Когда он вышел в зал кафе, у него возникло ощущение, что Юханна слышала весь разговор. Он купил у нее несколько булочек и вышел на улицу. Похоже, сегодня пойдет снег. Ну ничего, его согреет домашняя выпечка. Он подумал, как обрадуются булочкам дети. Но все равно никак не мог успокоиться. Его продолжало тревожить что-то, связанное с этим решением людских проблем. Перед глазами встали окровавленные ноги Фредерика Андре в золотистых туфлях, и он подумал: человек — существо сложное.

Глава двадцать третья

Миля за милей сосны, ели, камни, тропинки без конца. Заснеженный лес, горячий кофе из термоса. Взятые с собой бутерброды, напоминавшие о походах в детстве, съедены уже давно, но сил пойти в вагон-ресторан нет. Да и аппетита тоже. Мари подумала, что еще долго не сможет получать удовольствие от еды.

Наверное, только в Ирландии. Здесь — никогда.

Прижавшись лбом к холодному стеклу, она подумала: «Хорошо, что мы поехали на поезде». О том, чтобы сесть за руль, не могло быть и речи. При одной лишь мысли о том, что надо вставить ключ в зажигание, повернуть, нажать на педаль газа, ее начинало тошнить. Теперь автомобиль всегда будет ассоциироваться у нее с Фредериком и его гибелью.

Им не стоило туда ходить. Следовало послушаться мудрого полицейского, который по опыту знал, чем это кончается. Но они чувствовали, что должны пойти туда. Мари подспудно надеялась увидеть того Фредерика, которого они никогда не знали. Мужчину, переодетого женщиной. Но не сказала это Анне, произнеся только три слова: «Надо туда пойти».

Это было ошибкой. Теперь в ее памяти вместо живого Фредерика навсегда останется изувеченное тело в морге. Они увидели не Фредерика в шелковом платье, а чудовищное зрелище. Она снова искала ответы там, где их не было, как сказал бы Дэвид.

Tough luck. Горькая доля.

Дэвид. Уже скоро.

Только через несколько часов до них дошло, что надо сообщить о несчастье матери Фредерика. Анна позвонила ей из «Фристадена». Им показалось, что она ждала этого звонка. Закончив разговор, Анна пересказала Мари его содержание. Матери Фредерика уже сообщили о гибели сына. Похороны состоятся на деревенском кладбище через неделю. Разумеется, они могут приехать. Переночевать можно в ее доме.

— Она сказала, что у него не было друзей в деревне, — неожиданно произнесла Анна, прервав размышления подруги.

Мари вздрогнула. Как Анне удается читать ее мысли? Или они обе всегда думают об одном и том же? Прокручивают случившееся у себя в голове, пока кто-то не отважится произнести это вслух, как вот сейчас.

— Но он уехал из дома совсем юным. Сколько ему было?

— Не знаю. Может, восемнадцать. Мы так мало знаем о Фредерике. Надеюсь, его мать поможет нам понять, каким он был, — задумчиво произнесла Анна.

— Вряд ли. Мне казалось, что у них были очень непростые отношения.

— И все же мы ничего не знаем. Мы ничего не знали о Фредерике. Я буду винить себя за это до конца жизни.

— Мне кажется, Фредерик этого сам не хотел. Иначе он бы не…

Она чуть не произнесла это. «Не покончил с собой». Слова, которые запрещено было произносить. То, о чем они договорились молчать. По крайней мере пока.

Дни перед отъездом были напряженными. Каким-то чудом они успели закончить все, что планировали. Они решили, что Анна поговорит с Эльсой и Мартином. Мари сказала, что ей сложно будет сделать это. Анна не возражала.

— Весь дом набит чучелами животных, — сообщила она Мари.

— Ты не знала?

— Нет. Я впервые была внутри. Эльса приняла меня в кухне, но я видела их через дверь в гостиную. Птицы. Белки. Зайцы. Собака. Это омерзительно. Я не стала спрашивать, но по моему лицу видно было, что я об этом думаю. «Я их выброшу», — сказала Эльса. А я подумала: неудивительно, что ее муж коллекционировал трупы. То же самое он делал и с Эльсой, не в буквальном смысле, конечно. Мысленно убивал и делал из нее чучело. Всю свою жизнь она была ходячим трупом, набитым опилками, пока не освободилась.

— Но теперь она счастлива?

— Вроде бы да. И Мартин тоже. Хорошо, что я встретилась сразу с обоими. На два разговора у меня не хватило бы сил. Кстати, наверное, «счастливы» для них не самое удачное слово. Они очень расстроены… тем, что случилось с Фредериком. Они и представить не могли, что такое может случиться… и т. д. и т. п. Мартин сказал, что он вообще не верил, что кто-то из нас осуществит его желание. Но, может, ему просто стыдно. Эльса оказалась куда честнее.

— Ты спрашивала ее о том, что произошло той ночью… о женщине с подушкой…

— Да, я спросила. Она повторила, что видела в темноте женскую фигуру, но теперь ей кажется, что это был Фредерик в женском платье… Но никто ничего не заподозрил. Врачи констатировали естественную смерть… хотя недавно ей звонили и сказали, что хотели бы еще раз поговорить… Мартину Данелиусу тоже звонили из больницы, где лежала его жена…

— О чем с ними хотят поговорить? Я думала, эта страница уже перевернута…

— Я молюсь об этом каждый вечер. Чтобы ничего не обнаружили… и не выспрашивали у Эльсы и Мартина подробности… Они пожилые люди и не выдержат, если на них надавить. И если они упомянут про нас…

— То Фредерика обвинят в двух убийствах. После его смерти…

Мари зажмурилась. Расследование убийства. Нет, она этого не переживет.

— Наверняка Анна Данелиус умерла своей смертью.

— Наверняка! И Ханс Карлстен тоже… Не могу представить, чтобы Фредерик мог кого-то убить… Я отказываюсь в это верить, пока мне не представят доказательства. Для меня эти двое умерли естественной смертью. Точка.

Анна говорила очень взволнованно, словно защищаясь. А Мари думала, что будет делать, если Эльса и Мартин выдадут их полиции, а комиссар Ледин вернется в кафе и начнет задавать вопросы…

— Ты думаешь, Фредерик правда хотел сбить Эсбьёрна Алениуса?

Вопрос повис в купе, как ядовитое облако. Мари не хотела спрашивать, но больше не могла сдерживаться. Незаданные вопросы терзали ее изнутри.

Она чувствовала, что подруга сейчас тоже думает о той ночи, когда они искали Фредерика по всему городу, еще не зная, что он врезался на машине в дерево. Потом они вернулись в кафе и сидели там всю ночь, пытаясь до него дозвониться. Они побывали даже в «Фата-моргане», где Анна удивленно озиралась по сторонам, рассматривая тайный мир Фредерика. Михаэль Пфайль, к которому они обратились, сообщил, что одолжил их другу автомобиль, но тот не сказал, куда направляется. И тоже очень беспокоился, куда тот подевался.

Из телефонного разговора с Фредериком тем вечером Мари знала о заказе Михаэля. Они вернулись в прокуренную «Фата-моргану» холодным утром. Все трое уже пообщались с полицией, и не было смысла скрывать правду. Михаэль был с ними предельно откровенен. Рассказал все про Эсбьёрна Алениуса и про несчастье, которое произошло с его дочерью Стеллой. Рассказал он и про заказ…

— Я и подумать не мог… — повторял он снова и снова. — Я был идиотом, когда решил, что «Гребень Клеопатры» сможет решить и мои проблемы, и попросил Фредерика уничтожить Эсбьёрна Алениуса.

Теперь он утверждал, что понимает: «Гребень Клеопатры» — не агентство наемных киллеров. Но еще несколько дней назад сам заказал им убийство. Неужели он думал, так же как Эльса и Мартин, что его проблема решится каким-то чудом, без вмешательства конкретных людей и применения физической силы? Неужели все они полагали, что «Гребень Клеопатры» содержит армию убийц-фрилансеров, которые охотно возьмутся выполнить заказ? Или Михаэль, как и те двое, просто не хотел задумываться о последствиях своей просьбы?

— Они просили нас убивать… — озвучила свои мысли Мари.

Анна вздохнула.

— Я тоже об этом думаю. Каждый раз они хотели, чтобы произошло убийство, но не желали вдаваться в детали. Цель оправдывает средства. А мы попались на крючок…

— Но пытался ли Фредерик убить Эсбьёрна Алениуса?

Этот вопрос почему-то казался им жизненно важным. Решающим. Мари даже прикусила щеку изнутри от волнения.

— Не знаю, — сказала Анна. — Но я не хочу верить, что он был на это способен. Не хочу…

Она замолчала. Мари посмотрела в окно. Поезд плавно летел вперед. Сплошная стена леса за окном действовала на нее успокаивающе.

— Я тоже никогда не поверю, что Фредерик хотел кого-то убить, — сказала она наконец. — Для меня он навсегда останется любимым другом… А для всех остальных — несчастным артистом, который покончил с собой, потому что так и не смог найти свое место в жизни. Только нам с тобой известно о том, какие заказы получало агентство «Гребень Клеопатры». И разумеется, Эльсе, Мартину и Михаэлю.

— Ты права. То, что Фредерик погиб рядом с домом Эсбьёрна Алениуса, еще ни о чем не говорит… Муж Эльсы Карлстен…

— Умер от инфаркта. Мы же договорились.

Анна уставилась в пол.

— Да, Мари, договорились. То, что случилось, должно было случиться. Фредерик не мог никого убить. Он был самым лучшим из всех, кого я знала. Кроме тебя, разумеется. Теперь нам остается только молиться, чтобы ни полицейские, ни врачи ничего не…

Мари почувствовала исходивший от Анны аромат корицы. Она посмотрела на часы — через час они приедут. Времени почти не осталось. Их разговор был пародией на задушевную беседу двух подруг. Фредерик не виноват. Это она виновата. Виновата, потому что не задумывалась о последствиях своих поступков. «Прости им, Отче, ибо не ведают, что творят». А Фредерик погиб. Он будет лежать на кладбище в Онгерманланде в полном одиночестве. Не оставив после себя ничего. Ей вспомнились слова Дэвида, сказанные в Карне. Тогда она его не поняла. Теперь понимает. Дэвид. Я никогда себе этого не прощу.

Чувство вины останется с ней на всю жизнь. С того самого момента, как полицейский с усталыми глазами сообщил им о смерти Фредерика, она не переставала проклинать себя. Эта вина уйдет с ней в могилу. Почему бы и не в Карне… Чтобы замкнуть круг. Никто никогда не задержится перед ее могилой. Это будет ей наказанием за грехи.

Рука инстинктивно потянулась к кресту на шее. Мари закрыла глаза и не заметила, как уснула. Очнулась она, когда поезд прибыл на конечную станцию, откуда им на автобусе и такси предстояло добираться до дома матери Фредерика. Та дала им очень точные инструкции, несколько раз извинившись за то, что к ней так сложно проехать. Мари ощущала смертельную усталость. Когда она вышла на обледенелый перрон, ей обожгло щеки холодом. Мать Фредерика предупреждала, что у них двадцать градусов ниже нуля, но Мари и представить не могла, насколько это холодно. Но, может, мороз притупит боль… Заморозит чувства, превратив их в твердые льдинки.

Анна прервала ход ее мыслей.

— Не спи, а то замерзнешь. Мне кажется, нам туда…

Автобус оказался современный, со всеми удобствами. Кроме Мари и Анны, в нем было несколько пассажиров-пенсионеров, которые сидели в другом конце салона. Автобус отошел точно по расписанию. Вскоре строения исчезли, начался сплошной лес, как почти всю дорогу, пока они ехали в поезде. Ветви деревьев сгибались под тяжестью снега. Все погрузилось в холодную и бесконечную темноту. Мари захотелось в теплые края, к морю. Когда-то Фредерик сбежал из этих мест, чтобы не быть похороненным здесь заживо. Но ему все равно пришлось вернуться сюда — навсегда.

Она покачала головой, представив, как гроб с телом Фредерика проделывает тот же путь, который проделали сегодня они. Как его душа требует справедливости. Господи, почему Ты покинул меня…

— Мне кажется, я схожу с ума.

Голос Анны снова вернул ее к действительности. Они вышли на остановке и сели в такси, которое быстро доставило их в деревню, где вырос Фредерик. Отдельно стоящие дома. Никакой центральной площади. Мари спросила шофера, и тот ответил, что большинство магазинов давно уже закрылись, и теперь за продуктами приходится ездить в соседний поселок, что в нескольких милях отсюда. Такси остановилось перед одним из домов на окраине.

Он стоял у самого леса в окружении полуразрушенных строений, когда-то служивших сараями и амбарами. Тропинку, ведущую к крыльцу, занесло снегом.

— Хозяйка редко выходит из дома, — пояснил шофер, необычайно разговорчивый для этих северных мест.

Расплатившись, женщины достали из багажника свои сумки и направились к дому. Такси уехало, и деревня снова погрузилась в тишину.

Они шли к крыльцу, проваливаясь в снег по щиколотку. Сапоги у обеих тут же промокли.

— Если это не тот дом, я не знаю, что мы будем делать, — сказала Анна.

— Лично я лягу на снег прямо тут и засну. Превращусь в снежного ангела.

Ангел. Ангел смерти. Мари поняла, что даже слова навсегда изменили для нее свое значение и никогда уже не будут просто словами. И тут она услышала музыку.

Звуки рояля доносились из дома, скользили по снегу, путались в ветвях елей. Голос звучал одновременно мягко и звонко, сильно и нежно. Мари попыталась разобрать слова, но поняла только, что песня исполняется на французском.

Она опустила сумку на крыльцо, стараясь не шуметь. Осмотрела дверь в поисках звонка. Его не было, но, видимо, в доме услышали их шаги, потому что музыка стихла и через пару минут дверь распахнулась.

Обе знали, что матери Фредерика около шестидесяти, но выглядела она значительно моложе. У нее была светлая кожа с едва заметными морщинками, красивой формы губы, накрашенные алой помадой. Натуральная блондинка, она собрала волосы, чуть тронутые сединой, в хвост. На ней было длинное темно-красное платье, на стройных ногах тонкие чулки и туфли на высоких каблуках. Брови выщипаны, вместо них — две тонкие дуги, нарисованные карандашом. Мари уставилась на нее в недоумении. Облик этой женщины не вязался с деревней, затерянной в северной глуши. Она заглянула в ее голубые глаза в поисках объяснения, но увидела только свое собственное отражение.

Женщина протянула ей руку.

— Мишель Андре. А вы, должно быть, Мари и Анна. Добро пожаловать! Входите. Зима в наших краях суровая. Но я разожгла для вас камин.

Ее голос был похож на голос Фредерика. Такие же певучие интонации. С той лишь разницей, что у Мишель угадывался легкий французский акцент. Она посторонилась, впуская подруг в дом, и стояла, разглядывая их. Или это им только показалось? У нее было что-то странное с глазами. Зрачки казались неподвижными. Ресницы густо накрашены тушью, как у фарфоровой куклы. Мишель улыбнулась.

— Разделись? Проходите в гостиную. Вы, наверное, проголодались с дороги.

Анна и Мари прошли за ней в гостиную. Мишель Андре шла очень грациозно, но создавалось ощущение, что она просчитывает каждый свой шаг заранее. Двери в другие комнаты были закрыты. Видимо, она не хотела, чтобы туда заглядывали. В комнате горел камин.

Мари вошла туда и подумала, что изнутри дом куда красивее, чем снаружи. Тут не было ни старой мебели, ни потертых подушек, как в обычных деревенских домах. Напротив, все внимание притягивал к себе блестящий черный рояль и книжный шкаф с аккуратно расставленными книгами и нотами. Ноги тонули в пушистом красном ковре. Мебель в стиле модерн подозрительно напоминала обстановку «Фата-морганы». На подоконнике — лампа в виде женской фигуры, напоминавшей хозяйку дома. Стол накрыт на троих. Там уже стояли чайники и блюдо с крошечными бутербродами-канапе, круассанами и джемом. Мать Фредерика изящно опустилась на диван, закинула ногу на ногу и грациозным жестом предложила им садиться. Мари подумала, что по сравнению с этой женщиной она и Анна в грубых теплых носках выглядят вопиюще вульгарными.

Они сели за стол, и Мишель предложила им самим поухаживать за собой. Мари и Анна налили горячий чай в фарфоровые чашечки. Мари вдохнула его душистый аромат и отметила, что чай высшего сорта. Женщина продолжала смотреть на них с дивана все тем же странным взглядом. Она осторожно налила себе чаю, прижав носик чайника к краю чашечки. Ногти у нее были накрашены лаком того же оттенка, что и платье.

— Мне жаль, что мы знакомимся при таких трагических обстоятельствах. Я знаю, вы были хорошими друзьями Фредерику, и очень благодарна вам за то, что вы решили приехать на похороны, хотя они происходят так далеко от столицы. Помню, что чувствовала я сама, когда впервые ехала сюда: мне казалось, я еду на край света. Впрочем, это недалеко от действительности.

— Как давно вы здесь живете? — нарушила молчание Анна.

— Уже сорок лет. Самой не верится. Я родилась в Париже и по паспорту так и осталась француженкой. Мне почему-то не пришло в голову обзавестись шведским гражданством. Не возражаете, если я закурю?

Мари с Анной покачали головами. Мишель поднялась и вернулась с пачкой «Галуаз». Достала сигарету, прикурила и с наслаждением затянулась.

— Француженка навсегда останется француженкой, как говорил мой муж. Он умер. Много лет назад.

Мари посмотрела на круассаны, аппетитно разложенные на блюде. Она не чувствовала голода, но взяла один, чтобы хоть как-то снять напряжение. Здешняя атмосфера действовала на нее угнетающе. Было странно видеть эту женщину, наряженную как на бал, в таком захолустье. Казалось, она совсем не горюет о сыне. На ее лице вообще не было никаких эмоций. Мари откусила кусочек. Мишель улыбнулась.

— Что-то от цивилизации нам удалось сохранить даже в этой глуши. Я обожаю готовить, и Фредерик научился ценить «высокую кухню», хотя в это и трудно поверить.

Все трое снова замолчали. Мари казалось, что хруст круассана раздается громко, на всю комнату. Оглядевшись по сторонам, она заметила на стенах черно-белые фото парижских улиц, сделанные, судя по всему, во время Второй мировой войны или сразу после ее окончания. На некоторых снимках — группки солдат. Мишель Андре словно прочитала ее мысли.

— Моя мать была немецкой шлюхой, так это тогда называли. На самом деле она была талантливой певицей и танцовщицей, а не какой-то уличной певичкой, каких тогда было пруд пруди. А мужчина, в которого она влюбилась, — не каким-нибудь негодяем, а высокопоставленным военным. Он сделал ее своей любовницей и тем самым спас от куда более печальной участи — мама была еврейка. В те времена выбирать не приходилось.

Мишель сделала глоток чаю.

— Немец был с ней честен. Дома его ждали жена и дети, к которым он должен был вернуться после окончания войны. Моя мать пошла на это. И жила в роскоши, тогда как другие умирали с голоду. Разумеется, все имеет свою цену, и она была готова ее заплатить. И заплатила — родив меня. Она любила своего немца. Так она мне говорила, и я ей верю. Моя мать была искренней, она всегда говорила правду. Правда бывает жестокой, но я всегда предпочитала ее лжи.

Мишель выпустила облачко дыма. В ее глазах по-прежнему не отражалось никаких эмоций. Словно они смотрели внутрь себя и видели не то, что происходит сейчас, а то, что происходило когда-то.

— Он сдержал обещание и уехал. Не зная о том, что моя мать ждет ребенка. Какая ирония! Она забеременела в самом конце войны, ей долго удавалось избежать этой «неприятности». А может, просто хотелось оставить что-нибудь на память о любовнике. Он спас ей жизнь. Она была благодарна ему за это. В ее чувствах к нему не было обиды. Мама говорила, что обида — самое бесполезное чувство, которое только может испытывать человек, самое бессмысленное и безнадежное. Я полностью с ней согласна.

Мишель Андре повертела старинный серебряный браслет с брелоками на руке. Местами серебро потемнело.

— Вас удивляет, что я говорю о своей матери, когда мне следовало бы говорить о сыне. Придется объяснить. Когда война закончилась и мой отец уехал в Гамбург, мать осталась совершенно одна. За национальность уже не преследовали, но началась охота на предателей — любовниц немецких солдат. Мама избежала сурового наказания. Они побрили ей голову, но до смолы и перьев дело не дошло. Другим повезло меньше. Может быть, ее спас живот. Они сжалились над беременной. Хотите посмотреть, как она выглядела?

Не дожидаясь ответа, Мишель Андре подошла к одной из закрытых дверей. Протянула руку, потрогала дверь, опустила пальцы ниже и нашла ручку. Вскоре она вернулась с фотографией в изящной рамке и протянула ее Мари. Они с Анной молча разглядывали красивую женщину в длинном шелковом платье, с пушистым боа на плечах и сигаретой в длинном мундштуке. На фото она чуть наклонила голову, и длинные, достававшие ей до талии волосы рассыпались по плечам.

— Они были каштановые, — прокомментировала Мишель. — Мне так и не довелось увидеть их во всем великолепии. После бритья они не отросли. Наверное, из-за плохого питания. Или изнурительной работы днями и ночами. Или горя, почему бы и нет? Мама стала носить парики. Когда я приехала в Швецию, у меня с собой было всего ничего: ребенок в животе и сумка, полная париков.

Мишель протянула руку и взяла с блюда бутерброд.

— Яблочко от яблони недалеко падает. Какова мать, такова и дочь, скажете вы. Я не стану вдаваться в детали. Мы выжили, вот и все. Мой ребенок не был плодом нищеты или войны, нет, он был плодом страсти, страсти столь сильной, что я оказалась не в силах ей противиться. Моя мать умерла, не подозревая, что я беременна. Она тяжело болела, и я не хотела расстраивать ее этой новостью. Она была матерью-одиночкой, которой пришлось выживать в жестоком мире, то же будущее ждало и меня. Но по воле судьбы я оказалась в Швеции. Стала работать в ресторане и познакомилась с семьей владельцев отеля в Соллефтео, которые предложили мне перейти к ним. Они искали иностранцев для работы в летний сезон. Судя по всему, в городе было много солдат, готовых потратить деньги на развлечения. Пригласить иностранку в то время было большой смелостью, но эти люди не были консерваторами. Как и я сама. К тому же мне было нечего терять. Я поехала к ним и через неделю познакомилась с моим будущим мужем. Он доставлял продукты в отель. Я получила так называемую стабильную жизнь для меня и моего ребенка, хотя мне пришлось дорого за это заплатить.

— Значит человек, которого Фредерик звал папой, знал, что он не его отец? — напряженно спросила Анна.

Мишель улыбнулась.

— Знал ли он? Знать и осознавать — разные вещи. Он никогда не спрашивал, а я не рассказывала. К счастью, Фредерик был очень похож на меня, за исключением волос, но они у него были такие же темные, как и у моего мужа. Но, разумеется, муж что-то подозревал. Слишком разные были они с Фредериком. Со временем я встала между ними.

— А Фредерик? Он знал?

— Конечно нет. Я никогда ему не говорила. Может быть, он тоже подозревал, я не знаю. Но никогда бы не спросил. Это было бы вульгарно, а значит, не в характере Фредерика.

Впервые в ее голосе появилось хоть какое-то чувство, подумала Мари. В плавном потоке гласных и согласных она уловила тень чего-то большего. Горя? Злости? Раскаяния? Сожаления? О чем она жалеет? О том, что заставляла Фредерика изображать воздух, пока играла своим друзьям на рояле? А потом смеялась над ним на глазах у всех?

— Как я сказала, они были слишком разные. Мой муж был грубоват. Кто-то назвал бы его настоящим мужчиной, другие — пещерным человеком. Конечно, в моем присутствии он старался сдерживаться, но о том, чтобы измениться, не было и речи. А Фредерик пошел в меня и в своего родного отца. Который, кстати говоря, был музыкантом. Разумеется, такой сын был большим разочарованием для моего мужа. Мальчик, который предпочитал играть с париками, а не стрелять из ружья.

Вот Мишель и сказала то, чего не могла не сказать.

— Да, полицейские рассказали мне, чем он занимался и как был одет в день своей смерти. Я его не виню. Фредерик был очень талантлив. Как и его отец. Возможно, если бы он реализовал свой талант, все сложилось бы по-другому. Но для него парики стали возможностью спрятаться, когда отец был им недоволен. Зная это, я пыталась его защитить. Я сделала много ошибок в жизни, признаю, но я делала для сына все, что могла. Моя жизнь стала непрерывной борьбой. А мне надо было думать и о себе.

Она сказала это совершенно спокойно и искренне. «Я хочу выжить».

«Я хочу, чтобы меня запомнили».

— Но роковой день настал… Фредерик думал, что папа уехал надолго, я была на уроках в школе. Сын остался дома один, и ему пришла в голову идея… Он надел мое платье и парик, надушился духами, повязал бусы и вставил сигарету в мундштук, как его бабушка на фотографии. Прикурил ее. Включил граммофон. Он танцевал и пел под музыку и не заметил, как муж вернулся со своими товарищами с охоты домой, чтобы выпить. Они вошли и увидели Фредерика в женском платье. Мой муж чуть не сгорел от стыда. В ярости он бросился к Фредерику, сорвал бусы, так что жемчужины рассыпались по полу. Фредерик потом долго просил у меня прощения за испорченное украшение.

Мари стало трудно дышать. Это было уже слишком. Ровный голос, одна нога закинута на другую, пустой взгляд. Фредерик мертв. А она тут за чаем с бутербродами рассказывает анекдоты из его детства.

— Муж наказал Фредерика. Он застрелил его кроликов. Наказание замаскировал под игру. Фредерик должен был спрятать ружье, и если муж найдет его, то застрелит его кроликов. Разумеется, финал был предрешен. Потом мне пришлось приготовить этих кроликов на ужин. Муж пригласил гостей и приказал Фредерику вести себя прилично. Мне кажется, тот случай очень сильно повлиял на детскую психику. Поэтому я вам об этом и рассказываю. Это может объяснить, почему он покончил с собой.

Покончил с собой. Покончил с собой. Покончил с собой. Ничто на свете не изменит этот факт. Фредерика не вернуть.

— Его заставили съесть собственных кроликов? — спросила Анна, и в ее голосе звучали ненависть и презрение, которые она даже не пыталась скрывать.

Мари была благодарна подруге за смелость. Ее тоже подмывало плеснуть горячим чаем в красивое лицо Мишель Андре.

— Какое варварство, думаете вы. Горожанам кажется немыслимым есть на ужин животных, которых они сами вырастили. Но для нас это нормально. Рано или поздно это должно было случиться и с кроликами Фредерика. Нет, я не оправдываюсь. Я сделала все, что могла. Приготовила ужин. Сказала Фредерику, что он может лишь прикоснуться к еде…

Какое-то время они сидели молча. Мари чувствовала, что у нее пылают щеки.

— Вы сказали, что это плохо отразилось на его психике, — нарушила она молчание.

— После этого он перестал переодеваться и стал таким, каким его хотел видеть муж. В первую очередь научился метко стрелять, вызывая восхищение соседей. А повзрослев, уехал из дома, забрав с собой парики, платья моей матери и мундштук. Он не спрашивал у меня разрешения. Но когда полицейские рассказали о его выступлениях в женской одежде, я поняла, что Фредерик… так ничего и не забыл. Наверное, эта двойная жизнь была для него мучительной. Я его понимаю…

Мишель откусила кусочек бутерброда и изящно смахнула крошки с губ. Где-то в доме пробили часы. «Какая ирония, — подумала Мари. — В этом доме отмеряли по секундам время, которое давно остановилось».

Мишель улыбнулась.

— Не знаю, что Фредерик рассказывал вам о своем детстве. И не рассчитываю, что вы простите мне то, что я не была ему хорошей матерью. Я не оправдываюсь перед вами. Я рассказываю это ради сына. Вы были его лучшими друзьями. А свою вину перед ним я искупила.

* * *

— Интересно как? — спросила Анна с нескрываемой агрессией в голосе.

Мишель разгладила невидимую складку на платье.

— Мой муж погиб на охоте. Много лет назад. Они пошли на медведя-шатуна, который довел своими выходками всю округу. Фредерик должен был выманить медведя из логова. Охотников собралось много, и все заняли позиции в разных участках леса. Тогда и прозвучал тот выстрел. Мужу попали прямо в голову. Он умер мгновенно, но прошло много времени, прежде чем его обнаружили. Позиция Фредерика была далеко от того места, и он все это время выслеживал медведя. Ему даже удалось ранить зверя, и через несколько дней медведя нашли умирающим. Никто так и не узнал, кто совершил тот роковой выстрел. Предполагали даже, что муж застрелился сам: таким точным было попадание. Все знали, что он — превосходный стрелок. Как и Фредерик.

— С чего бы ему совершать самоубийство? — спросила Мари. У нее снова появилось ощущение, что Мишель смотрит на них, но не видит.

— С годами муж впал в депрессию. У него всегда была к этому склонность. Ему стало хуже после смерти дочери. Нашей девочке не исполнилось и двух лет. Она умерла от аппендицита. Мы не успели вовремя доставить ее в больницу.

— Мне очень жаль, — сказала Анна.

Мари не поняла, искренне она это говорит или только из вежливости. Она вдруг спохватилась, что они так и не выразили Мишель соболезнования по поводу смерти Фредерика.

— Спасибо, — ровным голосом ответила Мишель Андре. — Если бы девочка выжила, все было бы по-другому. Муж знал бы, что у него есть наследница, и стал мягче по отношению к Фредерику. Но с ее смертью он ожесточился. Он очень переживал утрату малышки, но не мог в этом признаться. Знаю, я рассказала вам о нем много плохого, но он не был таким уж исчадием ада. После смерти дочери он начал злоупотреблять алкоголем, ударился в охоту и воспитание Фредерика. Многие высказывали предположения, что он застрелился, поэтому тщательного расследования проводить не стали. В наших краях даже полицейские не любят совать нос в чужую личную жизнь. И правильно делают, скажу я вам. Вот что значит цивилизация.

— А вы что думаете? — спросила Мари резче, чем хотела.

Мишель Андре сделала несколько затяжек и затушила сигарету в фарфоровой пепельнице.

— Неважно, что я думаю, — произнесла она. — Но я защищала Фредерика. До конца. Это все, что я могу сказать.

Ее лицо застилал дым от сигареты, она подняла руку, чтобы поправить волосы, но рука замерла в воздухе. Дым рассеялся. Мари заглянула в ее пустые глаза и все поняла.

Мишель Андре засмеялась. Колким смехом, словно уронила банку с иголками на пол.

— Разве жизнь не спектакль, в финале которого вся слава достается паяцам? Я не хотела видеть Фредерика. Он Напоминал мне о прошлом. Сын слишком много значил для меня. Я никогда не рассказывала ему о его настоящем отце. Хотя, наверное, следовало это сделать. Я плохо знала своего сына. Не сумела разглядеть, что для него действительно важно. Теперь я вообще ничего не вижу. Только смутные пятна. Так что не знаю, как вы выглядите. Красивы или уродливы, веселы или печальны, равнодушны или рассержены. Вы для меня — тени в темной комнате. А скоро для меня все погрузится во мрак.

Каштановый голос, как волосы на старом фото. Никаких эмоций, никаких движений, только констатация факта. Женщина встала, подошла к роялю и начала играть. Она улыбнулась так, словно могла видеть себя со стороны и смеяться над этим зрелищем.

— Пальцы заменяют мне глаза. У меня осталась только музыка. Как я уже сказала, обида — бесполезное чувство. Горе тоже. Они никуда не ведут. Как мелодия без финального аккорда.

Мари хотелось закричать. Выбежать из комнаты. Мелодия вцеплялась в нее своими когтями, всасывалась в кровь, как яд. Эта чертова Мишель Андре нарочно выбрала музыку, которая брала за живое. Мари разрыдалась, и Анна обняла ее, чтобы утешить.

Мишель Андре доиграла мелодию до конца. До финальных аккордов.

— Я покажу вам вашу комнату, — сказала она. — Вы будете ночевать в спальне Фредерика, мне помогли поставить туда еще одну кровать. Потом, если хотите, можете принять душ или прогуляться. Я сама и носа не высуну на улицу в такую погоду, но вы же впервые в наших краях. Потом я подам ужин. Отсюда слишком далеко до ближайшего ресторана. Проще вернуться в Стокгольм или съездить в Париж.

Она поднялась и направилась к одной из закрытых дверей. Анна извинилась и вышла в туалет. Мари прошла с Мишель в бывшую спальню Фредерика.

Это была небольшая опрятная комната, но создавалось ощущение, что они перенеслись в другое время. На полках стояли детские книжки в потертых переплетах, в шкафу теснились плюшевые мишки, куклы, коробки с мозаикой и красками. На окне висели пожелтевшие от времени занавески. Единственный новый предмет — кровать, застеленная свежим белым бельем с кружевами. На полотенцах и на наволочке вышита монограмма «М. А.». Мари подошла к старой кровати Фредерика и провела рукой по покрывалу. До нее донеслись слова Мишель Андре:

— Ты гадаешь, почему я рассказала то, что рассказала. Тебе этого недостаточно. Ты не понимаешь, почему я не расспрашиваю вас о Фредерике. О его работе, жизни, друзьях… о том, чем он занимался последние годы. Что вы о нем думали, чем объясняете его самоубийство. Но мой рассказ — те самые недостающие кусочки мозаики, которые вам нужны. Мне и так все понятно.

Мари смотрела на ее красивые волосы, нарисованные брови, рот той же формы, что и у Фредерика. Она снова заплакала, Мишель не проронила ни слезинки.

— Вы говорите, нам нужно понять, что случилось. Понять или простить?

Губы Мишель изогнулись в едва заметной улыбке. Невидящий взгляд пронзил Мари насквозь.

— Ужин будет подан в семь, — произнесла она и вышла из комнаты.

Вскоре снова послышалась музыка. Эдит Пиаф. «Гимн любви». Мрачная песня о любви. Мари подошла к книжной полке и провела пальцами по корешкам. Сказки о принцессах и рыцарях. Потом она присела на кровать Фредерика. Он мертв. А может, Фредерик не погиб в той аварии? Может, он умер уже давно, потому что был не в силах видеть людей, которым на него наплевать. Может, его сердце вспыхнуло от ненависти и превратилось в пепел, унесенный вдаль ветром.

Глава двадцать четвертая

Мари лежала под мягким пуховым одеялом. Взгляд ее блуждал по деревянному потолку. Наверное, Фредерик когда-то тоже разглядывал эти доски. Никогда уже ей не оказаться с ним в одной постели. Он не пришел к ней в тот вечер. Слишком поздно она это предложила.

В соседней кровати лежала Анна. Мари чувствовала, что та тоже не спит. Возможно, думает об изысканном ужине, который им подали на фарфоровых тарелках, и о вине в старинных хрустальных бокалах. Мишель Андре приготовила рыбу, рататуй и мелкий картофель, причем ничего не пролила и не перепутала. Анна спросила, давно ли у нее начались проблемы со зрением. Та ответила, что зрение ухудшалось постепенно с тридцати лет, и скоро она ослепнет окончательно.

Она произнесла это абсолютно равнодушно, словно ее это вообще не касалось, и тут же сменила тему, спросив, что они думают о ее сыне, с кем еще он общался, кроме них двоих, и что могло заставить его покончить с собой. Но в ее вопросах не слышалось ни горя, ни даже интереса, и они отвечали так же холодно. Мари упомянула про «Фата-моргану» и сообщила, что Михаэль тоже приедет на похороны. Анна рассказала о кафе, о том, как они работали вместе с Фредериком, но ни словом не обмолвилась о «Гребне Клеопатры».

Мари попыталась улечься поудобнее. Матрас провисал, она заметила это, еще когда ложилась. Трудно будет уснуть, даже после нескольких бокалов хорошего вина, выпитых за ужином — не для удовольствия, а чтобы забыться. Странная мысль пришла ей в голову: скоро Рождество.

— Ты думаешь, это Фредерик застрелил отца? — спросила Анна в темноте.

«Хорошо, что она не видит моего лица», — подумала Мари.

— Не знаю, — шепотом ответила она. — Но если и так, я могу его понять. Убить твоих любимых ручных зверьков, а потом заставить их съесть… — у нее не было сил договорить, и она закусила губу до крови. С этого все и началось. Не ей рассуждать о том, кто прав и кто виноват… Пора научиться прощать. — И все же нет, — прошептала Мари, боясь, что Мишель может подслушать их разговор. — Нет, я не верю, что он стрелял. Ведь все сошлись на том, что это был несчастный случай или самоубийство.

— Хочешь сказать, каков отец, таков и сын? Даже если они не родные.

— По-моему, такого человека вообще трудно назвать отцом.

— Семейный тиран. Эгоист, который думал только о себе и своих так называемых правилах, не желая знать о чувствах и желаниях других.

Мари не знала, кого Анна имеет в виду — отца Фредерика или Дэвида. Слишком много общего у этих двух мужчин. Она ничего не ответила, вспоминая рассказ Мишель о несчастном случае на охоте.

— Я тоже в это не верю, — нарушила молчание Анна. — Если Фредерик и способен был убить человека, то ему следовало застрелить ее, Мишель. Хотя это бессмысленно. Она давно уже мертва. Холодная и бесчувственная. Такая скрытая жестокость гораздо страшнее явной агрессии. Жестокие поступки — это ужасно. Но стоять рядом, смотреть на все это и не вмешаться — на мой взгляд, еще хуже. Меня от нее тошнит.

— Мертвая, говоришь? Как чучела животных? Как Эльса Карлстен?

— Нет, мертвая — значит без души. Встреча с этой женщиной — один из самых неприятных моментов в моей жизни. Помнишь, как она рассказывала о смерти дочери? С абсолютно бесстрастным выражением лица. За чаем с бутербродами. Словно это не имеет к ней ни малейшего отношения.

— Я согласна с тобой. Но, думаю, жизнь ее матери в Париже была настоящим адом. И во время войны, и позже. Кто знает, как сильно они бедствовали. А потом Мишель переехала сюда. Совсем юная и уже беременная. Представь, каково ей было оказаться в чужой стране совсем одной! А потом она вышла замуж за садиста. И всю жизнь скрывала, что сын не от него. Потом потеряла второго ребенка… Наверное, окаменеть для нее было единственным способом выжить. Эльса Карлстен решила действовать, а Мишель Андре предпочла отстраниться и ничего не чувствовать.

Потерять ребенка. Ничего не чувствовать. Мари слышала, как Анна ворочается в постели.

— Как ты можешь ее защищать! Единственное, что в ней хорошего — это то, что она подает приличное вино.

— Я ее не защищаю! Она вызывает у меня отвращение. Но потерять ребенка… — Мари замолчала. Наверное, Анна думает о Фандите.

Мари почувствовала, что ее ступни наконец начинают согреваться. Она была согласна с Анной. Мишель не вызывала у нее никакой симпатии. И все же эту женщину можно было понять.

Из гостиной снова донеслась музыка. Бодрая и откровенно вульгарная. «Трехгрошовая опера».

Мари снова подняла взгляд к потолку.

— В какой-то момент мне показалось, что она сама застрелила мужа, — произнесла она через мгновение, — когда она сказала, что защищала Фредерика до конца. Мне кажется, она достаточно хладнокровна, чтобы спланировать и осуществить убийство.

Повисла тишина. Анна снова заворочалась.

— Да, такая ни перед чем не остановится, — ответила она наконец. — Фредерик совсем другой.

— Только подумай, как тяжело ему было расти в такой семье…

— Мари, я ничего не думаю. Ничего не знаю. Единственное, чего я хочу, — чтобы этот кошмар закончился.

Обе замолчали. Мари подумала о платьях Фредерика в «Фата-моргане». Михаэль спрашивал, что с ними делать. Он решил не беспокоить мать Фредерика, и Мари обещала взять это на себя. Что ей с ними делать — шелковыми, бархатными… Она очень устала, но не могла заснуть. Ее беспокоила мысль о том, что она лежит в кровати Фредерика. Ей казалось, что, уснув, она увидит его детские кошмары. Эта комната была словно пропитана детскими разочарованиями. И чувством вины.

— Ты поддерживаешь отношения со своими братьями и сестрами? — неожиданно спросила Анна.

— У брата своя фирма и жена-учительница. У них трое детей. А моя сестра — серая мышь, торгующая книгами в какой-то кришнаитской лавке. Она медитирует на коврике, носит сари и спит с садовником. Я не видела их уже много лет и не испытываю никакого желания увидеть. У нас никогда не складывались отношения. Они не навещали меня в Ирландии, но я этого и не хотела, как ты помнишь. И все же мне было бы приятно, если бы они хоть как-то интересовались моей жизнью. С родителями мы тоже не общаемся, и мне кажется, что никто из нас по ним не скучает.

Анна горько усмехнулась.

— Ты старшая дочь?

— Ты же знаешь.

— Ты рассказывала о своей семье в начале нашего знакомства. Но это было так давно, что я уже почти ничего не помню. Странно — получается, что мы знали друг о друге совсем мало. А ведь считались лучшими друзьями. Но я никогда не спрашивала о твоих родных. Фредерик скрывал, что ведет двойную жизнь, с этими париками и женскими нарядами. Мы даже не знали, что у него была сестра.

— Он не так давно появился в «Фата-моргане». Видимо, случилось что-то такое, что привело его туда.

Снова тишина. И металл в голосе Анны, когда она снова заговорила.

— У нас с сестрой тоже плохие отношения. Я не могу простить ее за то, что она отказалась помогать папе, когда у него ухудшилось здоровье. Для нее лошади важнее людей. Но, пожалуй, все-таки стоит ей позвонить перед отъездом.

— Ты уезжаешь?

— Для начала надо пережить эти чертовы похороны, а потом я вернусь в Стокгольм, приведу дом и кафе в порядок и уеду к Грегу в Амстердам. Фандита уже там, и я надеюсь, нам с ней удастся наладить отношения. Только этого я и хочу. И должна выяснить, как отнесутся к этому моя дочь и Грег.

Анна в Амстердаме. Другая страна, другая жизнь. Недолго же им довелось жить вместе в Стокгольме.

— Что заставило тебя принять это решение?

— Я не хотела признаваться даже самой себе, но мне кажется… что я никогда никого не полюблю так, как люблю Грега. И я должна научиться понимать, что моя дочь непохожа на нас, что она другая… и попытаться наладить с ней отношения. А самое главное — мне хочется забыть обо всем, что случилось. Попытаться простить себя.

— Ты ни в чем не виновата, Анна.

— Почему ты в этом так уверена?

Мари ничего не ответила. Ей было страшно остаться одной. Без Анны. Без Фредерика. Только бесконечное море, острые скалы, зеленые луга и черные мысли.

— Я уеду в Ирландию, — прошептала она.

«В Ирландию», — повторила она про себя, словно мантру. Анна все еще ворочалась в постели. Интересно, как она отреагировала бы на решение Мари вернуться в Ирландию. Сочла, что это разбудит воспоминания о жизни с безумцем, который и ее чуть не довел до сумасшествия? Мари решила опередить вопрос, который могла бы задать Анна.

— Знаю, ты просила меня забыть Дэвида. Смириться с тем, что он умер. А я не захотела тебя слушать и выбежала из кафе, помнишь? В ту ночь я впервые оказалась в «Фата-моргане» и начала открывать для себя Фредерика, которого не знала. Ты была права. Я должна забыть. Но для этого мне нужно вернуться. Это единственный способ. Там я чувствовала себя дома, там мой дом…

— Прости, я не имела права кричать на тебя тогда.

— Не извиняйся. Ты права. Я жила с призраком. И медленно сходила с ума. Но теперь пора с этим покончить.

Вопрос Анны был эхом ее собственных мыслей.

— Что ты собираешься там делать?

— Я снова открою ресторан. Я могу купить помещение…

Мари замолчала, не в состоянии произнести «на деньги Эльсы Карлстен». Не хотелось говорить об этом сейчас. Что она станет делать, когда Анна уедет, оставит ее одну? Но Анна была беспощадна:

— Значит, мы не скоро увидимся снова?

— Но мы же расстаемся не навсегда и будем поддерживать связь…

Поддерживать связь… Фредерика рассмешила бы такая формулировка. Музыка в гостиной стихла. Интересно, какие кошмары преследуют по ночам Мишель Андре?

— Юхан довел меня, и я вонзила ножницы ему в руку. Это случилось всего несколько недель назад, но мне кажется, с тех пор прошли годы. После этого мы создали «Гребень Клеопатры». Настоящего монстра. Боже мой, отец наказывал Фредерика за то, что тот наряжался в женские платья…

— Тебя тоже наказывали родители? — осторожно спросила Анна.

И тут Мари почувствовала, что та оказалась рядом, в ее постели. Анна обняла Мари за талию и прижалась к ней всем телом. Мари ощущала спиной ее грудь, живот и бедра. Морской прилив, сумерки, дождь… Они лежали обнявшись, и Анна ее утешала. А вот Фредерик никогда больше не засмеется и не заплачет. Его больше нет.

— Меня не били, если ты это имеешь в виду. Родители никогда бы не подняли на меня руку. Они предпочитали меня игнорировать, неважно, заслуживала ли я это или нет. Отказываясь со мной разговаривать, они давали мне понять, что я совершила какой-то проступок. Вот почему рассказ Фредерика о том, как он изображал воздух, на меня так сильно подействовал. Мне хорошо известно, каково это, когда тебя просто не замечают. Иногда это длилось по несколько дней. Может, поэтому я могла быть рядом с Дэвидом в периоды его депрессии. Мне такое было не в новинку.

Она чувствовала дыхание Анны на своей коже. Ощущала аромат кардамона — и поддержку. И ее охватило непреодолимое желание поделиться с подругой воспоминаниями.

— Однажды они не разговаривали со мной целый месяц. Мама пыталась нарушить обет молчания, но папа запретил ей. Он был очень последовательным. Последовательным во всем. Ставил порядок превыше всего. А мне тогда казалось, что я схожу с ума. Я тогда только начала ходить в школу…

И снова голос Анны. Теплый и мягкий, полный сочувствия и нежности. Он успокаивал ее, утешал. Мари вспомнился Иисус, идущий по воде. Не смотреть вниз, чтобы не утратить веру. Посмотришь — и магия закончится.

— Что же такого ужасного ты натворила? За что они тебя наказывали?

Тишина. Воспоминания о скорлупе, бьющейся о стекло, и о бело-желтой жидкости с зародышем, который мог бы летать.

— Я пила сырые яйца. В школьном автобусе.

Глава двадцать пятая

Голуэй-роуд. Главная улица. Рыночная площадь. Бич-роуд. Клифден. Коннемара. Последний раз она была здесь летом, когда за столиками уличных кафе сидели туристы. Теперь же холод, словно шубой, окутал улицы и дома. Мари бродила по знакомым улочкам, отмечая, что разноцветные фасады домов поблекли в скудном свете зимнего солнца, едва пробивавшегося сквозь тучи. Она разглядывала традиционные ирландские свитеры и кельтские украшения в витринах и думала о том, как мало изменилось после ее отъезда. Все так же приезжали, покупали сувениры и уезжали туристы, на смену им, как морской прилив, прибывали новые, и все повторялось сначала. В окне паба «Мьюларки» была вывешена афиша, анонсирующая выступления местных музыкантов. Дэвида Коннолли среди них не было.

Мари перенесла расставание со Швецией безболезненно. Похороны Фредерика стали завершающим аккордом. Это было просто ужасно; Мари не представляла, как бы вынесла все, не будь рядом Анны, всегда готовой ее поддержать. Кроме них, на похоронах присутствовали лишь несколько сельчан и группка артистов из «Фата-морганы». В другой ситуации Мари позабавило бы такое пестрое общество, но не на похоронах друга. Слишком резкий контраст представляли две стороны жизни и смерти Фредерика.

Михаэль Пфайль был предельно вежлив и деликатен, но его присутствие постоянно напоминало Мари о заказе, полученном «Гребнем Клеопатры», и о мире иллюзий, каким стал для Фредерика клуб Михаэля. Присутствие его дочери Стеллы в инвалидном кресле еще больше усиливало ощущение трагизма происходящего. Это была женщина редкой красоты, крайне замкнутая и немногословная. Мари так и не поняла, почему она приехала, — возможно, отец нуждался в ее поддержке. Была ли она знакома с Фредериком? Мари не хотелось спрашивать. Они лишь поздоровались и обменялись парой фраз. Стелла Пфайль явно была не из тех, кто тратит время на бессмысленные разговоры.

Мать Фредерика играла и пела. Ее голос обладал обширным диапазоном, и публика, как дрессированные обезьяны, аплодировала ей. Мари от этого стало еще горше, и она испугалась, что не выдержит поминок. Еще много лет она будет оплакивать Фредерика…

После возвращения в Стокгольм они с Анной несколько дней провели в кафе. Анна завершила все формальности по подготовке дома к продаже, причем в какой-то момент потеряла терпение и сказала покупателям: «Если вы не выкинете эти уродливые подушки, я сделаю это сама». Наконец они расплатились. Мари проконсультировала несколько подростков по поводу выбора будущей профессии. Она собиралась изложить им свои соображения по поводу конъюнктуры рынка труда и актуальных на данный момент профессий, но передумала и сказала только: «Делайте то, что вы хотите делать, и никогда не давайте повода говорить вам, что вы ни на что не способны». Они посмотрели на нее с удивлением и облегчением. Закончилась консультация в кафе с лимонными маффинами, и подростки повеселели. Одна девушка сказала, что ей нравится крестик Мари.

Цвет горя становился все насыщеннее. Оно пульсировало в крови, вытесняя все другие чувства, поэтому, когда Эльса вошла в кафе и сказала, что им надо поговорить, Мари не почувствовала ничего, даже страха. Эльса сообщила, что беседовала с врачами. Они подтвердили, что причина смерти ее мужа — инфаркт. Вскрытие не проводилось. Ее вызвали только для того, чтобы спросить, почему муж злоупотреблял алкоголем и таблетками. Не хотел ли он таким образом ускорить свою смерть. Потом поинтересовались, не нужна ли ей помощь психолога или нарколога после всего, что случилось. Эльса посмотрела им прямо в глаза и твердо заявила, что это ее муж был алкоголиком, а не она, и ей никакая помощь не нужна.

Потом она сообщила, что Мартин Данелиус тоже беседовал с врачами больницы, в которой лежала его жена. Они высказали подозрение, что кто-то трогал аппарат искусственного дыхания, но у них нет доказательств. Они знали об отношении Мартина к болезни жены и поэтому спросили, не хочет ли он им что-нибудь «рассказать». Мартин ответил отрицательно, но намекнул, что причиной смерти Анны могла быть небрежность обслуживающего персонала. Врачи тут же бросились защищать честь мундира и больше его не расспрашивали.

Эльса ушла. Мари и Анна не решались поднять друг на друга глаза. Потом Анна сказала, что теперь оба дела отправят в архив. Никого не интересует, хотел ли Ханс Карлстен спиться и умеют ли медсестры обращаться с аппаратурой. Мари выслушала Анну молча. Ей очень хотелось верить, что обе смерти были естественными. Но невольно вспомнились слова одного врача, с которым разговаривала Анна, о том, сколько убийств остаются нераскрытыми.

С квартирой она рассталась без сожаления. Куда труднее было расстаться с Анной. Объятия. Обещания звонить друг другу. Дела. Надо закончить. Одиночество. «Передавай привет Грегу». Никакого «Привет Дэвиду» в ответ. Само собой разумеется. Откуда Анне знать… Равнодушное «вот как» родственников, когда она позвонила, чтобы попрощаться. Отъезд в Ирландию был для нее освобождением. Побродив два дня по улочкам Клифдена, она почувствовала, что сможет выжить. Большего она не заслуживала. Слишком велика ее вина перед Фредериком. «Прости меня, Фредерик».

Раздобыть нужную информацию оказалось просто. Скульптор родом из этих мест и его работы упоминались в нескольких туристических брошюрах, а в Клифдене она наткнулась на лавки, где торговали его мелкими поделками. Мари смотрела на них и с думала о том, каким способом он получил признание черни. Ей стало противно.

Дэвид добился того, о чем мечтал, — славы. Но какой ценой?

Прошел еще один день. Мари долго откладывала это, но в конце концов решилась. Нельзя все время бродить по улицам, рано или поздно ее узнают. Почему бы и не сегодня? Такой же день, как любой другой. Солнце светит. Рэнвиль-Пойнт. Сегодня там должно быть красиво.

Она шла вдоль Скай-роуд с тяжелой сумкой на плече и бормотала себе под нос фразы из путеводителя. Острые скалы. Пенящиеся волны. Бесконечное море. Лодки на горизонте. Летом холмы покроются зеленой травой с лиловыми и желтыми пятнами цветов. Туристы с рюкзаками наводнят дороги. Они будут то и дело останавливаться, чтобы полюбоваться природой. Машины заполнят смотровые площадки, велосипеды — обочины дорог. Скоро она дойдет до того места, где они мечтали построить дом. Клочок земли с остатками старинной постройки на холме, с которого открывается великолепный вид на море.

Дом оказался больше, чем она думала. В староирландском стиле. Там было даже два строения. Жилой дом и мастерская. Сложенные из серого камня, оба здания гармонично вписывались в окружающий пейзаж, стоящие перед домом автомобили говорили о материальном благосостоянии владельца. Ничто не происходит случайно. То, что должно произойти, произойдет. Мари подошла к дому и позвонила в дверь. Она ничего не чувствовала. Все ее чувства уже давно умерли. В Рэнвиль-Пойнт. В доме Эльсы Карлстен. В морге перед телом Фредерика.

Когда дверь открылась и Мари увидела его перед собой, она поняла, что не совсем права. Не все чувства умерли. Она что-то ощутила. Не волнение, не любовь, не страх, а какое-то странное удовлетворение. Огромным усилием воли ей удалось подавить издевательский смех. У него был такой удивленный вид. Как это предсказуемо. И как нелепо он выглядит — в черных брюках, черном свитере и пиджаке. Как и следовало ожидать, он располнел и, судя по всему, продолжал пить. Черты лица не изменилось, но оно отекло и покраснело, как это бывает у алкоголиков. Рыжие волосы коротко подстрижены и прилизаны, в глазах появился какой-то новый, незнакомый блеск. А может, ей это только показалось. Должно же хоть что-то измениться в человеке, продавшем душу дьяволу.

Несколько секунд они стояли и смотрели друг на друга. Мари улыбнулась. Удивление на его лице сменилось недоверием и страхом. Страхом. Ее улыбка стала еще шире…

— Мари…

Знакомый голос. А может, заставить его спеть ей кельтскую молитву в качестве прощального подарка?

— Рада, что ты меня не забыл, Дэвид. Прошло немало лет.

Он улыбнулся. Не очень искренне.

— Тебя трудно не узнать. Ты ничуть не изменилась. Только перекрасила волосы.

— Я всегда была рыжеволосой, и тебе это отлично известно. Ты сразу разглядел у меня рыжие пряди. Я просто перестала краситься в блондинку. Обстоятельства вынудили меня признать: природа дает и берет, когда ей захочется.

Дэвид прислонился к дверной раме, и Мари подумала: если внешне он и изменился, то сердцевина осталась прежней. Она словно читала его мысли: «Что это означает? Как я могу это использовать?» Она окинула взглядом руины.

— Здесь все также красиво. Помнишь, как мы мечтали построить здесь наш новый дом. Ты ни чем не забыл. Два дома. Один для жизни, другой — для творчества…

— Мари… не знаю, что я…

— Может, пригласишь меня войти? Как положено при встрече со старым добрым другом, которого ты не видел много лет.

Не говоря ни слова, он посторонился и впустил ее в дом. Мари прошла внутрь, не снимая ботинок, с сумкой на плече. Всю комнату занимали полотна Дэвида и его скульптуры, и она подумала, как резко контрастируют эти модернистские творения с гармоничным и безмятежным видом, открывающимся из окна.

— Хочешь чаю? — неуверенно спросил Дэвид.

— С удовольствием. И кусочек пирога. Если ты по-прежнему готовишь сам. Вижу, в деньгах у тебя недостатка нет.

Он усмехнулся. Воспринял это как комплимент.

— Да, ты права, я нечасто теперь готовлю.

Мари прошла за Дэвидом в современно оборудованную кухню. Смотрела, как он ставит чайник и заваривает чай. Разглядывала руки, которые когда-то прикасались к ее телу. Кровь запульсировала у нее в висках, и впервые с момента их встречи Мари ощутила неуверенность. Дэвид словно почувствовал это и посмотрел на нее. Он всегда умел читать ее мысли.

— Ты прекрасно выглядишь, Мари, — сказал он. — Ты красавица. Ты всегда была красива, но сейчас ты просто великолепна… И видеть на тебе мой крест… это сводит меня с ума… Я не знаю, что сказать.

«А ты выглядишь ужасно», — хотелось ей ответить, но удалось выдавить только «спасибо». Он вручил ей чайник, Мари отнесла его на журнальный столик. Дэвид присоединился к ней с двумя чашками и блюдом печенья.

— Мы бы постыдились подать такое в «Русалке». Покупное.

При воспоминании о ресторане ее бросило в жар. Она поспешила налить себе чаю и сделать глоток. Ей вспомнилось чаепитие у Мишель. Цивилизация. Зима. Снег. Лед. Здесь тоже пошел снег. Солнце уже успело скрыться за тучами. Дэвид откинулся на спинку кресла. Она посмотрела на него. Живот нависает над ремнем. Ирландец проследил за ее взглядом.

— Ты сохранилась лучше меня. Знаю, работа — не оправдание, но у меня действительно много дел. Выставки, презентации, поездки… в прошлом месяце я был в Токио. Японцы в восторге от моих скульптур.

— Я читала об этом. О твоем успехе. Ты один из лучших скульпторов в стране. Часто читаешь лекции студентам. Она тебя обожает, вся эта чернь, которую ты презирал.

Его взгляд. Настороженный.

— Не понимаю, о чем ты.

— О нашем разговоре. Мы часто говорили об этом, но я имею в виду тот разговор на кладбище в Карне, когда ты сказал, что хочешь, чтобы тебя запомнили. Больше всего ты боялся, что никто не вспомнит о тебе после твоей смерти, не забыл? Я хорошо помню тот день. Как раз недавно вспоминала его. Когда один из моих лучших друзей покончил с собой.

Дэвид посмотрел на нее и покраснел. И тут же отвел взгляд, словно ему стало стыдно.

— Мне очень жаль, но я не помню поездку, о которой ты говоришь. Мы с тобой много путешествовали: срывались с места, садились в машину и уезжали. Брали с собой бутерброды. Ездили на озера. К руинам. И возвращались к открытию ресторана. Я ничего не забыл, Мари, если ты это имеешь в виду. Никогда я не был так счастлив, как тогда. С тобой.

— Что ты хочешь сказать? — спросила она ровным голосом.

Дэвид запустил пальцы в волосы — жест, который она видела тысячу раз. Но теперь волосы подстрижены слишком коротко.

— У нас было все, что нужно, — пояснил он. — Деньги и слава — это хорошо, о них всегда мечтаешь, когда у тебя нет ни того, ни другого. Anyway.[10] Теперь я счастлив, потому что могу заниматься тем, что мне нравится. Ты видела мои последние работы?

Неуверенность? Вопрос? Она кивнула.

— Я видела фотографии. И даже посетила одну из выставок.

— Хочешь посмотреть мастерскую?

Мари кивнула и встала. Они стояли друг перед другом, Мари слышала его дыхание и чувствовала, как воздух, который она только что выдохнула, исчезает в его легких. Она вся вспотела. Потянулась за сумкой и нечаянно задела его плечо, отпрянула и поспешила к выходу. Распахнув дверь, вышла во двор. Холодный ветер заставил ее поежиться. Она направилась к мастерской, слыша за спиной шаги Дэвида. Он обогнал ее и открыл дверь.

Когда Дэвид зажег свет, она увидела просторное помещение, специально оборудованное под мастерскую.

Там было с десяток скульптур из глины, все абстрактные, но отдаленно напоминающие о море. У стены стояли полотна с более классическими сюжетами. Мари узнала традиционные ирландские пейзажи, выполненные акварелью и маслом. Она медленно разглядывала произведение за произведением. Перед некоторыми останавливалась, чтобы рассмотреть получше.

— К сожалению, я не могу бывать здесь так часто, как мне бы хотелось. Слава накладывает определенные обязательства.

В том, как он это сказал, Мари услышала потребность в одобрении и улыбнулась. Она осторожно погладила плавные контуры абстрактной скульптуры.