— А кроме того, он все время назначает мне свидания. Хочет повести меня на танцы.

— Шутишь?

— У меня просто сердце от этого разрывается. — Кэти опять оглянулась на Эрона и добавила совсем тихо, чтобы ее слышал только Тодд: — А мы-то считаем, что это у нас проблемы.

* * *

Во сколько бы ни приходили к бассейну Тодд и Эрон, Сара с Люси всегда являлись минут на десять позже. Тодд не понимал, как ей это удается, но это повторялось каждый день и, следовательно, не могло быть простым совпадением. Наверное, Саре казалось очень важным не появляться у бассейна первой и не выдавать тем самым своего нетерпения.

Каждый день, поджидая ее в тени большого дуба, Тодд убеждал себя, что именно сегодня чары развеются и он наконец-то опомнится и поймет, что глупо рисковать счастливым браком ради женщины, которую он едва знает и на которую при других обстоятельствах даже не взглянул бы, и — что еще хуже! — заставлять ребенка участвовать в этом обмане. Иногда он даже мысленно репетировал речь, с которой обратится к Саре, — вернее, не речь, а какие-то на живую нитку сшитые обрывки фраз, выдернутых из фильмов или песен: Наверное, мы сошли с ума, Сара, надо остановить это безумие, пока не поздно, возможно, если бы мы не впутали в это детей… мне очень тяжело Сара, давай останемся друзьями…

А потом Тодд видел, как она идет к нему по бетонной дорожке, широко улыбаясь и размахивая соломенной сумкой, и все заготовленные заранее фразы вылетали у него из головы и лопались в воздухе, точно мыльные пузыри. Она пришла! Она уже здесь! Он с радостью наблюдал за тем, как Сара расстилает на траве свое полотенце, расстегивает темно-синий пляжный сарафан на пуговицах (она купила его через пару дней после того, как начался их роман), поправляет красный купальник, и в очередной раз признавался самому себе, что он опять ошибся и заклятие продолжает действовать и сегодня он, как ни странно, хочет ее ничуть не меньше, чем вчера.

Странным это было, потому что Сара совсем не принадлежала к тому типу женщин, который обычно нравился Тодду. Возможно, раньше у него просто не хватило бы воображения для того, чтобы разглядеть что-то привлекательное за ее не особенно красивым лицом и далеко не идеальным телом. Да и с какой стати он стал бы ее разглядывать? Раньше Тодд выбирал только тех девушек, которые нравились всем: высоких блондинок с надменными, капризными лицами или миниатюрных брюнеток с большими карими глазами и очень большой грудью, гибких экзотических азиаток или будущих моделей, вслед которым поворачивались все головы. Такие девушки начиная с десяти лет не испытывают недостатка в поклонниках, и большинство парней даже не решаются к ним приблизиться. Никогда Тодду не приходилось ни идти на компромиссы, ни мириться с несовершенством — то есть делать то, к чему другие привыкают еще со времени первых школьных влюбленностей. И никогда раньше он даже не подозревал о существовании простой истины, в которой теперь заново убеждался каждый день: красота — это не главное, и она вообще не имеет большого значения, а таинственная связь возникает между двумя людьми не на уровне кожи и даже, возможно, не на уровне тела. Тодд даже гордился силой своего желания. Она словно являлась доказательством того, что он повзрослел и его горизонты расширились, как будто он узнал какие-то дальние страны или научился любить экзотические блюда.

Раньше его всегда смущала мысль о том, что пожилые люди тоже занимаются сексом — об их дряхлых, покрытых пигментными пятнами телах, о волосках, вырастающих в неправильных местах, о посторонних запахах и неприятной близости к смерти. Иногда Кэти шутя спрашивала, будет ли он по-прежнему любить ее, когда у нее выпадут зубы и грудь отвиснет до самого пола. Разумеется, он отвечал, что будет. А что еще можно ответить? Но по правде говоря, он просто не мог представить себе Кэти старухой, а себя — стариком, который, хрустя костями, взбирается на нее. Кэти, переставшая быть красивой, уже не будет Кэти. А занимаясь любовью с Сарой, Тодд уже несколько раз, в какой-то странной эйфории, думал о том, что так же радостно будет трахать ее, когда им обоим исполнится восемьдесят и у них не останется зубов, и что никакого значения не будет иметь то, как они оба при этом выглядят. Правда, подобные мысли он старался держать при себе, опасаясь, что Сара не сочтет их за комплимент.

Как ни старался Тодд убедить ее в обратном, она продолжала считать, что недостаточно красива для него, и стесняться своей внешности. Она часто и с восторгом говорила о его квадратном подбородке, широких плечах и прочем и тут же начинала жаловаться на собственные несовершенства: пережженные волосы, упорно не желающий исчезать жир на животе, слишком темные соски. «Мне так нравится твой рот, — говорила Сара. — Я так ненавижу свои уши». Она восхищалась золотистым пушком на его руках и неровно растущим передним зубом, но проклинала маленькую родинку у себя на спине. У тебя такие тонкие пальцы. А у меня — как сосиски.

Ради него Сара старалась выглядеть лучше, и Тодда трогали ее усилия. Вчера новая помада. Сегодня сережки. Она выщипала брови и сделала дорогую стрижку. Купила пляжный сарафан. И босоножки на платформе. В день матча Сара пришла к бассейну со свежим педикюром. Ничего ему не говоря, она просто вытянула ноги и пошевелила в воздухе пухлыми, коротенькими пальцами с пятнышками синего перламутрового лака, которые теперь напоминали ряд перевернутых восклицательных знаков.

Накануне Сара неожиданно испугалась, когда Тодд попытался взять ее большой палец в рот. «Нет!» — вскрикнула она и отдернула ногу. Это слово впервые прозвучало в процессе их довольно смелых и разнообразных сексуальных экспериментов.

— Почему?

— У меня некрасивые ноги. Не надо.

— А мне нравятся.

— А мне — нет.

Ее ступни и правда были не особенно красивыми. Широкие и небольшие, они казались какими-то примитивными. Особенно она стеснялась ногтей, некоторые из которых были испорчены грибком. Даже сейчас, после профессиональной обработки, они выглядели далеко не идеально.

— Совсем не обязательно было это делать, — сказал Тодд.

— Мне хотелось, — возразила она. — Тебе нравится?

Он быстро оглянулся на детей. Эрон демонстрировал Люси свою коллекцию динозавров, разрешая подержать в руках наименее ценные экземпляры. Вытянув ногу, Тодд большим пальцем погладил ступню Сары.

— Очень нравится. Десять маленьких сладких леденцов.

* * *

В этот день, впервые за две недели, у Тодда возникла проблема с эрекцией. Дело было не в Саре. Просто в голове у него все время звучал голос их тренера из колледжа, напоминающий о том, что заниматься сексом перед игрой — непростительная глупость.

«Парни, — обычно говорил тренер Бриден в пятницу после тренировки, — с этого момента и до завтрашнего утра вы должны дать своим перчикам выходной. Те из вас, которым посчастливилось найти понимающих подружек, могут просто объяснить им, что вплоть до игры объявляется сухой закон. А тем, которые связались со стервами, лучше просто не встречаться с ними сегодня. Пусть тоже отдохнут. Уверен, они это заслужили. Завтра на поле мне нужны обозленные и голодные бойцы, а не мямли в бархатных смокингах со слабыми коленками и мечтательными мордами. — Потом тренер хитро улыбался и добавлял: — Чтобы выразить солидарность с вашими муками, я, в свою очередь, клянусь в течение ближайших двадцати четырех часов воздержаться от всех физических контактов с миссис Бриден. Впрочем, те из вас, кто имел несчастье ее видеть, поймут, что с моей стороны это не такая уж большая жертва».

Конечно, советам тренера Бридена не стоило особенно доверять. Этот приземистый коротышка с толстой шеей и предпосылками незаурядного оратора был приверженцем старой школы и всех ее предрассудков («упражнения на растяжку травмоопасны», «пить воду во время матча вредно», «боль полезна»), которые впоследствии были развенчаны более молодыми и образованными тренерами. В глубине души Тодд понимал, что это просто суеверие вроде того, что нельзя проходить под лестницей или купаться в течение часа после обеда, но ведь он старался по возможности не делать ни того, ни другого.

— Что случилось? — Сара, стоящая на четвереньках, оглянулась на него через плечо. — Я сделала что-то не так?

— Нет, дело не в тебе. Просто я сегодня не могу ни на чем сосредоточиться.

Она попыталась помочь: уложила его на спину и попросила закрыть глаза и расслабиться. Потом языком прикоснулась к его груди, медленно двинулась вниз, облизала пупок, опустилась еще ниже. Это подействовало, но только до тех пор, пока Тодд не вспомнил вдруг о том, как ужасно он сыграл тогда в матче в День Благодарения (жалкие пять ярдов за шестнадцать пасов, да еще три из них перехватила защита) после сюрприза, устроенного Амандой Морриси. Он вздрогнул и открыл глаза.

— Да ладно, — сказал Тодд, пытаясь справиться со своим телом. — Наверное, не стоит стараться.

— Но мне нравится.

Он приподнялся, опершись на локоть:

— Может, устроим сегодня перерыв?

Сара подняла голову и рукой вытерла рот:

— Как хочешь.

Она казалась такой расстроенной — раньше Тодд никогда не предлагал «устроить перерыв», — что он решил объяснить ей, в чем дело. С неожиданной робостью он рассказал, что сегодня «Стражи» открывают сезон и что его место в команде пока под вопросом. Некоторые ребята — а они все полицейские, люди, которым приходилось бывать под огнем, — считают его слабаком, который сломается при первом же серьезном натиске, и сегодня он намерен раз и навсегда доказать им, что имеет право на место в команде.

— Я всегда нервничаю перед играми, — добавил он. — В школе меня иногда даже рвало в раздевалке. Наверное, таким способом организм пытался избавиться от стресса.

— Меня тоже рвало в школе, — призналась Сара. — Таким образом мой организм пытался избавиться от лишних калорий.

Тодд не был уверен, что это шутка, поэтому просто вежливо улыбнулся.

— Наверное, это все смешно, — вздохнул он. — Я взрослый человек, и у меня в жизни имеются проблемы поважнее, чем футбол.

— Это совсем не смешно, — возразила Сара. — Во всяком случае, не смешнее, чем мои переживания из-за уродливых пальцев.

— У тебя красивые пальцы.

Она наклонилась и поцеловала его в лоб:

— А у тебя сегодня все получится.

— Не уверен. Я не играл десять лет. А когда-то это было очень важной частью моей жизни. И в школе, и в колледже. Я тогда был членом высшей касты, героем, мистером Квотербэком. А потом все закончилось, и я даже не жалел об этом. А сейчас начинается опять, и я волнуюсь, потому что, оказывается, для меня это имеет большое значение.

Он лежал на спине, закинув руки за голову, и видел только голую грудь и наклоненное к нему, полное сочувствия лицо Сары. Хороший ракурс для того, чтобы смотреть на женщину.

— Знаешь, — задумчиво сказала Сара и, осторожно перебросив ногу, уселась на него верхом и начала медленно двигать бедрами, прижимая свою влажную плоть к его мягкой и податливой, — мне даже жаль, что в школе я все это пропустила. Я была интеллектуалкой, ботаником. Драматический кружок, английский факультатив и все такое. Делала вид, что презираю девочек из группы поддержки, а на самом деле просто им завидовала.

— Почему?

Ее голос стал хриплым, а теплое дыхание щекотало ему ухо:

— Потому что у них был ты.

Этого оказалось достаточно для реанимации эрекции. Сара наклонилась к нему еще ближе и, закинув руку назад, помогла ему войти в себя. Тодд выгнул спину, поднимаясь ей навстречу.

— Зато сейчас я у тебя, — прошептал он.

* * *

Начиная с самой первой тренировки Тодд слышал немало страшных рассказов о сегодняшних соперниках «Стражей». «Аудиторы» считались не только самой сильной, но и самой кровожадной командой лиги. Однако он не особенно над ними задумывался до тех пор, пока не увидел на поле семерых очень больших и неприветливых парней — пятерых белых и двух темнокожих, — любой из которых легко мог бы выйти в финалисты конкурса «Мистер Стероид».

— Мать честная, — прошептал он. — А эти ребята точно бухгалтеры?

Команды сошлись в центре поля и обменялись рукопожатиями. С каждой стороны в матче участвовало всего по семь игроков, поэтому никакой нужды в капитанах не было. Весь ритуал приветствия «Аудиторы» проделали с каменными лицами и в зловещем молчании, словно опытные тяжеловесы, старающиеся запугать соперника еще во время взвешивания. Тодд постарался отнестись к этому как к дурацкому спектаклю, рассчитанному на слабонервных, но тем не менее вдруг ощутил неприятный холодок в желудке и даже подумал, что, похоже, здорово влип. Напрасно он сегодня позволил Саре соблазнить себя. Как там говорил тренер Бриден — «Мямли в бархатных смокингах со слабыми коленками»?

«Стражи» выиграли жребий и выбрали возврат начального удара. Тодд и Девэйн поспешно отодвинулись назад для перехвата подачи. В нужный момент Тодд все-таки почувствовал долгожданный всплеск адреналина — биологический отклик организма на ослепительные огни, яркую разметку, маячащие впереди ворота и сознание того, что через несколько секунд на него будут мчаться полтора центнера мышечной массы с твердым намерением снести с ног. Для него уже не имело значения то, что трибуны совершенно пусты и никому, кроме самих игроков, нет никакого дела до того, что происходит на поле. С позиции на двенадцатиярдовой линии эта игра казалась ничуть не менее важной, чем и любая другая, в которой ему приходилось участвовать.

В Ночной лиге не полагалось ни судей, ни свистков. Кикер «Аудиторов» просто высоко поднял руку и резко опустил ее, что и означало начало матча. В сопровождении своих товарищей он подскочил к мячу и сильным ударом ноги отправил его высоко в небо. Ослепленный светом прожекторов, Тодд на короткое мгновение потерял мяч из виду и сразу же увидел опять — маленькое крутящееся шоколадное яйцо, которое приближалось к ним, стремительно увеличиваясь в размере. Поняв, что мяч летит не на него, а на Девэйна, Тодд испытал мгновенное облегчение и тут же устыдился этого.

Он рванул вперед, выглядывая, кого бы заблокировать, а «Аудиторы» уже неслись по полю им навстречу с громким топотом и диким боевым криком, словно какое-то воинственное древнее племя, жаждущее мести. От этого крика кровь застывала в жилах, и Тодд вдруг почувствовал себя голым и беззащитным, некстати вспомнив, что на нем нет ни шлема, ни доспехов. Впрочем, бояться ему пришлось недолго. Один из пробегающих мимо «Аудиторов» твердым, как камень, предплечьем толкнул его в лицо, и в следующее мгновение перед глазами Тодда уже крутилось звездное небо, голова звенела так, словно из нее вышибли все мозги, а тело, к счастью, перестало что-либо ощущать. Чувствительность вернулась, только когда чья-то очень большая кроссовка опустилась на его левую ладонь и вдавила ее в землю, будто окурок. Оторвав глаза от кроссовки, Тодд поднял их выше и обнаружил могучее бедро, а потом и жизнерадостно ухмыляющееся черное лицо.

— Эй! — слабо позвал он. — Ты не мог бы сойти с моей руки?

— Мог бы. — «Аудитор» улыбнулся еще шире, сверкнув золотым зубом. — А где волшебное слово?

* * *

Эрон уснул, а Кэти неожиданно для самой себя вдруг набрала номер матери. Обычно, если в ее семейной жизни что-нибудь шло неладно, она звонила старшей сестре Клэр или Эмми, с которой дружила еще со времен колледжа. Они умели слушать, вовремя сочувствовали, или давали совет, или просто подбадривали, а еще они обе обожали Тодда и вовремя напоминали Кэти, что ей посчастливилось выйти замуж за красивого, умного и доброго мужчину, который согласился сидеть дома с маленьким ребенком, давая ей возможность снимать документальное кино и делать карьеру. Ну и что, если он не сразу сдал экзамен? У Кеннеди-младшего тоже были с этим проблемы, помнишь?

— Привет, мама.

— Ох, здравствуй, дорогая. — Голос Марджори мешался с воплями телевизора. — Уже поздно. У тебя все в порядке?

— Да, у меня все в порядке.

— А по голосу не скажешь.

— Да нет, все в порядке. Я просто соскучилась.

— Подожди немного. Я ведь только что держала его в руках!

— Кого?

— Да этот чертов пульт! Куда он подевался?

Кэти в случае конфликтов с Тоддом предпочитала обращаться к Клэр или Эмми, а не к матери именно потому, что, в отличие от них, Марджори никогда не пыталась защитить своего зятя и убедить дочь в правильности сделанного ей выбора. Наоборот, сознательно или нет, она делала совершенно обратное: раздувала пустяки до уровня критической проблемы и сеяла вражду, как будто инстинктивно стараясь превратить Кэти в своего товарища по несчастью.

Рик, отец Кэти, бросил жену с тремя детьми после шестнадцати лет брака не ради более молодой и привлекательной женщины, что было бы банально, но по крайней мере понятно, а ради их разведенной, вечно больной соседки Гэйл Робертс, которая говорила прокуренным басом, носила ортопедические ботинки и к тому же была на пять лет старше его жены. Марджори, так и не сумевшая оправиться от этого унижения, с тех пор пребывала в глубоком убеждении, что все мужчины — подлецы, а брак — просто жестокая шутка, жертвой которой неизбежно оказывается невинная и ничего не подозревающая жена.

— Нашла, — сообщила Марджори, и телевизор в трубке замолчал. — Так-то лучше. Как там поживает мой любимый мальчик?

— Отлично. Спит сейчас у меня под боком. Такая лапочка. — Кэти нежно поглядела на раскинувшегося Эрона. На нем не было ничего, кроме памперса, и сквозь натянутую кожу просвечивали тонкие ребрышки. Странно, но, глядя на этого хрупкого мальчика, было легко представить, что через несколько лет он вытянется, станет крупнее и шире, а потом вырастет в такого же красивого, сильного мужчину, как его отец. — А что ты там смотришь?

— «Скорую помощь». Только что началось. Школьный автобус опрокинулся в кювет. — Марджори вздохнула, как будто речь шла о настоящем несчастье. — Такой ужас.

— Я могу перезвонить попозже.

— Не надо. Я эту серию все равно уже видела.

Кэти помолчала, давая матери возможность задать следующий, неизбежный вопрос.

— И где же твой Тодд?

— Он еще не пришел.

— Очень странно, что библиотека работает так поздно.

— Нет, он не в библиотеке, — объяснила Кэти. — Он с приятелями играет в футбол.

— В футбол?

— Да, он вступил в какую-то команду. Играют в контактный футбол без всякого защитного снаряжения.

— Но уже десять часов!

— Ты бы видела его сегодня вечером! Не мог ни есть, ни разговаривать. Так волновался, будто играет за Суперкубок.

— Ты говоришь, контактный?

— Ну да, только без шлемов и доспехов.

— Ему повезет, если он не сломает шею.

— Если сломает, пусть лучше не приходит ко мне жаловаться.

Кэти вдруг удивительно ясно представила себе, как Тодд в инвалидной коляске, широко открыв рот, ждет, пока она вложит в него очередную ложечку детского питания.

— Можно задать тебе вопрос? — попросила Марджори. — Ты считаешь, он кого-то завел?

— Завел? — засмеялась Кэти. — Мама, он просто играет в футбол.

— Милочка, — вздохнула Марджори и терпеливо, словно ребенку, объяснила: — Это ведь просто такая маскировка. Никто не играет в футбол по ночам.

— А эти идиоты играют. Он возвращается весь потный, ободранный и в синяках.

— Ну, тебе виднее. Но ты помнишь, как твой отец вдруг полюбил гольф? Купил себе клюшки и начал каждую субботу на рассвете уходить из дома? Впоследствии выяснилось, что на поле для гольфа он проводил не так уж много времени.

— Нет, мама, у него никого нет, и меня беспокоит совсем не это. Просто последнее время с Тоддом что-то происходит. Он ничего не говорит о будущем и, по-моему, даже о нем не думает. Видишь ли, он как будто застрял в настоящем и не понимает, что жизнь проходит.

— Хочешь, я приеду и погощу у вас? Присмотрю за ним, пока ты на работе, и удостоверюсь, что все в порядке.

Кэти поморщилась и показала телефону выставленный кверху средний палец. Зачем она все это затеяла? Знала ведь, что с матерью бесполезно говорить на любую тему, кроме той, что все мужчины бессердечные чудовища, а особенно ее бывший муж. Который, скорее всего, вовсе не был чудовищем. Они очень дружно живут с Гэйл, и во время обострений эмфиземы и хронического артрита он трогательно заботится о ней. Кэти, заглянувшая как-то к отцу, сама видела, как тот хлопотал с кислородной подушкой, регулировал давление, поправлял пластиковые трубки, идущие в ноздри Гэйл, и нежно держал ее за руку, пока она, сидя на диване, тяжело хватала ртом воздух.

— Знаешь, мама, наверное, я только напрасно тебя расстраиваю. У тебя и своих неприятностей хватает.

— Не говори глупостей, — жизнерадостно возразила Марджори. — Я всегда рада помочь, чем могу.

* * *

Центральный лайнбэкер «Аудиторов» — гора злобных мускулов метра под два ростом с бритой головой и щегольской мефистофелевской бородкой — начал провоцировать Тодда с первых минут матча.

— Красотка! — крикнул он и помахал рукой Тодду, который вместе с другими «Стражами» приближался к линии розыгрыша. — Только взгляни на меня!

Тодд предпочел не обращать на него внимания и быстро оглянулся по сторонам, чтобы убедиться, что его линейные заняли свои места. Это был третий даун, и им оставалось пройти еще восемь ярдов. Лайнбэкер замахал еще энергичнее и даже скрестил обе руки над головой, будто сигнализируя вертолету. Из-под рукавов футболки показались гротескно-выпуклые бицепсы с татуировкой в виде обвивающей их колючей проволоки.

— Ты хорошо выбрила свою киску?

Тодд махнул рукой Девэйну, отодвигая того дальше к боковой линии. Когда на поле всего четырнадцать игроков, простора для маневра оказывается даже чересчур много.

— Ты ведь знаешь, что я люблю гладеньких сучек.

— Зеленые сорок два! Зеленые сорок два! — крикнул Тодд, готовясь откинуть мяч назад. — Хат! Хат!

Он сделал ложное движение, будто собирался вложить мяч в руки Барта Уильямса, а сам отскочил вправо и оглянулся на линейных, ожидая прорыва Девэйна в центр. Краем глаза Тодд успел заметить, как разговорчивый лайнбэкер, легко оттолкнув Ларри, который не мог соперничать с ним ни в весе, ни в скорости, летит прямо на него. Спеша избавиться от мяча, Тодд неудачно подкрутил его и сразу же понял, что пас получился слабым. Впрочем, он уже не видел, где мяч упал на землю: тот был еще в воздухе, когда лайнбэкер обрушился на Тодда всей своей тяжестью и они оба повалились на газон.

— Ты очень хорошенькая, — ухмыльнулся лайнбэкер и, опершись на голову Тодда, легко поднялся на ноги. — Хочешь ребенка от меня?

Тодд еще лежал на земле и пытался сделать вдох, когда к нему подскочил расстроенный и красный от смущения Ларри. Он помог ему подняться, сочувственно сжал плечо и даже отряхнул футболку.

— Это я виноват. Не смог поставить ему блок. Больше такого не случится.

С этого момента исход матча для «Стражей» был предрешен. Соперник оказался несравненно сильнее. Игра команды рушилась, и они ничего не могли с этим поделать. Бывают такие неудачные матчи, похожие на кошмарный сон наяву. Тодд помнил их еще со школы и колледжа: ты вроде бы постоянно что-то делаешь, но никакого результата не видно: твои товарищи толкают соперников, но те не падают: прекрасные пасы проходят насквозь через ватные руки твоего ресивера, а у противников мяч прилипает к ладоням, будто они намазаны клеем. «Стражи» теряли мяч при передачах и роняли его на бегу, игроки линии защиты налетали друг на друга и падали, а «Аудиторы» в это время по-хозяйски уверенно перемещались по полю и методично зарабатывали очки.

В таких играх счет в какой-то момент уже перестает иметь значение, и единственной задачей становится спасение собственного достоинства. А для этого необходимо было рассчитаться с проклятым лайнбэкером, который не отходил от Тодда ни на шаг и шутил все грязнее. Он делал комплименты его «хорошеньким губкам», щипал за ягодицы во время очных схваток и навязчиво предлагал пообщаться под трибунами после матча.

— Я буду любить тебя нежно и медленно, моя сладкая. Не так, как эти жлобы.

Поскольку в каждой команде было всего по семь игроков, замен во время игры не производилось даже в случае травмы и играть каждому приходилось попеременно — то в защите, то в нападении. Когда «Стражи» оборонялись, Тодд занимал позицию фри-сэйфти и имел хорошую возможность доставлять лайнбэкеру, игравшему в этом случае за фул-бэка, множество мелких неприятностей, например, пинать его ногой, когда тот оказывался на земле. Якобы случайный удар костяшками по носу, или ногой пониже спины, или локтем в живот только сильнее распаляли Тодда, и в конце концов он достиг такого состояния, когда, стремясь причинить боль противнику, уже не думаешь о собственной боли. В чем, как известно, и заключается секрет победы в футболе.

И наконец он дождался момента, о котором мечтает каждый фри-сэйфти. Легко раскидав лайнмэнов противника, его враг летел на перехват неудачного паса, высоко вскинув к небу руки и оставив совершенно беззащитными грудь и живот. Тодд бросился наперерез, но мяч его не интересовал. Два крупных тела столкнулись в воздухе, будто атомы в ускорителе. Плечо Тодда врезалась прямо в желудок лайнбэкера, в то место, где кончаются ребра. У-у-упф! Воздух вырвался из того, как из надутого бумажного пакета, который прихлопнули ладонью. Они оба рухнули на землю, но поднялся только Тодд.

Разговорчивый лайнбэкер остался лежать на спине, хватая ртом воздух, как выброшенная на землю рыба. Тодд не стал исполнять победного танца над поверженным врагом или каким-нибудь иным способом демонстрировать свое торжество. Он просто очень низко наклонился над ним и ласково ущипнул за щеку.

Тодд достаточно долго играл в футбол, чтобы понимать, что за мгновения столь сладкой мести неизбежно придется платить. И он заплатил несколько минут спустя, когда разъяренный лайнбэкер налетел на него сзади, схватил в охапку и, приподняв в воздух, с силой швырнул на землю приемом, достойным мирового чемпионата по боям без правил. Не успев подставить руки, Тодд проехался лицом по газону, похожему на гранит, прикрытый наждачной бумагой, оставил на нем часть кожи и очень удивился, когда чуть позже обнаружил, что все зубы остались на месте.

Склонившись над ним, его противник бил себя в грудь и издавал победные тарзановские вопли, а Тодд, скорчившись и тихо поскуливая, лежал на газоне и не решался закрыть глаза, так как ждал следующего удара. Поэтому он хорошо видел, как сзади к лайнбэкеру спокойно подошел Ларри Мун и, неторопливо размахнувшись, отвесил ему правый хук в челюсть, надолго сваливший Короля джунглей с ног. Вслед за чем началась короткая потасовка, после которой игра была остановлена. Победа со счетом двадцать шесть-ноль досталась «Аудиторам».

* * *

Кэти лежала без сна и вглядывалась в темноту. Ее рука касалась плеча Эрона, поднимающегося и опускающегося с каждым тихим вздохом. Она чувствовала себя виноватой, потому что за спиной Тодда нажаловалась на него матери. Матери, которая хоть, разумеется, и не говорила об этом прямо, никогда не любила ее мужа и не признавала его членом семьи. Она с враждебным недоверием относилась и к его располагающей внешности, и к обаянию, считая их, очевидно, серьезными недостатками для женатого мужчины, поскольку по собственному горькому опыту знала, что и с невзрачными коротышками хватает проблем. Когда Тодд провалился на экзамене, Марджори, казалось, испытала какое-то странное удовлетворение, как будто это только подтверждало ее невысокое мнение об умственных способностях зятя. Наверное, Кэти сердилась на мужа даже больше, чем сознавала, если решилась сдать его такому врагу.

И, что еще хуже, при этом она даже не сказала матери правду. В изложении Кэти выходило так, что больше всего она обеспокоена этим неожиданным увлечением футболом и риском серьезной травмы, которая может окончательно расстроить их и без того не особенно складный быт.

На самом деле ее огорчало совсем другое. Кэти не относила себя к числу чересчур осторожных людей, признающих благополучной только ту жизнь, в которой нет риска и исключены все возможности несчастья. Она понимала, что иногда человеку просто необходимо совершить что-нибудь безумное или опасное — промчаться на мотоцикле, или прыгнуть с парашютом, или сыграть в футбол без шлема, — хотя бы для того, чтобы доказать самому себе, что ты на самом деле живешь, а не прячешься в подвале, пережидая бурю. И у нее самой имелся целый список таких неразумных поступков, которые она намеревалась совершить, как только ее младший ребенок закончит колледж, и первым пунктом в нем значилась поездка в какую-нибудь горячую точку, где идут настоящие бои. И разумеется, Кэти не стала бы осуждать за подобную гонку за адреналином никого другого, и уж особенно мужчину, которого она любит.

Нет, ее огорчало совсем не то, что Тодд опять начал играть в футбол, а то, каким откровенно счастливым он себя при этом чувствовал. Как будто наконец-то собрался с силами и прогнал того мрачного незнакомца, который с начала весны жил под его кожей, каждый вечер угрюмо шел в библиотеку и через несколько часов так же угрюмо возвращался домой. С тех пор как Тодд присоединился к «Стражам», он стал больше улыбаться, снова начал расспрашивать Кэти о работе и слушать ее, когда она что-то рассказывала. Он даже двигаться стал по-другому — энергично и легко, словно опять стал тем молодым и беззаботным парнем, в которого она влюбилась в колледже. Наверное, такое преображение должно было бы радовать Кэти, но вместо этого она испытывала стыд, потому что только сейчас начала понимать, под каким давлением муж жил все последнее время и как тяжело ему было скрепя сердце подгонять себя под выдуманный ею образ.

Это я довела его до такого. Это я высосала из него всю жизнь.

Это она уговорила его поступить на юридический факультет, хотя Тодд неоднократно выражал сомнение в том, что пригоден для этой профессии. И это она настояла на том, чтобы он, перед тем как навсегда отказаться от карьеры, уже стоившей ему столько времени и усилий, еще один, последний, раз попытался сдать квалификационный экзамен. В любой момент она одним словом могла бы спасти его от этой пытки несостоятельностью, но так и не произнесла этого слова.

Не произнесла из-за собственной трусости и эгоизма и из-за того, что хотела усидеть на двух стульях сразу: оставаться творческой личностью и вести соответствующий образ жизни, но обойтись без неизбежных при этом жертв и финансовых трудностей. Многие друзья Кэти с режиссерского факультета, как и она, уже достигшие тридцати, до сих пор жили в дешевых, грязных квартирах — с соседями! — где-нибудь в Бруклине или Сомервилле, не заводили ни семьи, ни детей, ездили на древних машинах и обходились без медицинской страховки, но продолжали мечтать о честном, некоммерческом, социально значимом кино, хотя надежда снять его и таяла с каждым проходящим годом.

В отличие от них, Кэти пошла на компромиссы с самого начала. Она устроилась на некоммерческий общеобразовательный канал, больше похожий на террариум, где начала работать ассистентом на побегушках в группе озвучания, потом продвинулась до редактора, потом — до помощника режиссера, потратила кучу времени и сил на невыносимо скучные и бессмысленные проекты (какая-нибудь «История банджо в пяти частях») и наконец заработала право на собственный фильм. Проект «Забытые герои большой войны» не являлся особенно оригинальным образцом документального жанра, и, если говорить честно, поднятая в нем тема не особенно волновала саму Кэти, но она сознательно и отчасти цинично использовала волну ностальгического интереса ко Второй мировой войне, охватившую Америку в конце девяностых, для получения так необходимого ей гранта. Этот фильм должен был стать важным этапом ее карьеры, ступенью к более важным, интересным и многообещающим работам.

Единственным, что помогало Кэти терпеть тоску и мелочные склоки общественного телевидения и справляться с приступами типичного буржуазного страха перед будущим (сможем ли мы когда-нибудь купить свой дом, съездить в отпуск, отправить детей в хороший колледж и т. д. и т. п.?), была надежда на то, что уже скоро Тодд станет успешным адвокатом, начнет хорошо зарабатывать и обеспечит своей семье тот образ жизни, которого, по мнению Кэти, они были достойны. И тогда она сможет работать, только когда захочет, и браться только за те темы, которые ей по-настоящему интересны, и родить еще детей, и иметь достаточно денег на то, чтобы оплачивать няню и хороший детский сад. И на пути ко всему этому стоит всего один дурацкий экзамен!

Этот план был таким хорошим и при этом таким простым и осуществимым, что Кэти ужасно не хотелось отказываться от него даже сейчас, когда стало уже совершенно очевидно, что ее мужу он не причиняет ничего, кроме страданий. Может, его увлечение футболом принесет хоть какую-то пользу. Может, оно поможет Тодду избавиться от апатии и страха, придаст ему энергии и уверенности в себе, и с третьей попытки он все-таки сдаст этот чертов экзамен. И тогда все опять будет хорошо. И потом они станут вспоминать эти два года как трудный, но неизбежный и плодотворный этап, а не как время страха, неуверенности и разлада.

Он сможет это сделать, твердо сказала себе Кэти, глядя на темный пустой потолок. Он сможет, если захочет.

* * *

После игры они всей командой отправились в бар. Несмотря на разгромный счет и на правую щеку, которая болела так, словно он приложился ею к раскаленной сковородке, Тодд находился в состоянии эйфории. И дело было не в том, что он как-то особенно удачно сыграл сегодня — на поле Тодд совершил ничуть не меньше ошибок, чем все остальные, — а в том, что он не позволил себя запугать. Он принимал удары, не жалуясь, и сумел нанести ответный удар, вложив в него всю свою силу. И копы сегодня смотрели на него с каким-то крайним уважением, дружески хлопали по спине и заговаривали с ним как с равным. Большой Тодд! Что будешь пить, приятель? Испытательный срок закончился. Теперь он стал полноправным членом команды.

— Охо-хо! — Тони Корренти стоял у Тодда за спиной и умело массировал его трапециевидную мышцу. — Завтра нашему мальчику будет бо-бо.

— «Адвил», — уверенно посоветовал Девэйн. — «Адвил» и лед. Лед и «Адвил».

— И не забудь про мазь «Бен-Гэй», — подсказал Пит Олафсон.

— А если все это не поможет, — вмешался Барт Уильямс, берясь за бутылку «Джека Дэниэлса», — всегда можно обратиться к главному врачу команды, доктору Дэниэлсу. Друзья называют его просто Джеком.

— За лучшего в мире врача, — Тодд поднял стакан и залпом выпил его содержимое. — Кажется, мне уже лучше.

Постепенно «Стражи» разошлись по домам, и за столом остались только Тодд и Мун. Ларри был не в настроении, Тодд заметил это, когда они только пришли в бар. Последние полтора часа он много пил, но веселее от этого не становился и принимал участие в общей беседе, только если кто-нибудь обращался прямо к нему.

— Спасибо, что врезал тому парню, — сказал Тодд. — Я уж думал, он собирается сплясать у меня на голове.

Ларри посмотрел на него удивленно и даже обиженно и убрал с заплывшего глаза пакет со льдом. В последней драке с «Аудиторами» ему досталось больше, чем остальным.

— Тебе не за что меня благодарить. Ты должен плюнуть мне в лицо.

— О чем ты?

— Я ни разу не смог поставить блок тому парню. Он весь вечер делал со мной что хотел. — Ларри покачал головой, будто маленький мальчик, пойманный за чем-то постыдным. — Я подвел тебя. Я подвел всю команду.

— Чепуха. Ты выложился на полную.

— Я жирный и неповоротливый. И я позволил этому клоуну смешать меня с дерьмом.

— Все уже кончилось, — пожал плечами Тодд. — Забудь.

Ларри опять прижал лед к лицу и несколько неприятных секунд молча сверлил Тодда одним глазом:

— Иди ты со своими утешениями знаешь куда? Тодд посмотрел на запястье, где должны были находиться часы, оставшиеся дома.

— Знаешь, — сказал он, — я, пожалуй, пойду.

* * *

Тодд считал, что в таком состоянии Ларри не стоит садиться за руль, но предпочел промолчать, чтобы не расстраивать приятеля еще больше. В конце концов, ехать им совсем недалеко, а улицы в это время практически пустые.

— Я тебя подвел, — горестно повторял Ларри, безуспешно пытаясь попасть ключом в замок зажигания. — И это не новость. Я всех подвожу.

Он передал Тодду пакет со льдом, и тот машинально приложил его к щеке. Это оказалось очень приятно.

— Семью, команду, ребят на работе, всех. — Ему наконец удалось вставить ключ и завести машину. — Пожалуйста, никогда не рассчитывайте на меня, потому что я вас все равно подведу.

— Ты напрасно так преувеличиваешь, — сочувственно сказал Тодд. — У кого угодно может быть неудачная игра.

Ларри не очень уверенно тронулся с места и долго крутил головой, перед тем как выехать на улицу, как будто дело происходило в час пик.

— Джоанни ушла от меня, — сообщил он Тодду. — Забрала детей и уехала к своей матери.

— Черт! Вот это действительно неприятность.

— Я это заслужил. Я и мой дурацкий язык. — Тодд не собирался интересоваться подробностями, но Ларри не захотел их скрывать. — Я назвал ее грязной шлюхой. Прямо в присутствии детей.

— Зачем же ты так?

— Не знаю. Наверное, был не в настроении.

Без всякой видимой причины Ларри вдруг до упора выжал педаль газа и понесся по Плезант-стрит так, словно пытался кого-то догнать. Его минивэн оказался на удивление приемистым, и уже через две секунды спидометр показывал сто десять километров. К счастью, на следующем перекрестке работал светофор, и Ларри дисциплинированно затормозил, когда загорелся красный. Тодд едва не ударился носом о приборную доску, но все-таки вздохнул с облегчением.

— Поэтому сейчас я в полной жопе, — продолжил Ларри как ни в чем не бывало. — Вот-вот начнутся адвокаты, права опеки, алименты и прочее дерьмо. А потом она выйдет замуж за какого-нибудь придурка, и он будет растить моих детей. Так и надо таким мудакам, как я.

— Может, все еще наладится? Можно обратиться к семейному психологу.

— Мы все уже перепробовали. Больше ничего не осталось.

На светофоре загорелся зеленый, и Ларри тронулся с места. Теперь он ехал медленно и неуверенно, как будто совсем не знал этот район. Тодд очень устал, и от выпитого виски начинала болеть голова. Он старался и никак не мог найти какую-нибудь тему для беседы, которая не касалась бы семейных проблем Муна. На самом деле ему хотелось поговорить о Саре, и об их удивительных отношениях, и о том, как легко и гармонично они вписались в привычный ритм его жизни — утро и вечер принадлежат семье, а весь день — только ей, — но он сдержался, решив, что Ларри сейчас не самая подходящая аудитория для подобных признаний. Вдруг он вспомнил о происшествии, которое и так собирался упомянуть в разговоре с Муном.

— Слышал, что учудил этот извращенец? Пришел искупаться в городском бассейне.

— Что?! — Забыв про дорогу, Ларри всем корпусом развернулся к Тодду. — Кто тебе сказал?

— Я сам видел. Это было как раз в самую жару.

— В городском бассейне? Да там же всегда полно детишек! И мои мальчики туда ходят.

— Это было всего один раз. Сомневаюсь, что он решится это повторить.

Ларри продолжал трясти головой и вполголоса ругаться так, будто случилось что-то очень серьезное и непоправимое. Еще до того, как он выжал газ и круто вывернул руль влево, выполняя классический полицейский разворот, Тодд успел пожалеть о том, что у него не хватило ума промолчать.

* * *

Последнее время Кэти почему-то часто вспоминала тот давний день, когда она впервые смутно почувствовала, что в будущем их с Тоддом пути могут пересечься. Это случилось на предпоследнем курсе колледжа, весной, на лекции по социологии американской семьи.

Конечно, проучившись в небольшом колледже уже два с половиной года, они немного знали друг друга. Встречаясь на территории кампуса, они обменивались вежливыми улыбками и иногда даже парой вымученных фраз, как люди, живущие в одном мире, но по молчаливому согласию решившие не сближаться.

По крайней мере, Кэти приняла такое решение еще на первом курсе. Она слышала восторженные отзывы об этом красавце футболисте в самый первый вечер в общежитии, когда с тремя соседками по комнате они полночи не спали и сравнивали свои впечатления от новых знакомств. Названное кем-то имя Тодда было встречено общим мечтательным вздохом.

— Господи, ты его видела?

— Кака-ая лапочка!

— Правда, он похож на модель Кельвина Кляйна? — спросила у Кэти дружелюбная девушка Эмми. — Ну, на того блондина?

Кэти только пожала плечами. В комнате она оказалась единственной, кто еще не видел великолепного и, похоже, вездесущего Тодда. Эмми задумчиво сощурилась.

— А знаешь, — она смотрела прямо на Кэти, — он должен стать твоим парнем. Вы оба — самые красивые студенты на курсе, и из вас получится отличная пара. Правда ведь? — Она оглянулась на остальных девушек.

Все согласились, и с тех пор ничего не ведающий Тодд был заочно назначен бойфрендом Кэти. «Я видела сегодня твоего Тодда», «твой Тодд ходит в нашу лабораторию» — слышала она то и дело.

Но Кэти хватило всего одного разговора на вечеринке, состоявшейся пару недель спустя, чтобы твердо решить, что Тодд никогда не станет «ее парнем». Он был действительно очень хорош собой, но показался ей тогда не столько личностью, сколько идеальным воплощением типа красавца спортсмена, переставшего пленять ее еще в школе. Она не для того поступила в колледж, чтобы и здесь тратить время на футболистов с квадратными подбородками и словом «успех», печатными буквами написанным на лбу.

Нет, Кэти уже осточертели эти самодовольные атлеты с их вечным хвастовством и подробными отчетами о вчерашнем матче. Она мечтала влюбиться в небритого бунтаря-художника или дерзкого интеллектуала, который помог бы ей по-новому открыть мир и собственную индивидуальность, о чем ее безмозглым школьным кавалерам не дано было даже мечтать.

К концу первого курса Кэти уже примерила на эту роль и джазового гитариста, и художника-абстракциониста, и вечно обкуренного фотографа, и будущего антрополога, автостопом объездившего всю Австралию. Сначала каждый из них казался по-своему интересным, но когда очарование новизны изнашивалось, Кэти всякий раз приходилось с горечью признать, что представителей богемы столь же мало интересует ее внутренний мир, как и бывших приятелей-футболистов. Они упорно не желали тратить время, обсуждая с Кэти историю искусств или культуру аборигенов. Все они хотели только одного — как можно быстрее напоить ее и затащить в постель.

Потом, в начале третьего курса, она познакомилась с Джейсоном, невысоким кудрявым пареньком, родители которого преподавали историю в Висконсинском университете. Джейсон был пламенным марксистом (редкая птица в их кампусе) и яростным борцом за социальную справедливость и к тому же мог говорить на волнующие его темы часами. Всю осень они с Кэти просиживали ночами и, поглощая бесчисленное количество растворимого кофе, спорили о политике. Их мнения почти никогда не совпадали — Джейсон считал, например, что Восточная Германия была совершенно права, построив Берлинскую стену; и что диктатура пролетариата — наиболее прогрессивный и демократичный из всех современных режимов, — но это нисколько не смущало Кэти. Главное, что он был первым интеллектуалом, который отнесся к ней как к равной, с уважением выслушивал ее мнение и совершенно серьезно пытался убедить ее в своей правоте. Он не считал их споры лишь неизбежной прелюдией перед главным событием. Для Джейсона они и были главным событием. Он никогда не флиртовал с Кэти, не пытался поцеловать и пропускал мимо ушей все более прозрачные намеки на то, что она больше не настаивает на столь уважительном отношении к ее сексуальной независимости.

Понятно, что вскоре она по уши влюбилась. Из источника интеллектуальных восторгов их бесконечные и совершенно целомудренные споры о маоизме и Сандинистской революции превратились в ежедневную эротическую пытку. В конце концов Кэти не могла больше терпеть. Однажды в пятницу, предварительно накачав Джейсона водкой, она затащила его в постель. Секс с ним оправдал все самые смелые ее ожидания — он стал физическим и эмоциональным продолжением их диалога, в котором было все: и нежность, и страсть, и шепот, и обмен пылкими взглядами. Когда все кончилось, Кэти строго уперлась пальцем ему в грудь и потребовала объяснить, какого черта он так долго тянул. Джейсон смущенно отвернулся.

— Ну, я не знаю… — пробормотал он. — Наверное, это глупо.

— Что? Мне-то ты можешь сказать.

Он с трудом взглянул ей в глаза:

— Ты слишком высокая для меня.

Кэти расхохоталась. И это все?

— Джей, — мягко напомнила она, — я всего на пять сантиметров выше тебя.

— Скорее на десять.

— Пусть на десять. Мне на это наплевать.

Кэти ждала, что он скажет то же самое, но Джейсон молчал.

— Ты можешь говорить что угодно, — сказал он наконец, — но все-таки это смешно, когда девушка выше.

— Кому смешно?

— Людям. Всем.

— Боже мой, — недоверчиво ахнула Кэти. — ТЫ же социалист и революционер. Ты распространяешь в колледже «Дэйли уоркер». С каких это пор тебя волнует, что подумают люди?

— Мне это просто неприятно, Кэти. Все станут смеяться. И смеяться будут не над тобой.

— Ну и пусть смеются, — прошептала Кэти и наклонилась, чтобы поцеловала его. — Пусть всякие идиоты смеются.

Они еще около месяца пытались встречаться, но ничего хорошего из этого не вышло. Джейсон не желал никуда с ней ходить и скорее бы умер, чем согласился танцевать или просто держаться за руки на людях. В конце концов в первый же день после рождественских каникул он сообщил Кэти, что им надо расстаться.

— Я понимаю, что я идиот, — грустно сказал он, — и что, наверное, буду жалеть об этом до конца своих дней.

— Тогда давай не будем этого делать, — взмолилась Кэти, чувствуя, как к глазам подступают горячие, позорные слезы.

— Прости, — сказал Джейсон. — У нас все равно ничего не получится.

Два месяца спустя, когда Кэти еще не совсем оправилась после этого разрыва, на лекции по социологии американской семьи ее жизнь неожиданно и круто изменилась. Профессор, отдавший в юности дань радикализму, а ныне грузный толстяк с седеющей бородкой, расхаживал перед доской, на которой была написана загадочная фраза: «Гендерные ожидания / конфликт — проблема, у которой нет решения?»

— Я думаю, можно с определенной долей уверенности сказать, — вещал он, — что в настоящий момент наше общество переживает период нестабильного позиционирования. Старая концепция равных и справедливых отношений в семье уже почти никого не устраивает, но новая еще не найдена. Вашему поколению неизбежно придется заново изобретать колесо и придумывать новые модели долгосрочного совместного существования мужчины и женщины в рамках семьи.

Для иллюстрации своей теории профессор провел в аудитории импровизированный социологический опрос. Он попросил поднять руку тех студентов, которые собираются в будущем создать семью и завести детей. Примерно половина аудитории вытянула кверху руки. Профессор терпеливо ждал, поглядывая на них не без иронии, и после некоторого раздумья руки подняли еще несколько человек, и Кэти в их числе.

— Так, приблизительно три четверти. Вот это уже больше похоже на правду.

Потом он спросил, сколько женщин из присутствующих в аудитории намерены работать в полную силу в течение всего репродуктивного периода. Примерно половина из тех, кто собирался заводить детей, подняли руки. И Кэти опять была одной из них.

— Хорошо, — кивнул профессор. — Как видите, довольно значительное количество женщин выбирают традиционно мужскую модель поведения. Следующий вопрос я задаю уже из чистого любопытства. Кто из вас, молодые люди, согласится сидеть дома с ребенком, пока его жена будет ходить на работу? Менять пеленки, готовить обеды, стирать?

Профессор славился своим либерализмом и щедростью при выставлении отметок, поэтому на его лекциях всегда присутствовало много футболистов. Сейчас они весело переглядывались и заговорщицки подмигивали друг другу, а девушки качали головами и закатывали глаза, изображая справедливое возмущение.

— Ну есть добровольцы? — спросил профессор.

В этот момент вся аудитория уже смотрела на Тодда, сидящего с двумя другими футболистами за крайним столом, который на фоне этой троицы казался какой-то кукольной мебелью. Однако, в отличие от своих товарищей по команде, Тодд вытянул длинную руку к самому потолку.

Сначала Кэти подумала, что это шутка и парень просто решил повеселить приятелей. За два с половиной прошедших года ее отношение к Тодду никак не изменилось, а он, в точном соответствии с ее ожиданием, превратился в типичного представителя ненавистного ей типа «краса кампуса», объект томных воздыханий и продуманной охоты всех спортивных болельщиц и девушек из женского клуба, являющихся, по мнению Кэти, низшей и самой презренной кастой женского контингента колледжа.

Послушай, пора бы уже повзрослеть, с досадой подумала она.

Как будто отвечая на это невысказанное пожелание, Тодд посмотрел прямо на нее и улыбнулся. В этой улыбке не было ни самодовольства, ни издевки, которые ожидала увидеть Кэти. В ней было что-то гораздо более сложное и милое — как будто он извинялся за то, что не оправдал ее ожиданий и оказался совсем не тем, за кого она привыкла его принимать.

Я не шучу, казалось, говорила эта улыбка.

Память имеет свойство искажать прошлое и делать некоторые события гораздо более важными и значительными, чем они были на самом деле. Скорее всего, что-то подобное случилось и с тем молчаливым диалогом, которым обменялись Кэти и Тодд на лекции по социологии в то хмурое мартовское утро. На деле он происходил не дольше двух секунд, и после него у Кэти осталось лишь легкое предчувствие какой-то перемены, неожиданной, но приятной. Но когда десять лет спустя она лежала в постели рядом со своим спящим сыном, ей казалось, что все, что случится потом, вся их будущая жизнь была заключена в этом одном, невероятно важном моменте. В руке Тодда, поднятой к потолку, в его взгляде, устремленном на Кэти так, словно он уже тогда предлагал ей себя в мужья.

— Вот он, юные леди, — провозгласил профессор, не скрывая удивления. — Вот тот мужчина, который вам нужен.

* * *

Старуха открыла дверь после третьего звонка. Она, казалось, почти не удивилась, обнаружив в половине третьего ночи на своем крыльце двух мужчин — одного с заплывшим и почерневшим глазом, другого — с пакетиком льда, прижатым к щеке.

— Ну что еще? — сердито спросила женщина, глядя на них настороженно. Наверное, она еще не спала, когда они позвонили.

— Добрый вечер, миссис Макгорви, — с преувеличенной пьяной вежливостью поздоровался Ларри. — Мы только хотели узнать, дома ли Ронни.

— Оставьте его в покое, — отрезала старуха.

— Он нам нужен всего на минуточку, — любезно улыбнулся Ларри, как бы подчеркивая незначительность просьбы. — Просто хотим с ним немного поболтать.

Миссис Макгорви посмотрела на Тодда, будто не замечая Ларри, и он неуверенно пожал плечами, хотя на самом деле ему сейчас больше всего хотелось извиниться и за этот поздний визит, и за яйца, и за листовки, и за сгоревший на ее пороге мешок собачьего дерьма. Он вдруг почувствовал приступ острой жалости к этой старухе, которая стояла в дверном проеме, неровно дыша через нос и беспомощно выставив напоказ все свои вызывающие чувства стыда старческие несовершенства — обвисшую кожу на руках, редеющие, плохо покрашенные волосы, какие-то повязки на распухших лодыжках. Ее вставная челюсть, наверное, осталась в стаканчике у кровати. Тодд с удивлением подумал, что эта женщина, скорее всего, не намного старше его мачехи, которая три раза в неделю играет в теннис, регулярно ходит на массаж и иглоукалывание и оплачивает персонального тренера в спортзале. Только на деньги, заплаченные ее дантисту, пара ребят спокойно могла бы закончить колледж.

— Это мой дом, — твердо сказала старуха, вздернув подбородок. — Я плачу за него, и поэтому мне решать, кого приглашать, а кого — нет.

Ларри сложил ладони рупором и поднес их ко рту.

— Э-эй, Ронни! Спускайся к нам, поганый извращенец! — крикнул он веселым, но не допускающим возражений тоном. — И шевели ластами попроворнее!

Миссис Макгорви попыталась захлопнуть дверь, но Ларри успел подставить ногу и распахнул ее еще шире. Застоявшийся запах сваренных вкрутую яиц и немытых пепельниц — теплое, прогорклое дыхание дома — просочился на крыльцо и смешался с душистой ночной прохладой.

— Я вызываю полицию, — объявила старуха.

Ларри рассмеялся:

— Я слышал, что они очень любят тех, кто насилует детей.

Из женщины, как будто из проколотого шарика, вдруг вышел весь воздух.

— Ронни никому не причинил зла, — жалобно сказала она. — Почему вы не можете оставить его в покое?

— А почему он не оставил в покое девочку-скаута? Почему мы должны обходиться с ним лучше, чем он обошелся с нею? А как насчет маленькой Холли?

Женщина не успела ответить, потому что за ее спиной появился сам Макгорви, растерянно моргающий и сонный, в синих рабочих штанах и куртке от пижамы. В болезненном желтом свете фонарика он показался Тодду типичным неудачником средних лет с жалким зачесом на лысине и раболепно согнутой спиной, как будто он каждую минуту ожидал удара. Он был нисколько не похож на то инопланетное существо в маске и ластах, которое нагнало столько страху на взрослых и детей в бассейне.

— Все в порядке, мама. — Макгорви вышел вперед и осторожно встал между своей матерью и незваными посетителями. — Чем могу вам помочь, джентльмены?

— Привет, — отозвался Ларри. — А разве ты не собираешься показать мне свой член?

Немного помолчав, словно обдумывая это предложение, Ронни отрицательно покачал головой.

— Жаль! — театрально огорчился Ларри. — А мне говорили, что ты очень любишь показывать член всем, кто звонит в твою дверь.

От неловкости Тодд опустил глаза и наткнулся взглядом на старые парусиновые тапочки старухи, на одном из которых была прорезана дырка, наверное, для того, чтобы не давило на больную косточку.

— Возможно, я староват для тебя? — размышлял вслух Ларри. — Возможно, ты показываешь его только маленьким детям? Я прав?

Чтобы поскорее избавиться от непрошеной жалости к Макгорви, Тодд попробовал представить себе, как тот совершает свое преступление, но так и не смог. Он открыл девочке дверь уже со спущенными штанами? Или сначала поговорил с ней и купил у нее пакетик мятных леденцов, а уж потом продемонстрировал свой маленький сюрприз? Говорил ли он что-нибудь при этом? Пытался ли дотронуться до нее? Тодду гораздо легче было представить удивление и ужас на лице девочки. А о маленькой Холли он даже не решался думать.

— Слушай меня, ты, кусок дерьма! — Ларри схватил Макгорви за ворот рубашки и подтянул к себе так близко, что едва не столкнулся с ним носом. — Ты больше не подойдешь к городскому бассейну ближе чем на милю, понял? Или я лично займусь тобой, и после этого тебе нечего будет демонстрировать маленьким девочкам, уяснил?

Тодд мягко прикоснулся к плечу приятеля:

— Достаточно, Ларри. Поехали домой. Я думаю, он все уже осознал.

— Я очень надеюсь, что так и есть. — Ларри смачно отхаркнулся и плюнул в лицо Макгорви, а потом с силой толкнул его к матери. — Ты все запомнил, урод?

Ронни кивнул. Его лицо не выражало никаких эмоций, будто происходящее его нисколько не беспокоило и чужая слюна не текла у него по переносице.

— Ну ладно. — Ларри глубоко вздохнул и, прикоснувшись к воображаемой шляпе, кивнул старухе, которая, зажав рукой запавший рот, изо всех сил старалась не заплакать. — Желаю вам доброй ночи, миссис Макгорви.

Читательский кружок

На собрание читательского кружка (или «Дамского беллетристического клуба Веллингтона», как гласило его полно название) Сара и Джин явились первыми. Июльское сборище проводилось в небольшом домике в Уотерлили-террас — маленьком квартале, состоящем из шести смежных домов с общим газоном и бассейном. К удивлению Сары, весь этот комплекс, расположенный на одной из самых оживленных улиц делового центра города, оказался тихим и очень уютным.

Их с Джин встретила хозяйка — Бриджит, невысокая полная женщина с живыми глазами, одетая в широкий балахон с африканским орнаментом. Ее голова выглядела так, будто ее игрушечными ножницами стриг слепой парикмахер. Она торопливо обняла Джин и, повернувшись к Саре, закрыла глаза и даже мурлыкнула от удовольствия.

— Я так рада вас видеть, — пропела она, прижимая молодую женщину к своей пухлой, как подушка, груди, словно та была блудной дочерью, вернувшейся в лоно семьи. — Нам всем не терпится услышать ваше свежее мнение.

Бриджит провела гостей в просторную красивую комнату, освещенную только лучами заходящего солнца через большие стеклянные двери, выходящие во внутренний дворик. Вокруг низкого столика с вином, сыром, крекерами и фруктами были расставлены стулья, очевидно принесенные их кухни, и все это создавало интимную и располагающую к беседе обстановку.

— Ну, как тебе живется в новом доме? — спросила хозяйку Джин.

— Мне здесь ужасно нравится, — отозвалась Бриджит, пытаясь открыть бутылку белого вина. — И я к нему уже так привыкла, будто прожила здесь всю жизнь.

— Вы недавно сюда переехали? — удивилась Сара. — Дом кажется совсем обжитым.

— В феврале. — Бриджит поморщилась, потому что пробка в итоге раскрошилась, и ей пришлось вытаскивать из горлышка обломки. — После того как осенью скончался мой муж.

— Примите мои соболезнования.

Бриджит философски пожала плечами:

— Я с таким удовольствием переехала сюда из нашего старого, затхлого дома. — Она разлила «шардонне» по бокалам и вручила два из них своим гостям. — В нем просто дышать было нечем.

Стараясь не обращать внимания на кусочки пробки, плавающие в бокале, Сара пригубила вино и подумала о собственной матери, все еще живущей в таком же старом, затхлом доме на Уэстерли-стрит — последнем осколке прошлого на весь квартал. Она так и не познакомилась ни с кем из новых соседей и проводила все дни сидя взаперти, с закрытыми окнами и опущенными жалюзи, словно преступник, скрывающийся от правосудия, постоянно, точно о живых людях, говорила о героях сериалов и удивлялась, почему в ее доме погибают все комнатные цветы.

— Может, я тоже когда-нибудь перееду сюда, — вздохнула Джин. — В смысле, если что-нибудь случится с Тимом.

— У нас здесь, на Уотерлили-террас, одни вдовы, — объяснила Саре Бриджит, улыбнувшись, будто в этом было что-то забавное. — Четверо из нас — бывшие учительницы, Элен была социальным работником, а Дорис — только домохозяйкой, хоть и закончила университет.