Шли недели, растягиваясь в месяцы. Войска пытались уморить матабеле голодом и вынудить к сражению на заранее выбранном участке, но индуны упорно держались пересеченной местности и нашли убежище в холмах Матопо, куда солдаты и артиллерия забираться не осмеливались.
Иногда матабеле захватывали небольшой дозор или одинокого всадника. Однажды даже легендарный охотник на слонов и искатель приключений Фредерик Селус чуть не попался. Он взял на прицел убегающего мятежника, и тут шальная пуля задела его лошадь. Обычно покладистый конь стремглав ускакал прочь, забыв про хозяина. Только тогда Селус сообразил, что далеко оторвался от своего отряда и остался пешим. Матабеле, мгновенно оценив ситуацию, налетели на него, как свора гончих на зайца.
Селус не бегал так с тех пор, как перестал охотиться на слонов. Босые, легко одетые амадода быстро нагоняли — предвкушая добычу, они высвободили копья из ременных петель на щитах и завели боевой напев. Лейтенант Уидли, помощник Селуса, пришпорил коня и, оказавшись рядом с командиром, дал ему ухватиться за стремя, а затем галопом помчался навстречу приближающемуся отряду Селуса.
Бывало и наоборот — удача улыбалась солдатам: они захватывали врасплох дозор матабеле на переправе или в чаще леса и вешали мятежников на ближайшем дереве.
Жестокая война тянулась бесконечно, и ни одна из сторон не могла добиться перевеса. Офицеры, командовавшие военными действиями, в бизнесе не разбирались и не думали об уменьшении расходов, поэтому за первые три месяца войска потратили миллион фунтов стерлингов — по пять тысяч на каждого убитого матабеле. Расходы покрывались за счет мистера Родса и его Британской южноафриканской компании.
В холмах Матопо индуны стояли перед угрозой голодной смерти, а в Булавайо мистер Родс стоял перед столь же неотвратимой угрозой банкротства.
Три всадника осторожно продвигались вперед, прикрывая друг друга. Они ехали посередине дороги, держа заряженные и взведенные ружья наготове.
Первым, в пятидесяти ярдах впереди, ехал Ян Черут, непрерывно поворачивая голову из стороны в сторону и неутомимо вглядываясь в заросли. За ним следовала Луиза Баллантайн, неописуемо довольная возможностью вырваться из лагеря в Булавайо, где пришлось провести безвылазно долгие месяцы. Она сидела в седле по-мужски, с грацией прирожденной наездницы и часто оборачивалась, улыбаясь Зуге: Луиза еще не привыкла к тому, что муж снова рядом, и постоянно смотрела на него, чтобы убедиться, что это не сон.
Зуга, в широкополой шляпе набекрень, уверенно и прямо держался на лошади в пятидесяти ярдах за женой, и от его улыбки у Луизы что-то сладко замирало внутри. Солнце подрумянило лицо Баллантайна, согнав тюремную бледность, а золотисто-серебряная бородка делала его похожим на вождя викингов.
Растянувшись длинной цепочкой, всадники проехали по травянистой равнине, под высокими кронами деревьев мсаса и вверх по склону холма. На вершине первого подъема Ян Черут привстал в стременах и закричал от радости. Не в силах сдержаться, Луиза и Зуга пришпорили коней и догнали готтентота.
— Слава Тебе, Господи! — хрипло прошептала Луиза и взяла мужа за руку.
— Это чудо! — тихо ответил он, стиснув ее пальцы.
Перед ними мирно отсвечивала на солнышке крытая сухой травой крыша Кингс-Линн — ничего прекраснее они в жизни не видели.
— Все цело! — в изумлении покачала головой Луиза.
— Наверное, это единственная уцелевшая ферма во всем Матабелеленде.
— Милый, поедем быстрее! — воскликнула охваченная ликованием Луиза. — Давай вернемся домой!
Возле веранды Зуга удержал жену, не давая ей спешиться. С ружьем на изготовку, Луиза держала поводья коней, пока мужчины проверяли, нет ли внутри засады.
Зуга вышел из дома, неся винтовку за ремень и широко улыбаясь.
— Все чисто!
Ян Черут повел лошадей в конюшню, чтобы накормить их привезенным с собой зерном, а Зуга и Луиза, держась за руки, поднялись по ступенькам на веранду.
Огромные изогнутые бивни старого слона по-прежнему охраняли двери, и, проходя мимо, Зуга ласково погладил ближайший.
— Твои талисманы удачи, — снисходительно усмехнулась Луиза.
— Домашние божества, — поправил он, и они вошли в дом.
Внутри все разгромили — чего и следовало ожидать. По крайней мере книги уцелели: сброшенные с полок, некоторые с разорванными переплетами или погрызенные крысами, они все же оказались на месте.
Зуга нашел свои дневники и смахнул с них пыль шелковым платком: история всей его жизни была тщательно записана в десятках тетрадей с цветными картами и рисунками.
— Вот их потерять было бы жаль, — пробормотал он, аккуратно складывая дневники на столе, и погладил сафьяновый переплет.
Серебряные столовые приборы разбросали по полу и частично помяли, но не тронули: для матабеле такие вещи ценности не имели.
Супруги бродили по разоренному дому, по комнатам, которые Зуга наспех пристроил к основному зданию, и среди мусора им попадались маленькие сокровища: серебряный гребень — подарок Зуги жене на их первое Рождество, бриллиантовые запонки — подарок Луизы мужу надень рождения. Она подала ему находку и приподнялась на цыпочки, подставляя губы для поцелуя.
На полках в кухне осталась нетронутой фаянсовая и стеклянная посуда, хотя дверцы кладовых взломали и все горшки и ножи исчезли.
— Будет не так уж сложно все починить, — заверил жену Зуга. — Нам невероятно повезло!
На заднем дворе Луиза обнаружила четырех красных род-айландов, копающихся в пыли. Позвав Яна Черута из конюшни, она вымолила у него несколько пригоршней зерна, припасенного для лошадей. На призывное пощелкивание курицы живо примчались, хлопая крыльями, и набросились на угощение.
Через разбитые окна хозяйской спальни птицы свободно залетали внутрь и вили гнезда на потолочных балках. Покрывало на постели было заляпано птичьим пометом, но простыня и матрас оставались сухими и чистыми.
Зуга обхватил жену за талию и прижал к себе — в его глазах появилось хорошо знакомое Луизе выражение.
— Майор Баллантайн, у вас ни стыда, ни совести! — хрипло выдохнула она. — На окнах даже штор нет!
— Ничего, зато ставни остались!
Пока Луиза расправляла постель, он закрыл окна и, вернувшись к жене, помог ей расстегнуть блузку.
Через час они вышли на веранду. Ян Черут уже смахнул пыль со стола и стульев и распаковал корзину с обедом, привезенным из Булавайо.
Они пили красное вино, ели холодный слоеный пирог с мясом, а Ян Черут прислуживал, развлекая их историями о подвигах отряда Баллантайна.
— Мы были самые лучшие! — скромно заявил он. — Разведчики Баллантайна! Матабеле быстро поняли, с кем имеют дело!
— Пожалуйста, давайте не будем говорить о войне, — взмолилась Луиза.
И все же Зуга поинтересовался с добродушной насмешкой:
— Так что стряслось с героями? Война-то продолжается. Нам нужны такие парни.
— Мастер Ральф сильно изменился, — помрачнел Ян Черут. — Вот так — раз! — и стал сам не свой. — Готтентот щелкнул пальцами. — С тех пор как мы поймали Базо в Козлином ущелье, мастер Ральф потерял всякий интерес к войне. Больше никогда не выезжал с отрядом, а через неделю и вовсе вернулся достраивать железную дорогу. Говорят, Ральф хочет к Рождеству довести дорогу до Булавайо.
— Довольно! — заявила Луиза. Это наш первый день в Кингс-Линн, мы не были здесь почти целый год. Не желаю больше слышать ни слова о войне! Ян Черут, налей нам вина, и себе тоже плесни. — Она повернулась к мужу: — Милый, давай уедем из Булавайо и вернемся сюда?
Зуга с сожалением покачал головой:
— Извини, любовь моя. Я не могу рисковать твоей жизнью. Матабеле все еще не угомонились, а место здесь уединенное…
С заднего двора вдруг донеслось испуганное кудахтанье куриц. Зуга мгновенно вскочил на ноги и потянулся за ружьем, прислоненным к стене.
— Ян Черут, обойди конюшню сзади. Я зайду с другой стороны, — прошептал он и повернулся к Луизе: — Подожди здесь, но будь готова бежать к лошадям, если услышишь выстрел.
Мужчины бесшумно выскользнули с веранды.
Зуга добрался до угла дома под окном хозяйской спальни. Курицы снова всполошились, закудахтали и забили крыльями. Повернув за угол, майор Баллантайн торопливо пробежал вдоль побеленной ограды заднего двора и возле калитки прижался к ограде спиной. Сквозь кудахтанье и хлопанье крыльев обезумевших от страха птиц Зуга отчетливо услышал голос, говоривший на исиндебеле:
Зуга не стал стрелять, заметив отвисшие голые груди, которые раскачивались при каждом шаге бегущей. Он ударил женщину прикладом ружья между лопаток, сбив ее на землю, и вылетел в задний двор.
Ян Черут держал в одной руке ружье, в другой — извивающегося тощего мальчонку.
— Оторвать ему башку? — поинтересовался Ян Черут.
— Ты ведь больше не у Ральфа в отряде служишь, — напомнил ему Зуга. — Держи его крепко, но без рукоприкладства.
Он вернулся к собственной пленнице, пожилой женщине-матабеле, истощенной голодом. Судя по обвисшей складками коже, когда-то негритянка была очень полной, и болтающиеся пустыми мешочками груди наверняка были размером с арбуз и чуть не лопались от жира. Зуга ухватил костлявую руку женщины и вытащил негритянку во двор.
Ян Черут крепко держал мальчишку, и Зуга внимательно рассмотрел пленника: кожа да кости, ребра торчат, каждый позвонок проступает наружу, голова кажется непропорционально большой для такого тощего тела, да и на лице одни глаза остались.
— Сорванец-то с голоду помирает, — заметил Зуга.
— Неплохой способ от всех них избавиться, — кивнул Ян Черут.
В калитку вошла Луиза, все еще с ружьем в руках. Увидев негритянку, она переменилась в лице.
— Джуба! Это ты?
— Ох, Балела! — жалобно прошептала женщина. — Я уж думала, что больше никогда в жизни тебя не увижу!
— Ничего себе! — мрачно пробормотал Зуга. — Хорошенькая дичь попалась в наши силки, Ян Черут: старшая жена великого вождя Ганданга, а этот щенок — наверняка его внук! Я их и не узнал сначала — они же того и гляди помрут.
Тунгата Зебиве сидел на костлявых коленях бабушки и, забыв обо всем на свете, жадно ел, словно голодный зверек. Он съел остатки пирога из корзинки, потом оставленные Зугой корочки. Луиза перерыла седельные сумки и нашла помятую жестянку солонины — он и это съел, обеими руками запихивая в рот жирное мясо.
— Правильно! Откорми щенка, чтобы потом нам его пристрелить пришлось, — кисло пробормотал Ян Черут и с недовольным видом пошел седлать лошадей для возвращения в Булавайо.
— Джуба, Маленькая Голубка, неужели все дети такие истощенные? — спросила Луиза.
— Еда кончилась, — кивнула Джуба. — Все дети изголодались, а некоторые малыши уже умерли.
— Джуба, не пора ли нам, женщинам, положить конец безумию наших мужчин — прежде чем все дети умрут?
— Пора, Балела, — согласилась Джуба. — Давно пора.
— Кто эта женщина? — спросил мистер Родс пронзительно-высоким голосом, выдававшим его возбуждение, и уставился на Зугу выкаченными глазами, которые в последнее время словно выпирали наружу из глазниц.
— Старшая жена Ганданга.
— Того самого вождя, который командовал импи, уничтожившими дозор Вильсона на Шангани?
— Да, и к тому же он единокровный брат Лобенгулы и один из трех старших вождей — вместе с Бабиааном и Сомабулой.
— Ну что ж, я думаю, что от разговора с ними хуже не будет, — пожал плечами мистер Родс. — Если война затянется, то уничтожит нас всех. Пусть женщина передаст индунам, что они должны сложить оружие и прийти в Булавайо.
— Простите, мистер Родс, но они не станут этого делать, — покачал головой Зуга. — Индуны провели совет, каждый высказал свое мнение, и они решили, что есть лишь один способ.
— Какой именно?
— Они хотят, чтобы вы пришли к ним.
— Именно я? — тихо спросил мистер Родс.
— «Мы будем говорить только с Лодзи, и он должен прийти к нам без оружия. Пусть он придет в Матопо без солдат. Он может взять с собой еще трех человек, но все они должны быть безоружны — в противном случае мы их убьем», — слово в слово повторил Зуга принесенное Джубой сообщение.
Мистер Родс закрыл лицо ладонью. Он тяжело дышал. Зуга склонился поближе, вслушиваясь в слабый голос.
— Отдать себя в их руки, — пробормотал мистер Родс. — Один, без оружия и целиком в их власти…
Он встал, с трудом подошел к выходу из палатки и, сцепив пальцы за спиной, покачался на пятках. День выдался жаркий, в воздухе висела пыль. Где-то вдали рожок запел команду к выступлению, и раздался топот копыт — конный отряд покидал лагерь.
Мистер Родс повернулся к Зуге:
— Этим индунам можно доверять?
— А что еще остается делать, мистер Родс?
Лошадей оставили в условленном месте, водном из бесчисленных ущелий, рассекавших гранитные склоны холмов, которые вздымались к небу, словно гряда окаменевших волн, взбитых свежим атлантическим бризом.
Дальше пошли пешком: Зуга Баллантайн вел маленький отряд по извилистой узкой тропке в густых зарослях. Он шел медленно, постоянно оглядываясь на грузного человека, идущего неуклюжей шаркающей походкой.
Тропа начала подниматься в гору. Зуга остановился, давая спутнику время отдышаться. Лицо мистера Родса пошло синими пятнами, он весь взмок от пота. Тем не менее всего через несколько минут он нетерпеливо махнул Зуге, готовый продолжить путь.
Индуны позволили взять трех сопровождающих, и, помимо Зуги, с мистером Родсом шли еще двое: журналист (мистер Родс слишком любил быть в центре внимания и не мог упустить такую возможность это внимание привлечь) и доктор (в столь изнурительном путешествии смертью грозили не только ассегаи матабеле).
Раскаленный воздух над холмами Матопо дрожал, будто над кухонной плитой. Удушливая тишина казалась почти осязаемой, и резкие крики птиц, раздававшиеся каждые несколько минут, лишь подчеркивали гнетущее безмолвие.
Заросли близко подходили к тропе с обеих сторон. Один раз Зуга увидел, как колыхнулась веточка, хотя ветра не было. Он шагал ровным шагом, точно почетный караул на похоронах генерала. У вершины холма тропинка резко свернула к вертикальной расщелине, и Зуга остановился.
Поравнявшись с ним, мистер Родс привалился плечом к горячему граниту, вытирая лицо и шею белым платком. Он долго не мог отдышаться, потом наконец прохрипел:
— Баллантайн, как вы думаете, они придут?
Из самой чащи зарослей ниже по ущелью донесся крик дрозда. Зуга склонил голову, прислушиваясь: очень похожая имитация.
— Они уже пришли, мистер Родс, — холмы кишат воинами. — Он вгляделся в бледно-голубые глаза, но страха в них не заметил и пробормотал: — А вы храбрый человек, мистер Родс.
— Я не храбрый, Баллантайн. Я практичный. — На распухшем лице появилась кривая улыбка. — На мой взгляд, лучше договориться, чем воевать.
— Надеюсь, матабеле с вами согласятся, — улыбнулся в ответ Зуга.
Из темноты узкой расщелины они вновь вышли на солнечный свет: внизу располагалось чашеобразное углубление, окаймленное гранитными стенами, с которых прекрасно просматривалось дно впадины.
Боевой опыт позволил Зуге мгновенно оценить ситуацию.
— Это ловушка! — сказал он. — Естественная западня, попав в которую мы станем легкой добычей — и бежать будет некуда.
— Давайте спускаться, — пробормотал мистер Родс.
Посреди углубления возвышался муравейник — невысокая площадка из затвердевшей желтой глины, — и маленькая группа белых инстинктивно направилась к нему.
— Нам ничего не остается, кроме как устроиться поудобнее, — пропыхтел мистер Родс, усаживаясь на возвышение.
Журналист и врач сели по бокам, и лишь Зуга остался стоять.
Он сохранял на лице бесстрастное выражение, хотя всей кожей ощущал опасность. Белые оказались в самом сердце холмов Матопо — здесь матабеле чувствуют себя как дома, и неизвестно, на что они могут решиться. Только сумасшедшие согласились бы прийти сюда без оружия, отдав себя на милость одного из самых диких и кровожадных племен жестокого первобытного континента. Заложив руки за спину, Зуга медленно поворачивался кругом, осматривая каменную стену, окружавшую их со всех сторон. Долго ждать не пришлось.
— Ну что же, господа, вот и противник! — тихо сказал он.
По неслышному сигналу спрятанные импи бесшумно поднялись, образовав живое ограждение на вершине каменной стены. Ряды воинов стояли плечом к плечу, целиком окружив впадину. Невозможно было сосчитать, сколько тысяч амадода собралось здесь, и тем не менее царила полная тишина, точно уши были залиты воском.
— Не двигайтесь, господа, — предупредил Зуга.
Его спутники замерли. Над ними застыли непроницаемые молчаливые матабеле. В удушливой жаре ни единый звук не нарушал тишину, ни один порыв ветра не шевелил перья на головных уборах.
Наконец амадода расступились, пропуская вперед группу людей — великих индун Кумало, чистокровных занзи из королевского рода, — но как же поредели их ряды!
Все они постарели, их головы и бороды посеребрил иней седины. Они исхудали, точно бродячие псы, и мускулистые тела воинов стали жилистыми и тощими, ребра выпирали наружу. Некоторые вожди были перевязаны грязными, пропитанными кровью тряпицами, кожу других покрывали язвы, вызванные недоеданием и тяжелыми условиями жизни.
Впереди шел Ганданг, за ним, плечом к плечу, — его единокровные братья Бабиаан и Сомабула, за которыми следовали остальные: у каждого на голове — обруч индуны, в руках — ассегай и щит, покрытый бычьей шкурой, который и дал название племени матабеле, Люди длинных щитов.
Не доходя десяти шагов до Зуги, Ганданг остановился и опустил щит на землю. Мужчины смотрели в глаза друг другу, вспоминая тот день, больше тридцати лет назад, когда встретились впервые.
— Я вижу тебя, Ганданг, сын Мзиликази, — сказал наконец Зуга.
— Я вижу тебя, Бакела, Тот, кто бьет кулаком.
За спиной Зуги мистер Родс невозмутимо приказал:
— Спросите у него, мир или война.
Не сводя взгляда с высокого истощенного вождя, Зуга спросил:
— По-прежнему ли застилает ваши глаза жажда крови?
Ганданг ответил низким ворчанием, которое донеслось до всех индун и всколыхнуло ряды воинов на вершине.
— Передай Лодзи, что мы больше не жаждем крови. — Вождь наклонился и положил ассегай и щит на землю.
Двое матабеле в набедренных повязках толкали небольшую вагонетку по узкоколейному пути. В конце узкоколейки фиксатор выбили, вагонетка перевернулась и высыпала пять тонн голубоватых кристаллов кварца в горловину воронки. Камни покатились в сортирующий ящик, скапливаясь на стальной решетке. Десяток матабеле кувалдами разбивали руду, и она проваливалась дальше, в толчейный ящик, где тяжелые чугунные песты, приводимые в движение паровым двигателем, мерно опускались и поднимались, дробя камни в пыль. Грохот стоял оглушительный. Постоянный поток воды, закачиваемой насосом из речки в долине, вымывал руду из толчейного ящика и нес по шлюзу на столы, расставленные под низким навесом.
Гарри Меллоу склонился над первым столом, наблюдая за течением густой жидкости по толстой медной пластине, которая покрывала наклонную столешницу: бесполезная грязь стекала вниз, руда прилипала к покрытию. Эксцентриковые кулачки потряхивали стол, распределяя воду по всей поверхности, чтобы каждая крупица руды соприкоснулась с медной пластиной, покрытой слоем ртути. Одно из уникальных свойств ртути состоит в том, что она поглощает частички золота, как промокашка впитывает чернила.
Закрыв винтовой клапан, Гарри направил поток грязи на второй стол, потом выключил эксцентриковые кулачки и, подняв взгляд на Ральфа Баллантайна и Вики, напряженно наблюдающих за ним, показал большой палец: грохот толчейного става заглушал слова. Нагнувшись над столом, Гарри лопаточкой соскреб покрытие, собрав амальгамированную ртуть в темный шар, размером в два раза больше бейсбольного и весом футов в сорок, — поднимать его пришлось обеими руками. Шар Гарри отнес в округлую хижину, служившую на шахте Харкнесса лабораторией. Вслед за ним в крохотное помещение втиснулись Ральф и Вики.
Все трое завороженно смотрели, как шар из амальгамы закипел и пошел пузырями в реторте, поставленной на горелку.
— Ртуть возгоняется и снова конденсируется, — пояснил Гарри, — а в результате мы получаем вот это!
Слой кипящей серебристой жидкости быстро уменьшался и стал изменять цвет: появился красновато-желтый проблеск — тот самый, который зачаровывал людей на протяжении более шести тысяч лет.
— Вы только посмотрите! — Вики радостно захлопала в ладоши. Ее рыжеватые локоны подрагивали, а глаза сверкали, будто в них отразился блеск драгоценной жидкости.
Ртуть выкипела, и осталась лишь расплавленная лужица чистого золота.
— Золото! — воскликнул Ральф Баллантайн. — Первое золото шахты Харкнесса!
Он откинул голову и расхохотался. Вики и Гарри вздрогнули и озадаченно уставились на него: Ральф не смеялся с тех пор, как уехал из Булавайо. Смеющийся Ральф подхватил Вики одной рукой, а Гарри другой и, закружив их хороводом, вывел наружу. Они кружились втроем, держась за руки, Ральф вопил, а Гарри издавал индейский боевой клич.
Матабеле оторвались от работы и сначала удивленно смотрели, затем тоже засмеялись.
Вики первой вырвалась из круга, задыхаясь и придерживая руками заметно округлившийся живот.
— Вы с ума посходили! — засмеялась она, пытаясь отдышаться. — Вы оба просто ненормальные! И за это я вас и люблю.
Смесь была наполовину из речной глины, принесенной с берега Ками, а наполовину — из обломков термитников, глина в которых отличалась большей вязкостью благодаря добавке слюны насекомых, вытащивших комочки из подземных глубин на поверхность. Обе глины сваливали в яму возле колодца — того самого, который первый муж Робин, Клинтон Кодрингтон, построил с помощью Джордана Баллантайна много лет назад, задолго до того, как колонна первопоселенцев Британской южноафриканской компании въехала в Матабелеленд.
Двое новообращенных крутили ворот, поднимая ведро из колодца, потом выливали воду в яму, куда двое других лопатами сбрасывали глину. С десяток голых чернокожих детишек под предводительством Роберта Сент-Джона месили глину, превратив тяжелый труд в игру. Робин Сент-Джон помогала набивать глину в деревянные формы размером восемнадцать дюймов на девять. Мальчишки и девчонки, выстроившись цепью, переносили заполненные формы на устланную травой площадку для просушки, где аккуратно выкладывали сырые кирпичи, а потом торопливо возвращали пустые формы обратно.
Тысячи желтых кирпичей лежали длинными рядами под солнцем, однако этого было мало — по расчетам Робин, на одну только церковь понадобится не менее двадцати тысяч. Кроме того, придется нарубить деревьев и подготовить древесину, а через месяц настанет время резать траву для кровли.
Робин выпрямилась и приложила измазанную глиной руку к натруженной пояснице. Прядка седых волос выбилась из-под платка, щека и шея были заляпаны грязью, но ручейки пота смывали ее, пачкая высокий воротник блузки.
Робин смотрела на руины миссии: почерневшие от пожара балки провалились, и сильные ливни превратили стены из необожженного кирпича в бесформенную груду. Придется заново класть стены и возводить над ними крышу, и тем не менее Робин Сент-Джон с огромным удовольствием предвкушала эту тяжелую, утомительную работу, чувствуя себя молодой и полной сил — совсем как тридцать с лишним лет назад, когда впервые ступила на безжалостную землю Африки в качестве врача-миссионера.
— Да будет воля твоя, Господи, — сказала она вслух.
Работавшая рядом девушка-матабеле радостно воскликнула:
— Аминь, Номуса!
Робин улыбнулась ей и склонилась было над формами, но вдруг вздрогнула и, прикрыв глаза ладонью, всмотрелась, потом подобрала юбки и с девичьей легкостью помчалась по тропе.
— Джуба! — закричала она. — Куда ты пропала? Я заждалась твоего возвращения домой!
Джуба поставила на землю увесистый груз, который несла на голове, и, тяжело ступая, поспешила навстречу.
— Номуса! — Со слезами на глазах она прижала подругу к груди. Огромные блестящие капли стекали по щекам, смешиваясь с потом и грязью на лице Робин.
— Да перестань же, глупышка! — ласково пожурила та. — Не то я сама разревусь. Ты только посмотри на себя — кожа да кости! Придется тебя откормить… А это кто с тобой?
Чернокожий мальчик в грязной набедренной повязке застенчиво вышел вперед.
— Это мой внук, Тунгата Зебиве.
— Надо же, как он вырос! Я его и не узнала.
— Номуса, я привела мальчика к тебе, чтобы ты научила его читать и писать.
— Ну, прежде всего следует дать ему приличное имя вместо этого жуткого и варварского. Будем звать твоего внука Гидеон.
— Пусть будет Гидеон, — согласилась Джуба. — Гидеон Кумало. А грамоте ты его научишь?
— Дойдет и до этого, но сейчас у нас слишком много других дел, — решительно заявила Робин. — Пускай Гидеон месит глину вместе с остальными ребятишками, а ты поможешь мне набивать формы. Джуба, нам придется начать сначала и построить все заново.
Я восхищаюсь величием и уединенностью Матопо и хотел бы быть похоронен там, на вершине холма, где я часто бывал и который назвал «Место, откуда виден весь мир». Я хочу, чтобы в скале вырубили могилу и закрыли сверху медной пластиной с надписью «Здесь покоится Сесил Джон Родс».
Согласно завещанию, когда больное сердце перестало биться, мистер Родс вновь отправился в Булавайо по железной дороге, проложенной Ральфом Баллантайном. Вагон-катафалк, в котором стоял гроб, покрывали фиолетовые и черные драпировки. В каждом городе поезд останавливался, и те, кого Родс называл «мои родезийцы», приносили горы венков. В Булавайо гроб поставили на лафет, запряженный черными быками, которые неторопливо затащили его на округлую вершину в холмах Матопо, выбранную Родсом.
Над открытым склепом возвышался подъемник, вокруг собрались люди: элегантные джентльмены, офицеры Й военной форме, дамы с черными лентами на шляпах. За ними простиралось море полуобнаженных черных тел: двадцать тысяч матабеле пришли на погребение во главе с индунами, когда-то встретившими Родса возле этого самого холма для мирных переговоров, — Ганданг, Бабиаан и Сомабула стали глубокими стариками.
Возле могилы стояли люди, сменившие вождей у власти: управляющие компанией Милтон и Лоули, а также члены первого Совета Родезии. Среди них был и Ральф Баллантайн с юной женой.
С выражением печали на лице Ральф наблюдал, как гроб на цепях опустили в склеп. Епископ зачитал вслух написанное Редьярдом Киплингом стихотворение:
Он кинул свой прощальный взор
На цепь минувших лет,
Через гранит, через простор,
Что солнцем перегрет.
Отвагою души горя,
Герой рассеял тьму,
Тропу на север проторя
Народу своему[10].
Тяжелую медную пластину уложили на место. Ганданг сделал шаг вперед и поднял руку.
— Отец умер! — прокричал он.
В ответ раздался дружный хор голосов, слившихся воедино, точно громовой удар тропической бури:
— Байете! Байете!
Матабеле впервые приветствовали белого человека как короля.
Медленно, словно нехотя, толпа стала расходиться. Матабеле, будто дым, растворились в ущельях своих священных холмов, а белые пошли по тропе, ведущей к подножию холма. Ральф помог Элизабет спуститься по неровному склону.
— Покойник был мошенником, а ты по нему слезы льешь! — поддразнил он жену.
— Я так растрогалась, — ответила она, вытирая глаза. — Когда Ганданг это сделал…
— Да уж. Родс всех умудрился вокруг пальца обвести, включая тех, кого сделал рабами. Черт побери, хорошо, что его похоронили в скале, закрыв склеп крышкой, — не то он бы в последний момент обманул самого дьявола и выскочил из могилы!
Ральф вывел жену из потока людей, спускавшихся по тропе.
— Я велел Исази поставить коляску за холмом, чтобы нас в толкучке не задавили.
Лишайники раскрасили гранит под ногами в ярко-оранжевый цвет. Ящерки разбегались, прятались в трещинах и сердито смотрели оттуда на непрошеных гостей, раздувая горло и выставив шипы на уродливых синих головах.
Ральф помедлил на нижнем склоне, где изломанная ветрами брахистегия чудом держалась в одной из трещин, и посмотрел на вершину.
— Он наконец-то умер, но его компания по-прежнему правит нами. У меня еще много работы — на всю оставшуюся жизнь хватит.
Несмотря на жару, Ральфа бросило в дрожь.
— Что с тобой, милый? — тут же обернулась к нему обеспокоенная Элизабет.
— Ничего, — ответил он. — Собственное привидение увидел… Давай-ка поторопимся, пока Джон-Джон окончательно не свел с ума бедного Исази!
Ральф взял жену под руку и повел туда, где Исази поставил в тени коляску. С расстояния в сотню шагов ясно слышались бесконечные вопросы Джонатана, каждый из которых завершался фразой «Утини, Исази? — Верно, Исази?».
В ответ раздавалось терпел и вое «Э-э, Баву. — Да-да, Маленький Овод».
Часть II
Год 1977-й
Лендровер» свернул с асфальтированной дороги на грунтовую, и серая пыль тут же заклубилась из-под колес. Машина была далеко не новая: окрашенные в песочный цвет борта исцарапаны колючками и кустами до голого металла, резина шин изрезана острыми камнями. Дверцы и крыша сняты, разбитое ветровое стекло лежало на капоте, и ветер дул в лицо сидящим на передних сиденьях мужчинам. Над спинками сидений высилась стойка для ружей с выстланными губчатой резиной подставками, на которых выстроился внушительный арсенал: две полуавтоматические винтовки «ФН» с камуфляжной окраской; девятимиллиметровый автомат «узи» с магазином повышенной вместимости, готовый к немедленному использованию; и зачехленный «зауэр», заряженный патронами «магнум» 458-го калибра и способный одной пулей уложить слона. Рюкзаки с запасными патронами и фляга с водой в мокром парусиновом чехле свисали с верхней перекладины стойки, покачиваясь от каждого рывка «лендровера».
Крейг Меллоу не снимал ноги с педали газа, вжимая ее в пол, и стрелка спидометра зашкаливала. Хотя кузов машины дребезжал и грозил вот-вот рассыпаться, двигатель работал как часы: Крейг всегда сам его отлаживал и ремонтировал.
На засаду нужно нарываться одним-единственным способом — на полной скорости, чтобы проскочить ее как можно скорее. Учитывая, что обычно засада тянется по крайней мере на полкилометра, даже на скорости в сто пятьдесят километров обстрел будет продолжаться двенадцать секунд. За это время хороший стрелок с «Калашниковым» в руках может опустошить три магазина по тридцать патронов каждый.
Да, ехать надо быстро, правда, мина — это вам не «Калашников»: такая милашка, набитая десятью килограммами пластика, может одним пинком подкинуть вас вместе с машиной футов на пятьдесят в воздух, да так, что хребет сквозь макушку выскочит.
Поэтому Крейг, развалившись на жестком кожаном сиденье, зорко вглядывался в дорогу. Солнце почти достигло зенита, и с утра по дороге уже проезжали машины, так что он старался держаться отпечатков шин в пыли, одновременно высматривая оказавшийся не на месте пучок травы, пачку сигарет или сухую коровью лепешку — все, что могло прикрыть следы ямы на дороге. Вообще-то в такой близости к Булавайо пьяный водитель представлял куда более серьезную угрозу, чем террористы, и все-таки лучше не расслабляться.
Искоса глянув на пассажира, Крейг махнул рукой, показывая за спину. Его спутник повернулся и достал из сумки-холодильника две запотевшие банки пива «Лайон».
Крейгу Меллоу исполнилось двадцать девять, но растрепанная шевелюра, невинный взгляд светло-коричневых глаз и застенчивый изгиб мягких губ придавали ему вид маленького мальчика, который все время ждет незаслуженного упрека. На рукавах рубашки цвета хаки он все еще носил нашивки лесничего министерства охраны природы.
Рядом с ним сидел Самсон Кумало, высокий парень-матабеле с интеллигентным лицом и гладко выбритым квадратным подбородком, тоже одетый в форму лесника. Он открыл обе банки пива, увернувшись от брызг, и передал одну Крейгу. Тот благодарно махнул банкой и приложился к ней, потом облизал пену с верхней губы.
«Лендровер» ехал по извилистой дороге сквозь холмы Ками. Не доезжая до перевала, Крейг бросил пустую жестянку в пакет для мусора, привязанный к приборной доске, и снизил скорость, выглядывая поворот.
В высокой желтой траве прятался маленький выцветший указатель: «Англиканская миссия в Ками. Поселок для сотрудников. Тупик».
Крейг не ездил по этой дороге почти целый год и чуть не пропустил поворот.
— Сюда! — крикнул Сэм, и Крейг резко повернул руль.
Узкая грунтовая дорога, попетляв по лесу, неожиданно вывела к обсаженной тюльпанными деревьями аллее, за которой виднелся поселок. Стволы деревьев были толще человеческого туловища, темно-зеленые ветви смыкались высоко над головой. На обочине в начале аллеи, почти скрытая деревьями и высокой травой, тянулась низкая побеленная ограда с проржавевшей железной калиткой. Подъехав к ней, Крейг заглушил мотор.
— Зачем мы остановились? — поинтересовался Самсон.
По негласной договоренности друзья говорили по-английски только наедине друг с другом, а в присутствии посторонних — на исиндебеле; наедине Сэм звал Крейга по имени, а прилюдно обращался к нему нкоси или мамбо. В искалеченной войной стране за свободное владение английским Самсона могли счесть прихвостнем белых, а за дружеские отношения с негром Крейгу грозило клеймо любителя черномазых и потенциального предателя.
— Зачем мы на старом кладбище остановились? — повторил Самсон.
— Слишком много пива выпил, — ответил Крейг, выходя из машины и потягиваясь. — Отлить надо бы.
Окропив помятое переднее колесо «лендровера», он влез на низкую кладбищенскую ограду и сел, болтая голыми загорелыми ногами. Одет он был в шорты цвета хаки и замшевые ботинки на босу ногу: в носках колючие семена травы застревают.
Внизу, у подножия заросших лесом холмов, виднелась миссия Ками: крытые сухой травой старинные здания, построенные до начала века, и красные черепичные крыши новой школы и больницы. А вот дома поселка, для уменьшения затрат покрытые некрашеными асбестовыми плитами, казались неприглядным серым пятном на фоне прелестной зелени полей. Крейг торопливо отвел взгляд от неприятного зрелища.
— Сэм, ты где? Ехать пора… — Осекшись, он нахмурился. — Что ты там делаешь?
Самсон зашел на кладбище через кованую железную калитку и беззастенчиво мочился на могильную плиту.
— Черт возьми, Сэм! Это же осквернение могилы!
Сэм отряхнулся и застегнул ширинку.
— Семейная традиция: дедушка Гидеон научил, — объяснил он и перешел на исиндебеле: — Нужно полить, чтобы цветок снова вырос.
— Что-то я ни черта не понял.
— Тот, кто здесь похоронен, убил девушку-матабеле по имени Имбали, Цветок, — сказал Самсон. — Дед всегда поливает его могилу, когда проходит мимо.
Негодование Крейга сменилось любопытством, и он подошел к Самсону.
Памяти генерала Мунго Сент-Джона, убитого во время восстания матабеле в 1896 г.
Крейг прочитал надгробную надпись:
Нет более великой любви, чем та, которая заставляет отдать свою жизнь ради другого. Бесстрашный мореплаватель, храбрый солдат, преданный муж и заботливый отец навсегда останется в памяти жены Робин и сына Роберта.
Крейг смахнул со лба челку, которая лезла в глаза.
— Судя по надписи, мужик был что надо.
— Кровожадный убийца, вот он кто! И сделал все возможное, чтобы спровоцировать восстание.
— Да ну?
Крейг подошел к следующей могиле.
Здесь лежат бренные останки доктора РОБИН СЕНТ-ДЖОН, в девичестве Баллантайн, основателя миссии Ками.
Перешла в мир иной 16 апреля 1931 г. в возрасте 94 лет.
Верная слуга Твоя, Господи.
— Ты про нее что-нибудь знаешь? — оглянулся Крейг на Самсона.
— Мой дед называет ее Номуса, Дочь Милосердия. Она была одним из самых замечательных людей когда-либо живших на этом свете.
— Я ничего о ней не слышал.
— А следовало бы: она твоя прапрабабушка.
— Никогда особо не интересовался семейной историей. Мать приходилась отцу троюродной сестрой — вот и все, что я знаю. Меллоу и Баллантайны вечно женились друг на друге — я так толком и не разобрался, кто кому кем приходится.
— «У человека без прошлого нет будущего», — процитировал Сэм.
— Иногда так и хочется тебя стукнуть, — ухмыльнулся Крейг. — Все-то ты знаешь.
Он прошел вдоль ряда старинных могил. Некоторые были украшены затейливыми надгробиями с голубками и плачущими ангелочками, с выцветшими искусственными цветами под стеклянным колпаком. На других стояли скромные бетонные плиты со стертыми надписями. Крейг читал те, которые мог разобрать.
РОБЕРТ СЕНТ-ДЖОН
54 года
Сын Мунго и Робин
ДЖУБА ДУМАЛО
83 года
Лети, Маленькая Голубка
Увидев свою фамилию, Крейг замер.
ВИКТОРИЯ МЕЛЛОУ, в девичестве Кодрингтон Умерла 8 апреля 1936 г. в возрасте 63 лет
Дочь Клинтона и Робин, жена Гарольда
— Слушай, Сэм! Если ты прав насчет остальных, то это, должно быть, моя прабабушка.
Из трещины на могильной плите рос пучок травы. Крейг нагнулся и выдернул его — и вдруг почувствовал незримую связь с прахом, покоящимся под надгробием: когда-то этот прах был женщиной, которая смеялась, любила и дала жизнь ребенку, чтобы Крейг мог появиться на свет.
— Привет, бабушка, — прошептал он. — Жаль, что я про тебя ничего не знаю.
— Крейг, уже почти час дня! — крикнул Сэм.
— Иду! — И все же Крейг задержался на несколько мгновений, охваченный непривычной тоской.
«Спрошу Баву!» — решил он и пошел к «лендроверу».
Он остановил машину возле первого дома в поселке: маленький дворик был недавно подметен, на веранде стояли горшки с петуниями.
— Слушай, Сэм, — начал Крейг, преодолевая неловкость, — я даже не знаю, что тебе теперь делать. Пожалуй, ты можешь пойти в полицию, как и я. Не исключено, что нам удалось бы снова работать вместе.
— Может, и удалось бы, — бесстрастно согласился Сэм.
— Хочешь, я поговорю с Баву насчет работы для тебя в Кингс-Линн?
— Бумажки перекладывать? — спросил Сэм.
— Да уж… — Крейг почесал за ухом. — Но ведь тоже работа, какая-никакая.
— Я подумаю, — пробормотал Сэм.
— Черт, мне ужасно неудобно, что так получилось. Ты ведь был вовсе не обязан уходить со мной — вполне мог бы остаться в министерстве…
— После того, что с тобой сделали? Ни за что! — покачал головой Сэм.
— Спасибо, старина.Они помолчали. Сэм вылез из «лендровера» и вытащил свой багаж.
— Я заеду к тебе, как только устроюсь. Мы что-нибудь придумаем, — пообещал Крейг. — Не пропадай, Сэм.
— Куда я денусь. — ответил Сэм, протягивая руку, и мужчины обменялись коротким рукопожатием.
— Хамба гашле, — сказал Сэм. — Счастливого пути.
— Шала гашле, — ответил Крейг. — Счастливо оставаться.
Крейг завел «лендровер» и вернулся на дорогу, по которой они приехали. Проезжая под тюльпанными деревьями, он посмотрел в зеркало заднего вида: Сэм стоял посреди дороги, с сумкой на плече, глядя вслед машине. Сердце Крейга сжалось: они с Сэмом были вместе с незапамятных времен.
— Я обязательно что-нибудь придумаю, — решительно повторил он.
Как обычно, на вершине подъема Крейг снизил скорость, предвкушая, как откроется вид на ферму, и вздрогнул от неожиданного разочарования. Баву заменил кровлю из сухой травы тускло-серыми листами асбеста. Разумное решение, ничего не скажешь, ведь достаточно одного выстрела из гранатомета, чтобы трава полыхнула не хуже праздничного фейерверка. И все-таки Крейгу такая перемена не понравилась — как не нравилась и вырубка окружавших дом деревьев, которые мешали вести оборонительный огонь. Зуга Баллантайн, дед Баву, построивший Кингс-Линн в девяностых годах девятнадцатого века, посадил джакаранды, с которых весной на лужайки дождем сыпались синие лепестки. Деревья пришлось срубить, и теперь на их месте стоял десятифутовый забор из металлической сетки и колючей проволоки.
Крейг свернул в небольшую впадину позади хозяйского дома: здесь расположились склады, офисы и механические мастерские, которые были сердцем огромной фермы. Не успел он и полпути проехать, как в дверях мастерской появился долговязый мужчина и, подбоченясь, стал наблюдать за приближающимся «лендровером».
— Здорово, дед! — сказал Крейг, выходя из машины.
Старик нахмурился, скрывая радость.
— Сколько раз тебе говорить: не называй меня дедом! Не хватало еще, чтобы люди подумали, будто я старый!
Тело Джонатана Баллантайна, прожаренное и высушенное солнцем, напоминало родезийский деликатес — бильтонг, полоски вяленой дичи. Казалось, что если его разрезать, то не кровь потечет, а пыль посыпется. Тем не менее в зеленых глазах по-прежнему поблескивал огонек и густые белоснежные локоны падали до плеч. Джонатан Баллантайн гордился своей шевелюрой, каждый день мыл и расчесывал волосы серебряными щетками, всегда лежавшими на ночном столике возле его кровати.