже нет. А это ещё кто? Неужели Яблочков? – указал Лезин на приближавшиеся от входа три фигуры.

– Да! А с ним два гимназиста. Ну, слава Богу.

Крутилин с полковником пошли им навстречу.

– Докладывай, – приказал Иван Дмитриевич Арсению Ивановичу, отметив про себя, что глаза его чиновника для поручений сияют.

– Чванова я раскассировал.

– Молодец. Все-таки не зря ты орден получил.

– Кешка задержан.

– Какова его роль в этом деле?

– Пока непонятно. Чванов, видимо, заверил его, что является его отцом. А мне пришлось застрелить каторжника на глазах у мальчишки. С тех пор он либо молчит, либо дерзит.

– Кешка с Чвановым могилки искали, – вступил в разговор Володя.

– Зачем ты следил за ними? – воскликнул Крутилин. – Ты что, не понимаешь, что тебя могли убить?

– Прекрасно я все понимаю, – насупился Тарусов.

– На этот раз лишением обеда не отделаешься.

– Погодите, Иван Дмитриевич, – вступился за гимназиста Яблочков. – Володя, конечно же, сильно рисковал, но без него мы бы преступников упустили.

– И про бриллианты бы не узнали, – сообщил Володя.

– Про какие ещё бриллианты?

– Которые в могилках зарыты. Могилки я запомнил и могу показать. Чванов с Кешкой хотели их ночью разрыть.

– Это косвенно подтверждает и дворник дома, в котором они проживали, – сообщил Яблочков. – Чванов просил его вечерком одолжить лопату. Кстати, даты, указанные на могилках, были зашифрованы в медальонах, которые отец братьев Чвановых им завещал…

Арсения Ивановича прервал околоточный, пришедший доложить, что кладбище осмотрено, преступник не обнаружен. Выслушав его доклад, Крутилин скомандовал Володе:

– Пойдем, покажешь могилки.

Тарусов хорошо запомнил их местоположение и нашел обе без труда.

– Господин полковник, у каждой из могил поставьте по паре городовых, – распорядился Крутилин. – Ночами уже прохладно, так что пусть меняются через пару часов. Сменных городовых можно разместить у Липовых, квартира у них теперь большая. А завтра мы эти могилы раскопаем.

– Иван Дмитриевич, ещё светло, давайте копать, – Яблочкову не терпелось найти бриллианты и положить конец этой истории.

– Нет! Без постановления следователя не имеем права. А ещё надо эксперта пригласить. Да и утро вечера мудренее.

– А можно их раскопать после обеда? – взмолился Володя. – А то у нас утром уроки.

– Можно, – улыбнулся Крутилин.

Глава шестнадцатая

* * *

Утром за завтраком князь Дмитрий Данилович Тарусов, как обычно, просматривал газеты, лениво попивая крепкий кофе из маленькой фарфоровой чашечки. К еде он почти не притрагивался, так как полный желудок всегда клонил его в сон и мешал работе. Зато Володя с Федей уплетали за обе щеки: сперва яичницу с ветчиной, затем гурьевскую кашу. В конце завтрака кухарка Матрена подала пироги и налила мальчикам кофе в такие же, как у Дмитрия Даниловича, малюсенькие чашки. Федя хлебнул из своей и выпучил глаза.

– Что с тобой? – спросил Володя.

– Какое горькое у вас кофе, – признался Липов, с трудом проглотив выпитое.

– Во-первых, кофе – это он. Во-вторых, если он кажется тебе горьким, можешь добавить туда сахара и сливок.

– А в-третьих?

– Допивай скорее, а то опоздаем.

– Господи, ну что за чушь пишут, – Дмитрий Данилович раздраженно отбросил «Петербургский листок».

Александра Ильинична тут же заинтересовалась и придвинула к себе газету.

– На четвертой странице, вторая заметка в левой колонке под названием «Слухи и сплетни».

– «Оказывается в нашей сыскной полиции служат карлики. Для маскировки все они переодеты гимназистами. Вчера один из них вернул подполковнику Н. утерянный им Владимирский шейный крест, за что был награжден десятью рублями».

– Пятью, – поправил Федя.

– Откуда ты знаешь? – удивилась Александра Ильинична.

– Так это про нас с Володей написано. Карлики – это мы.

Старшие Тарусовы расхохотались. Им и в голову не пришло, что вчерашние приключения детей попадут в газеты. Накануне вечером их привез лично Крутилин и, подробно рассказав об их решающей роли в дознании, попросил мальчишек не ругать.

– А как ты орден разыскал? – спросил Володя.

Федор кратко рассказал.

– А можно мы эту газету в гимназии покажем? – спросил он у взрослых.

* * *

Утром на второй этаж дома десять по 5-й линии поднялся агент сыскной Ефимыч и покрутил в звонок. Открыла ему Соня.

– Смирницкая Софья Павловна здесь проживает? – спросил Ефимыч.

– Здесь.

– Агент сыскной полиции Ефимов. Приказано доставить вас к начальству.

Через десять минут бледная от волнения Соня вышла вместе с Ефимычем из парадной. Их ожидала пролетка, на которой агент прибыл сюда. Ещё через десять минут девушка вошла в кабинет Крутилина.

– Присаживайтесь, – указал он пальцем на стул.

– Я ни в чем не виновата. Вы не имеете права меня задерживать…

– Я разве задерживаю? Просто хочу побеседовать. Так что располагайтесь. А насчет вашей невиновности готов поспорить. Недоносительство и укрывательство является преступлением.

– Я считала Чванова политическим…

– А их что, можно укрывать? Знаете, почему таких, как вы, барышень называют наивными? Потому что жизни вы ещё не знаете, а лезете в самое её пекло. Чванов что-нибудь рассказывал о своих сообщниках?

– Нет.

– Разве? А почему тогда покраснели?

– Потому что вчера пыталась за ним увязаться. Он собирался идти на конспиративную квартиру за новыми документами. Но меня, как ни просила, не взял.

– А Кешку?

– Кешка пошел с ним. Кстати, что с ним?

– Он в камере для задержанных.

– Но он ничего не сделал. Кешка – ребенок! Несчастный ребенок.

– Который вместе с матерью обчистил лавку ростовщика. Им обоим место на каторге.

– Меня тоже… тоже туда отправите?

Крутилин призадумался. Несмотря на короткую стрижку, девица была ему симпатична. Открытая, честная. А то, что дурочка, так ей всего-то двадцать один годик. Выветрится у неё эта революционная дурь. Таких не наказывать надо, а отечески журить. От наказания ведь один вред выйдет – после ссылки сердце у неё ожесточится, и вместо любящей жены и матери вылупится из неё озлобленный на весь свет революционер-нигилист. Купит она тогда револьвер и пойдет, как Каракозов, стрелять в императора.

– Нет. Потому что надеюсь, что вся эта история послужит вам хорошим уроком и впредь вы за версту будете обходить революционный сброд.

– Я обещаю вам, что прерву все подобные знакомства.

– Тогда всего вам доброго. Да, и выкиньте-ка вы из дома всю запрещенную литературу. Или хотя бы наденьте на эти книжки обложки. Вам очень повезло, что мой Назарьев – такой же либерал, как и я, и поэтому эти книги в протокол не вписал.

— У него их и нет, — сказал Прораков.

Это было правдой. Семен Хворостухин был полностью лыс.

— Ну, ты, подарок Папе Римскому! — парировал Фима. — Хороший человек в Слизневке увидит больше достопримечательностей, чем ты в Риме.

— Какого дьявола?!

— Пусти Сему!..

И тут явился Витя Паничкин! В тот вечер он дежурил по спальням. И зашел узнать, в чем дело, почему Прораков не идет в интернат укладывать людей спать. И застал вышеописанную картину.

Понадобилось какое-то время, пока он понял, что к чему, освоился в обществе Алмаза, и только тогда — не к чести Паничкина будет сказано — с удовольствием стал оскорблять Проракова обидными речами.

Он вспомнил, как копил на шапку, какую уйму денег ухнул, как у него ее украли, все муки вспомнил, все страдания!

— Вы спекулянт, Федор Васильевич! — бросил в дверную щель Витя. — Закостенелый!

— От закостенелого слышу! — огрызнулся Прораков.

— А вы, Федор Василич, живодер!

— А ты — косноязыкий!

Витя раздул ноздри, свидетельствовавшие о его свободном духе, и выпалил:

— А вы — жулик! Я всегда знал! На деньги смотрит жаркими глазами. Раз в ботинках новых приходит — кремовых, остроносых! Я ему: «Федор Васильевич! Где ботинки брали?» А он молчит. Не отвечает. Хочет, чтоб у него только такие были. А я, дурак, ему сумки таскал! С ворованными продуктами. Со школьной кухни! Мы ведь рядом живем. «Занеси да занеси! А то за ночь истухнут!..» И поцеловал меня один раз. Поцелуй Иуды!

— Я не соображал, что делал! Я был в нетрезвом состоянии! — крикнул Прораков.

— Фиг вы меня еще поцелуете!

— Очень надо!

— Милиция! — закричал Витя Паничкин, так и норовя покрыть себя неувядаемой славой борца против нетрудовых доходов. — Милиция!





Подоспевший милиционер, прямо скажем, оказался кстати. Прораков быстро потерял свою твердокаменность, отпустил Хворостухина к Придорогину и вышел сдаваться. Он, правда, разглагольствовал и хорохорился, делал высокопарные заявления типа: «Как говорил художник Сезанн, я вам не дам себя закрючить!» Но видно было, что шайка разбита наголову.

За ним плелись собачьи бизнесмены: понурый Грущук, непросветленный Козявка и каратист Мочало, который сам уже не знал, чему радоваться, а чего пугаться. На всякий случай он держался подальше от доблестного защитника собак.

Милиционер-заочник составил протокол и как-то сконфуженно сказал Женьке:

— Ну вот, объект обезврежен. Хотя бы дальнейшее кровопролитие мы остановили.

Прораков шел, бросая на всех испепеляющие взгляды. Никто, наверное, не пожелал бы взглянуть на мир его глазами. Спина широкая, как дверь. И перед отъездом он сказал:

— Вернусь домой, куплю себе собачку таксу и обрету таким образом душевное равновесие.

глава 8

Не наступите на жука

Ту-у-у, ту-ду-ду-ду-ду-ту-у-у!.. — Юрик, вымазав лицо гуталином, играет в новогоднюю ночь на игрушечном саксофоне.

Золототрубов, сменивший театральную деятельность на черствый хлеб непризнанного художника-авангардиста, лежит на диване и курит гаванскую сигару.

— Зачем ты пишешь картины, что движет тобой? — спрашивает Юрик.

— Хочу изумить мир, — отвечает Золототрубов.

— Ту-у-у!.. Ту-ду-ду, ду-ту ту-у-у!.. О, йес!!

Я смеюсь. У меня от смеха всегда ноги согреваются. Ты знал, Юрик, я только этого и жду — похохотать. Ты вечно валял дурака. У тебя даже фотографий не осталось нормальных — везде корчишь рожи.

Мне снится сон: ты танцуешь, а я за тобой повторяю все движения.

Мне снится: я и ты. Я иду к тебе, иду, а дойти не могу, не могу прикоснуться.

Зыбко все и непредсказуемо. Кого-то не стало всего лишь оттого, что его укусила оса. В кого-то неудачно попали снежком. Кто-то в наше время умер от любви.

Так какие же мы в конце концов? Хрупкие или прочные? И какой весь наш мир?

…Летним утром по многолюдной улице в Орехово-Борисове мимо кинотеатра шел жук. Сухой, как шелуха от семечек, немного пошевеливая под крыльями полосатенькой спиной.

Жуки — это же вообще очень крепкие существа, сами с усами, энергией так и пышут. И все-таки, мало ли, на всякий случай, рядом с ним шагал парень лет семи. Он жука и взять боялся, и бросить не мог. Поэтому просто шел рядом и повторял:

— Осторожно! Не наступите на жука!..

И точно так же, как с жуком, мне кажется, обстоят дела с Землей и с человеком. Тем более они похожи друг на друга, Земля и человек: у них есть тело — оболочка и магма — любящая душа.

А может, Придорогин прав, и основная мысль земная заключается совсем не в человеке? А в дереве. Или в птице. Не важно!

— Я, — говорит Фима, — понятия не имею, по какой причине вымерли динозавры. Но отчего все вокруг может пожухнуть — догадываюсь. И я буду, Сема (это Придорогин говорил Хворостухину), противостоять! Не знаю, как у других, а у нас есть перед кем держать ответ, у нас с тобой — собаки. Мы, Сема, собаководы, и должны думать, какой будет Земля, и будет ли она вообще!

Из этих соображений два друга, Придорогин и Хворостухин, лично проследили, чтобы Прораков не улизнул от правосудия.

Проракова с треском уволили из интерната и из оперетты, передали дело в суд, пусть не за жестокость, раз не было такого закона, но за спекуляцию и за привлечение малолетних мочал.

Главное, чего они добились — это сурового общественного порицания. Плюс то, что Прораков весной не поехал в Рим.

А с мочалами никакого разбора не произошло. Поскольку в тот час, на который назначили все интернатское собрание с представителями общественных организаций и милиционерами, Григорий Максович Бакштейн улетел на воздушном шаре.





Да-да, на том самом, который тогда не надулся, а теперь надулся. Старухи в ватниках, пилоты, газовщики удерживали аэростат за тросы, да еще на петли навесили балластные мешки. А он шагнул в корзину без всякого парашюта.

Первым это увидел Фред. В актовом зале, где мы собрались, был спертый воздух. И Галина Семеновна попросила Фреда Отуко открыть фрамугу.

Фред распахнул ее и потянулся.

— Я — русский богатырь!

И вдруг увидел воздушный шар.

Все повскакали с мест: и мы, и представители, и милиционеры, со «скамьи подсудимых» вскочил «Театр в гараже»… Неразбериха, тарарам!

Мы облепили окна, мы кричали, размахивали руками. Но Григорий Максович не слышал.

Минуту назад Рома и Женька видели его в классе. Он сидел за учительским столом. Взгляд у него был расфокусированный. А на столе — полный пакет мятных пряников. Григорий Максович любил пряники. Но этот пакет — нетронутый, он там и теперь. Еще Женька заметила: Григорий Максович свою футболку с ярчайшей надписью на груди «Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ, ЖИЗНЬ!» пустил на тряпочки — вытирать доску.

— Хотите что-нибудь сказать — скажите…

Но Рома с Женькой промолчали.

А Григорий Максович сказал:

— Я бы хотел быть веселой счастливой собакой.

… Что со мной? Разве это возможно? Не просто вспомнить, а очутиться — в той зиме, в том актовом зале!

Сколько всего произойдет! Наши вырастут. Кто был никем, как поется в песне, станет всем. Мочало женится, остепенится, выучится битве на двуручных мечах и будет передавать свой опыт молодежи.

Фред станет скульптором, уедет в Кению, мы никогда больше не встретимся; Козявка — химиком, прославленным изобретателем ядохимикатов; Рома Репин — авиаконструктором; Шура — тихой-тихой программисткой в НИИ.

Раз в поезде Женька увидит сапог. Он будет так надраен — в сапоге вид из окна весь отразится! Носителем сапога окажется бравый лейтенант артиллерии, в ком Женька узнает известного аккуратиста Грущука…

Давид Георгиевич Водовозов, обзаведясь новой семьей, поселится в одном доме с Женькой. На том же этаже, на той же лестничной площадке. Верка к тому времени давно уж отбудет в дальние страны к неведомым берегам.

Однажды Женька поедет с ним в лифте, а он не узнает ее — столько лет пройдет! А Женька спросит:

— Как Вера?

— Какая Вера? — обернется Давид Георгиевич.

— Вы — папа Веры Водовозовой.

Последует трехэтажное молчание.

— Нет, — скажет Водовозов. И первым выйдет из лифта — постаревший, с сутулой спиной.

«Как хорошо не знать своей судьбы!..» Пока мы здесь — вместе, в интернате, в кругу представителей ведомств и милиционеров. Стоим на подоконниках, прижав горячие носы к подмерзшим стеклам.

Воздушный шар, то есть не шар, аэростат-«колбасу» отпустили. Ему дали свободу. Солнечнобокий, сияющий, он проплывал мимо наших окон.

В желтой корзине из ивового прута улетал от нас и глядел с укоризной Учитель. Что грозные педсоветы, суды и собрания, что протокол, что святой Уголовный кодекс?! Разве они прольют свет на то, что хорошо, что плохо, что можно и чего нельзя, как, исчезая в синеве, сделал это он!

А Оловянникова глядит и не верит, что вообще такое возможно.

— Ноготь те дери! — вопит Мочало в щель фрамуги. — Григорий Максыч! Не улетай!

А он все выше, он постепенно превращается в точку. И невозможно смотреть на него из-за солнца.

Солнце скрылось, ничего не видно на небосводе.

Метеорологи, пилоты, аэроинженеры, старушки отложили капитанские бинокли, поели картошки с огурцами, попили чаю, без лишней суеты погрузили баллоны, такелажные сундуки, корабельные тросы, крючья, шланг, металлические штопоры, сели в ГАЗ-69 и уехали.







НЕ НАСТУПИТЕ НА ЖУКА



Эта знаменитая детективная история для детей от 8 до 80 лет начинается с того, что у завхоза в интернате пропадает ушанка — самая что ни на есть обыкновенная. Вернее, не так. Начинается всё с того, что папа и мама Жени Путник уезжают на заработки в Приэльбрусье, а шестиклассницу Женю на первое время пристраивают в этот самый интернат. Узнав о пропаже ушанки, Женя, мечтающая стать инспектором уголовного розыска, берётся произвести расследование.

Впервые эта повесть была опубликована в 90-х в журнале «Пионер», с тех пор переиздавалась редко, а с иллюстрациями художника Леонида Тишкова выходит отдельным изданием в первый раз и, как и все прочие книги Марины Москвиной, она щедро делится с читателями пылом, человечностью и неистощимой любовью к жизни.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.