— Я бифштексы купила! — крикнула она, подходя к трапу. — И вино!

Поднявшись на палубу, Джанин нырнула в салон.

— Только готовить ужин сам будешь! Мне некогда! — донесся ее голос до сидевшего на кокпите Крейга.

Когда он добрался до салона, Джанин уже уткнулась в толстую стопку отпечатанных листов.

Далеко за полночь она прочла последнюю страницу и сидела, не поднимая взгляда.

Наконец Джанин посмотрела на Крейга — в ее глазах блестели слезы.

— Изумительная история, — тихо сказала она. — Мне нужно прийти в себя, прежде чем я смогу сказать о ней что-то внятное, и тогда мне снова захочется ее прочитать.

На следующий вечер Джанин принесла жирную курицу.

— Домашняя, — объяснила Джанин. — А то от бифштексов у тебя рога скоро вырастут!

Она потушила курицу с вином и за едой потребовала рассказать о героях в истории Крейга.

— Разве мистер Родс действительно был гомосексуалистом?

— А чем еще объяснить его странности? Многие великие люди стали великими именно благодаря своим недостаткам, — оправдывался Крейг.

— А Лобенгула? Неужели его первой любовью стала похищенная белая девочка? Он и вправду покончил с собой? И расскажи мне побольше о Робин Баллантайн — она в самом деле притворилась мужчиной, чтобы поступить в медицинский колледж? Что из написанного произошло в действительности?

— Не все ли равно? — рассмеялся Крейг. — Это всего лишь история, которая могла бы произойти. Я просто попытался воссоздать дух той эпохи.

— Нет, не все равно, — серьезно ответила Джанин. — Лично мне далеко не все равно. Ты сделал так, что для меня это стало важно. Я словно почувствовала себя участницей тех событий — ты заставил меня увидеть их воочию.

Поздно вечером Крейг бесхитростно сказал:

— Я приготовил койку в носовой каюте. Не ехать же тебе домой среди ночи.

Джанин осталась ночевать. На следующий вечер она привезла с собой чемодан и распаковала вещи, устроившись в носовой каюте. Жизнь на яхте постепенно входила в колею. Утром, пока Крейг готовил завтрак, Джанин пользовалась туалетом и душем. Крейг наводил порядок и заправлял койки, а Джанин ездила за покупками и выполняла разные поручения Крейга в свой обеденный перерыв. Возвращаясь с работы вечером, она переодевалась в джинсы и футболку и помогала Крейгу доделывать яхту: Джанин обладала большим терпением и ловкостью, поэтому шлифовка и лакировка у нее получались лучше.

В конце первой недели Крейг предложил:

— Если ты съедешь с квартиры, то сэкономишь кучу денег.

— Я буду платить тебе за постой, — согласилась Джанин, но он запротестовал. — Ладно, тогда я буду покупать еду и спиртное — договорились?

Ночью, погасив газовый светильник в своей каюте, Джанни громко призналась — так, чтобы услышал Крейг, лежавший в кормовой каюте:

— Знаешь, а ведь я впервые чувствую себя в безопасности — впервые с тех пор, как… — Она осеклась.

— Я прекрасно понимаю, как ты себя чувствуешь, — заверил он.

— Спокойной ночи, капитан!

Тем не менее всего через несколько ночей Крейг проснулся от душераздирающих криков Джанни. В них звучал такой страх и боль, что несколько секунд он не мог двинуться с места. Торопясь поскорее встать, Крейг растянулся на полу. Потом он ощупью нашел выключатель в салоне и кое-как дополз до носовой каюты.

В отсветах лампы в коридоре Крейг увидел забившуюся в угол Джанни, в ужасе закрывающую лицо руками. Ночная рубашка задралась, открывая обнаженные бедра, развороченная постель неряшливо свешивалась с койки.

— Джани, успокойся! — Крейг протянул к ней руки. — Я здесь. — Он обхватил ее, пытаясь унять жуткие вопли страха.

Джанин мгновенно превратилась в дикого зверька и набросилась на Крейга: острые ногти царапали лицо, и если б он не увернулся, то остался бы без глаза. Параллельные царапины заканчивались над бровью, кровь стекала прямо в глаз, мешая смотреть. Джанин отбивалась с невероятной силой. Крейг не мог ее удержать и чем больше старался, тем больше свирепела Джанин. Она вонзила зубы в его предплечье, оставив глубокий полукруглый след укуса.

Крейг откатился прочь, и Джанин моментально заползла обратно в угол, скорчилась там, завывая, бормоча что-то себе под нос и пристально глядя перед собой невидящими глазами.

От ужаса у Крейга мурашки по телу побежали. Он попытался дотянуться до нее, но при первом же движении Джанин оскалила зубы, как бешеный пес, и зарычала.

Крейг дотащился до салона и, порывшись в музыкальной коллекции, нашел «Пасторальную симфонию» Бетховена. Поставив кассету, он увеличил громкость до максимума, и яхту заполнила изумительная музыка.

Постепенно вопли в каюте затихли. Джанин нерешительно вошла в салон, крепко обнимая себя руками, но ее глаза больше не горели безумием.

— Мне приснился сон, — пробормотала она и села за стол.

— Пойду кофе сварю, — сказал Крейг.

Промыв царапины и укусы холодной водой, он приготовил кофе и принес ей.

— Музыка… — начала Джанин и, заметив его израненное лицо, осеклась. — Это я тебя так?

— Ничего, пустяки.

— Извини, Крейг, — прошептала она. — Просто никогда не пытайся ко мне прикоснуться. Я ведь к тому же немного не в себе. Никогда не трогай меня, ладно?

Товарищ Тунгата Зебиве, министр торговли, туризма и информации в недавно избранном правительстве Зимбабве, энергичным шагом шел по узким, посыпанным гравием дорожкам, петлявшим среди ухоженного парка Дома правительства. На почтительном расстоянии за министром следовали четверо охранников: все — бывшие бойцы его отряда ЗИПРА, закаленные ветераны, каждый из которых многократно доказал свою преданность. Правда, теперь они сменили камуфляж на темные деловые костюмы и солнцезащитные очки — новую форму политической элиты.

Тунгата направлялся на паломничество, которое превратилось в ежедневный ритуал. Как один из старших министров, товарищ Тунгата получил роскошные апартаменты при Доме правительства, который представлял собой величественное здание с белыми стенами и фронтонами, построенное согласно указаниям великого капиталиста Сесила Джона Родса в архитектурном стиле, появившемся на мысе Доброй Надежды. Грубые вкусы Родса, его гигантомания проявились в самой постройке, а его чувство связи с историей — в выборе места: когда-то здесь находился крааль Лобенгулы, уничтоженный мародерами Родса при захвате страны.

Позади громадного здания, всего в двухстах шагах от широких веранд, росла старая дикая слива, окруженная железной оградой, — именно сюда и направлялся министр. Охранники держались поодаль, чтобы не нарушать его уединения.

Тунгата замер перед изгородью, расставив ноги и заложив руки за спину. Он был одет в темно-синий костюм в мелкую белую полоску — один из дюжины сшитых у лучших портных во время последней поездки в Лондон. Пиджак безупречно облегал широкие плечи, слегка подчеркивая узкую талию и длинные ноги. На белоснежной рубашке выделялся бордовый галстук с синей эмблемой «Гуччи». Туфли тоже были от «Гуччи». Тунгата носил дорогие европейские одежды с тем же удовольствием, с каким его предки носили перья цапли и королевские накидки из шкуры леопарда.

Сняв закрывающие половину лица солнцезащитные очки в золотой оправе, он, следуя своему ежедневному ритуалу, прочитал надпись на табличке, прикрепленной к ограде.

Под этим деревом Лобенгула, последний король матабеле, совещался и выносил приговоры.

Тунгата поднял взгляд, будто искал в ветвях духи предков.

Дерево умирало от старости: некоторые ветви почернели и высохли, но в плодородной красной почве у подножия буйно зеленела свежая поросль.

Тунгата увидел в этом знак судьбы.

— Побеги вырастут такими же сильными, каким было когда-то старое дерево, — пробормотал он. — И я тоже молодой побег старого короля.

За спиной послышались легкие шаги, и Тунгата недовольно обернулся. Хмурые морщины мгновенно разгладились, когда он увидел, что к нему приближается белая женщина с напряженным выражением лица.

— Товарищ Лейла!

— Вы оказываете мне честь таким обращением, товарищ министр! — сказала она, протягивая руку.

— Вы и ваша семья всегда были настоящими друзьями моего народа, — ответил он, пожимая ее руку. — Под этим деревом ваша бабушка Робин Баллантайн часто встречалась с моим двоюродным прадедушкой Лобенгулой. Она приходила сюда по его просьбе и давала советы.

— А теперь я пришла по вашей просьбе, и вы, похоже, думаете, что я всегда буду подчиняться вашим приказам.

Тунгата выпустил руку Лейлы и вновь посмотрел на дерево.

— Вы были рядом со мной, когда Умлимо сделала свое последнее предсказание, — задумчиво сказал он. — Вам следует присутствовать и при исполнении этого пророчества.

— Каменные соколы вернулись в родное гнездо, — тихо согласилась она. — Но ведь пророчество Умлимо состояло не только в этом. Она предвидела, что человек, который вернет соколов в Зимбабве, будет править страной, как когда-то правили Мамбо и Мономотапа и ваши предки короли Лобенгула и Мзиликази.

Тунгата медленно повернулся, снова заглядывая ей в лицо.

— Товарищ Лейла, это тайна, которую знаем лишь мы с вами.

— Она останется тайной, товарищ Тунгата, однако мы оба знаем, что грядут трудные времена и потребуется такой же сильный вождь, каким был Мзиликази.

Тунгата промолчал, глядя на ветви старого дерева и шевеля губами в беззвучной молитве, потом надел очки.

— Машина нас ждет, — сказал он.

Они сели в черный бронированный «мерседес». Впереди ехали четверо полицейских на мотоциклах и машина с охранниками. Небольшой кортеж мчался под завывание полицейских сирен, на капоте «мерседеса» трепетал маленький цветной флажок министра.

Проехав по обсаженной джакарандами трехкилометровой аллее перед Домом правительства, кортеж пронесся по главным торговым кварталам Булавайо, не останавливаясь на красный свет, миновал городскую площадь, где во времена поднятого Базо мятежа стояли лагерем фургоны осажденных белых, потом спустился по широкому проспекту, рассекавшему тщательно ухоженные лужайки городского парка, и наконец, резко свернув, замер перед трехэтажным зданием музея.

На ступенях, застеленных красной ковровой дорожкой, собрались высокопоставленные чиновники во главе с мэром Булавайо (впервые в истории этот пост занимал матабеле) и директором музея.

— Добро пожаловать, товарищ министр. Сегодня поистине исторический день.

Тунгату провели подлинному коридору в переполненный зрительный зал. При виде министра все встали, аплодируя гостю: белые старались даже больше черных, усердно выказывая свое рвение.

Тунгате представили других ораторов.

— Доктор Ван дер Вальт, директор Музея Южной Африки.

Тунгата коротко и неулыбчиво пожал руку высокому лысеющему человеку, который говорил с южноафриканским акцентом и представлял страну, активно противодействовавшую усилиям народной армии Зимбабве.

Следующим оратором оказалась белая женщина. Она выглядела странно знакомой, и Тунгата уставился на нее, пытаясь вспомнить, где же он ее видел. Под его пристальным взглядом женщина смертельно побледнела, в потемневших глазах появился ужас, как у затравленного зверька, протянутая для рукопожатия ладонь похолодела, обмякла и затряслась. Он так и не сумел вспомнить, где именно они встречались.

— Доктор Карпентер, заведующая отделом энтомологии.

Это имя ничего не говорило Тунгате, и он отвернулся, раздраженный тем, что так и не смог ее вспомнить.

Тунгата занял свое место в центре сцены. Директор Музея Южной Африки встал и обратился к зрителям:

— Успех переговоров об обмене между музеями наших стран был бы невозможен без усилий уважаемого министра, который почтил нас сегодня своим присутствием. — Директор читал по бумажке, явно торопясь поскорее отделаться и сесть на место. — Переговоры начались по инициативе министра Тунгаты Зебиве, и он упорно поддерживал их в тот трудный период, когда они почти не продвигались. Сложнее всего было выяснить относительную ценность двух столь различных музейных коллекций. С одной стороны, ваша страна обладала самой полной и обширной коллекцией тропических насекомых, ставшей результатом многих десятилетий упорной работы и не имеющей равных во всем мире. С другой стороны, мы обладали уникальными творениями неизвестной цивилизации. — Похоже, Ван дер Вальт увлекся и поднял глаза от листка бумаги. — Однако достопочтенный министр был решительно настроен вернуть своему новому государству бесценные реликвии прошлого, и в конце концов именно благодаря его усилиям мы собрались здесь сегодня.

Ван дер Вальт сел на место под жидкие хлопки аплодисментов. Тунгата Зебиве поднялся, и наступило выжидательное молчание: еще не сказав ни слова, министр уже произвел неизгладимое впечатление на аудиторию, загипнотизировав ее пристальным взглядом.

— Мой народ из поколения в поколение передавал слова одного из наших мудрецов, — заговорил Тунгата низким зычным голосом. — Вот эти слова: «Белый орел налетит на каменных соколов и сбросит их на землю. Потом орел поднимет их, и они улетят далеко. Не будет мира в королевствах Мамбо и Мономотапа, пока они не вернутся. Потому что белый орел будет сражаться с черным быком, пока каменные соколы не прилетят обратно в свое гнездо».

Тунгата помолчал, давая возможность слушателям вдуматься в многозначительное пророчество.

— Я уверен, что вы все знаете историю о том, как статуи птиц из Зимбабве были захвачены мародерами Родса и, несмотря на усилия моих предков, увезены на юг через реку Лимпопо.

Тунгата подошел к закрытой шторами задней части сцены.

— Друзья мои, товарищи! — Он повернулся к зрителям. — Каменные соколы вернулись в гнездо! — сказал он и отдернул занавес.

Наступила полная тишина, все затаив дыхание рассматривали неровный ряд изваяний из стеатита — тех самых, которые Ральф Баллантайн нашел возле древнего храма. Каменный сокол, увезенный Зугой Баллантайном из руин Зимбабве за тридцать лет до того, сгорел во время пожара в Гроте-Схюр, и осталось только шесть птиц.

Вырезанные из мыльного камня статуи имели зеленоватый цвет и бархатистую поверхность. Каждый сокол сидел на пьедестале, украшенном узором из переплетающихся треугольников, напоминающих зубы акулы. Не все изваяния были одинаковы: на некоторых пьедесталах к сидящей наверху птице ползли снизу крокодилы и ящерицы.

Среди поврежденных статуй с отколотыми кусочками и стершейся резьбой выделялась одна практически целая: стилизованная хищная птица с длинными узкими крыльями, сложенными на спине, с гордо посаженной головой и кривым острым клювом смотрела надменным и безжалостным взглядом слепых глаз. При виде столь великолепного и выразительного произведения древнего искусства зрители в переполненном зале дружно поднялись и захлопали.

Тунгата Зебиве протянул руку и погладил голову сокола.

— Добро пожаловать домой, — прошептал он, стоя спиной к зрителям, так что они не видели, как двигаются его губы, а шепот заглушили аплодисменты. — Добро пожаловать обратно в Зимбабве, птица моей судьбы.

— Теперь ты отказываешься идти! — Джанни трясло от злости. — После того как я приложила неимоверные усилия, чтобы организовать встречу, ты просто не хочешь идти!

— Джани, это пустая трата времени.

— Пустая трата времени? Ну Спасибо! — Она наклонилась поближе. — Большое тебе спасибо. Ты хоть понимаешь, чего мне стоит снова оказаться лицом к лицу с этим выродком, но я готова была пойти на это ради тебя!

— Джани, пожалуйста…

— Черт тебя побери, Крейг Меллоу! Это ты — пустая трата времени! Ты и твоя бесконечная трусость! — Ошеломленный Крейг отпрянул, и Джанни намеренно повторила: — Да, ты не ослышался, именно трусость. Ты не хотел послать свою дурацкую рукопись в издательство, потому что перетрусил, и мне пришлось буквально силой вырвать ее у тебя! — Джанин замолчала, переводя дух и подыскивая слова побольнее, чтобы выплеснуть свою злость. — Ты боишься посмотреть жизни в лицо, боишься выйти из пещеры, которую для себя построил, боишься, что твою книгу не возьмут, боишься приложить хоть какое-то усилие, чтобы вывести в море яхту, которую ты построил!.. Теперь я вижу, что на самом деле ты вовсе не хочешь выйти в море! Ты предпочитаешь сидеть здесь, наливаться джином и мечтать. Ты не хочешь ходить, предпочитая ползать на заднице, — это твоя отговорка, железобетонная причина, почему ты не можешь ничего добиться в жизни.

Ей снова пришлось перевести дух, но она не унималась.

— Правильно, притворись маленьким мальчиком, сделай большие жалостливые глаза — ведь ты постоянно этим пользуешься, верно? Только теперь этот фокус не пройдет! Мне предложили работу заведующего отделом энтомологии в Музее Южной Африки. Я должна буду проследить, чтобы коллекцию доставили на новое место в целости и сохранности, — и я намерена принять это предложение! Слышишь меня? А ты, Крейг Меллоу, можешь продолжать ползать на заднице, потому что боишься встать на ноги!

Джанин вылетела из салона и, ворвавшись в свою каюту, принялась вытаскивать одежду из шкафа и скидывать на койку.

— Джани… — послышался голос за спиной.

— Чего тебе еще? — Она даже не обернулась.

— Если мы должны быть там в три часа, то пора бы ехать, — сказал Крейг.

— Сам поведешь! — заявила Джанин и выскочила на палубу, не дожидаясь Крейга.

В молчании они доехали до длинной прямой аллеи, обсаженной джакарандами. В ее дальнем конце виднелись белые ворота Дома правительства.

Джанин пристально смотрела перед собой.

— Извини, Крейг. Я наговорила всякой всячины, которую нелегко было сказать и еще труднее выслушать. На самом деле я боюсь не меньше тебя. Боюсь оказаться лицом к лицу с человеком, который сломал мою жизнь. Если я смогу преодолеть страх, то, возможно, сумею как-то собрать осколки. Я соврала, когда сказала, что делаю это ради тебя, — это важно для нас обоих.

Охранник на воротах подошел к водительской стороне красного «лендровера», и Крейг передал ему пригласительный. Полицейский сверил карточку с записями в гостевой книге, потом попросил Крейга написать имя, адрес и причину визита.

«Встреча с товарищем министром Тунгатой Зебиве», — написал Крейг.

Охранник забрал книгу и ловко отдал честь.

Крейг проехал в распахнувшиеся железные ворота и повернул налево, к резиденции министра. Отсюда сквозь деревья парка проглядывали белые фронтоны и синяя черепичная крыша главного здания.

Крейг поставил машину на стоянке для гостей и сел в инвалидную коляску. Джанин пошла рядом с ним по ступенькам, ведущим на веранду. На ступеньках случилась неловкая заминка: Крейг сумел взобраться по ним лишь благодаря силе рук. Следуя указателям, гости прошли по веранде, увитой голубой глицинией и бугенвиллеей, к приемной министра. Телохранитель осмотрел сумочку Джанин и умело обыскал Крейга, потом отошел в сторону, позволяя посетителям войти в залитую солнцем просторную комнату.

На стенах выделялись более светлые квадраты: когда-то здесь висели портреты белых политиков. Теперь единственным украшением служили два флага, развернутых возле двойной двери в кабинет министра: с одной стороны — флаг ЗИПРА, с другой — недавно образованного государства Зимбабве.

В приемной Крейг и Джанин просидели почти полчаса. Наконец двери открылись и появился еще один телохранитель в деловом костюме.

— Товарищ министр вас ждет.

Крейг въехал на инвалидной коляске в кабинет. На противоположной стене висели портреты руководителей страны — Роберта Мугабе и Джозайи Инкунзи. Посреди закрывающего весь пол ковра стоял громадный письменный стол в стиле Людовика XIV. Размеры стола вполне соответствовали мощной фигуре сидящего за ним Тунгаты Зебиве.

Крейг невольно остановился на полпути.

— Сэм?.. — прошептал он. — Самсон Кумало? Я не знал… Прошу прощения…

Министр подскочил, ошеломленный не меньше гостя.

— Крейг!.. Что с тобой случилось?

— Война, — ответил Крейг. — Похоже, я сражался не на той стороне, Сэм.

Тунгата быстро пришел в себя и сел на место.

— Это имя лучше забыть, — тихо сказал он. — И кем мы когда-то были друг для друга, тоже лучше забыть. Вы попросили меня о встрече через доктора Карпентер. По какому вопросу вы хотели меня видеть?

Внимательно выслушав Крейга, Тунгата откинулся в кресле.

— Из того, что вы мне рассказали, следует, что вы уже обращались к властям за разрешением на вывоз яхты. И вам отказали?

— Да, товарищ министр, — кивнул Крейг.

— Тогда почему вы решили, что я захочу или вообще имею право отменить это решение? — спросил Тунгата.

— Честно говоря, я не думал, что вы его отмените, — признался Крейг.

— Товарищ министр, — заговорила молчавшая до того Джанин. — Я попросила об этой встрече, потому что считаю, что в данном случае есть особые обстоятельства. Мистер Меллоу остался калекой на всю жизнь, и его единственное имущество — это яхта.

— Доктор Карпентер, мистеру Меллоу очень повезло. Земля нашей страны густо усеяна безымянными могилами мужчин и женщин, которые отдали за свободу гораздо больше, чем потерял мистер Меллоу. Если у вас нет более веских аргументов…



— Я думаю, такие аргументы у меня есть, — тихо ответила Джанин. — Товарищ министр, а ведь мы с вами уже встречались.

— Да, мне знакомо ваше лицо, — согласился Тунгата. — Никак не могу вспомнить, где именно я вас видел…

— Ночью в лесу, возле обломков самолета… — Джанин заметила в его глазах искорки узнавания. Пристальный взгляд словно проникал прямо в душу. На Джанин накатывали волны паники, она ничего не видела, кроме лица Тунгаты. Стало трудно дышать, земля под ногами закачалась. Джанин собрала волю в кулак и продолжила: — Да, вы победили, но в борьбе за победу не перестали ли вы быть человеком?

В темных глазах Тунгаты мелькнула тень, линия губ едва заметно смягчилась. Он посмотрел на свои сильные руки, лежавшие на столе.

— А вы умеете убеждать, доктор Карпентер.

Тунгата взял золотую ручку и написал короткую записку на листке из блокнота с личной монограммой. Выйдя из-за стола, он подал Джанин вырванный листок.

— На войне даже порядочные люди совершают чудовищные поступки, — тихо сказал Тунгата. — Война превращает нас всех в чудовищ. Спасибо, что напомнили мне об этом. Передайте записку адресату, и вы получите разрешение.

— Спасибо, Сэм.

Крейг смотрел на него снизу вверх, и Тунгата нагнулся, коротко обняв его.

— Иди с миром, друг, — сказал он на исиндебеле и выпрямился. — Доктор Карпентер, уведите его отсюда, а то я совсем размякну, — резко приказал министр и отошел к широкому окну.

Он не сводил глаз с зеленых лужаек, пока за спиной не закрылись двери, потом тихо вздохнул и вернулся за стол.

— Не могу поверить, что именно такой увидели Африку Робин и Зуга Баллантайн в тысяча восемьсот шестидесятом году, когда прибыли сюда на борту работоргового клипера «Гурон». — Крейг кивнул на высившуюся за кормой громаду Столовой горы, вечного стража южной оконечности континента. Голую каменную вершину окутывали серебристые облака; у подножия, словно ожерелье, протянулись ряды белых зданий, окна которых сверкали в утреннем солнце, как тысячи маяков. — Именно здесь началось великое африканское приключение моей семьи — здесь оно и закончится.

— Да, это конец, — согласилась Джанин, — но ведь и начало тоже.

Она стояла на корме, держась за стойку мачты. Последние месяцы, проведенные за окончательной подготовкой яхты, Джанин сидела на строгой диете: никакого вина, джина, сахара, соли и белого хлеба. В результате объем ее талии заметно уменьшился и ягодицы, выглядывающие из-под потрепанного края обрезанных джинсов, снова стали округлыми и тугими. Соленый морской воздух заставил виться волосы, подстриженные совсем коротко. Солнце позолотило кожу загаром, и темные пятнышки в уголках губ и на подбородке исчезли.

Джанин медленно поворачивалась, разглядывая горизонт.

— Крейг, море такое огромное. Тебе не страшно?

— Еще как страшно — до чертиков! — улыбнулся он. — Я не уверен, где именно мы пристанем к берегу — в Южной Америке или в Индии. Но ведь в этом-то и прелесть!

— Пойду сварю какао, — решила Джанин.

— Эх, лучше б хлебнуть чего покрепче!

— Ты же сам установил правило, запрещающее держать алкоголь на борту. Терпи теперь до Южной Африки. Или до Индии. Или куда там нас занесет.

Она нырнула вниз по трапу, «о не успела добраться до камбуза, как хрюкнуло радио над штурманским столом.

— Зулу Ромео Фокстрот. Говорит Кейптаун, прием.

— Джани, это нас! — крикнул Крейг. — Ответь им, пожалуйста! Наверное, кто-то из яхт-клуба хочет попрощаться.

— Кейптаун, говорит Зулу Ромео Фокстрот. Переходим на десятый канал, прием.

— Это яхта «Баву»? — Голос радиста раздавался совершенно отчетливо: антенна над пристанью все еще находилась в прямой видимости.

— Да, это «Баву».

— Для вас радиограмма. Готовы принять?

— Кейптаун, давайте.

— «Крейгу Меллоу ТЧК Мы готовы взять вашу книгу «Полет сокола» и предлагаем аванс в пять тысяч долларов и двенадцать с половиной процентов авторских ТЧК Ждем ответа издательство Уильям Хайнеманн Лондон».

— Крейг! — завопила Джанин снизу. — Ты слышал? Ты слышал это?

Не в состоянии вымолвить ни слова, он стиснул штурвал, глядя поверх носа яхты, которая мягко покачивалась на синих волнах бесконечного Атлантического океана.

Через два дня с юго-востока налетел неожиданный шторм. «Баву» накренилась, плотная зеленая масса воды перехлестнула через кокпит и смыла Джанин за борт — ее спас только штормовой леер. Крейг десять минут пытался втащить Джанин обратно на палубу. Все это время яхту бросало ветром из стороны в сторону, и кливер с оглушительным треском разорвался.

Шторм продолжался пять суток, граница между небом и морем стерлась — со всех сторон бушевала вода. Пенистые гребни волн маршировали стройными рядами, колотя в борта «Баву» и создавая оглушительную какофонию.

Крейг и Джанин продрогли до костей и промокли насквозь. Кожа на руках, побелевшая и сморщенная, как у утопленников, легко обдиралась нейлоновыми канатами и жесткими, неподдающимися парусами. Время от времени удавалось проглотить сухарик или пару ложек холодной консервированной фасоли и запить их водой, потом приходилось вновь выползать на палубу. Спали по очереди, по несколько минут, на куче мокрых парусов, сваленных в коридоре.

Буря стихла так же внезапно, как и налетела. Измотанные до предела, осунувшиеся от пережитого страха, Крейг и Джанин преисполнились гордости за себя и свое судно: в шторм они попали зелеными новичками, а вышли из него настоящими морскими волками.

Крейгу хватило сил лишь на то, чтобы положить яхту в дрейф, и она заскользила по все еще высоким волнам по собственной воле. Крейг еле дотащился до койки, стянул с себя мокрую вонючую одежду, рухнул голым поверх грубого одеяла — и проспал восемнадцать часов.

Когда Крейг проснулся, то не сразу понял, где кончаются фантазии и начинается реальность. Нижняя часть тела, которую он раньше совсем не ощущал, была зажата в тисках невыносимого спазма. Крейг чувствовал каждую мышцу по отдельности: они словно стискивали друг друга, грозя лопнуть или разорваться на части. Нервные окончания от стопы до низа живота горели огнем. Казалось, что боль поглотит его. Крейг вскрикнул, но в боли вдруг обнаружилось острое, почти невыносимое, удовольствие.

Он опять закричал и услышал ответный крик. Открыв глаза, Крейг увидел над собой лицо Джанин. Совершенно обнаженная, она прижималась к нему всем телом. Он попытался заговорить, но она впилась в его губы поцелуем, не переставая стонать.

Крейг внезапно понял, что глубоко погружен в горячую шелковистую упругость ее тела и они взмывают на волне, куда более высокой и яростной, чем любая из тех, которые обрушивала на них Атлантика.

Волна схлынула, оставив их лежать, вцепившись друг в друга, лишенными дара речи и жадно глотающими воздух.

«Баву» снова послушно бежала по волнам. Джанин принесла Крейгу чашку какао и присела рядом, положив руку на плечо.

— Смотри! — Он показал на вытянутую вперед босую ногу и пошевелил пальцами.

— Ой! Милый, ничего подобного я в жизни не видела! — хрипло выдохнула она.

— Как ты меня назвала? — спросил Крейг.

— А знаешь что? — Джанин ответила вопросом на вопрос. — Я думаю, у нас с тобой все будет в порядке… — И только тогда, прислонившись щекой к щеке, она прошептала ему на ухо: — Я назвала тебя милым — можно?