В эту минуту в дверях показался пожилой мужчина в белом халате. Я продралась сквозь толпу и прочитала на бейджике: «доктор Ханс Нурдшо».

Он удивился моей просьбе, но вежливо выслушал меня и согласился поговорить наедине. Я рассказала ему все: что была последней, кто видел Малькольма в живых, что знаю, кто его убийца, если, конечно, соседа убили.

— Вы живете здесь? — спросил доктор. Я утвердительно кивнула, и он предложил подняться ко мне.

Я мысленно похвалила себя за ночную уборку, благодаря которой моя квартира выглядела вполне прилично, и никто не принял бы меня за помешанную. Как все нежданные гости, Ханс Нурдшо устроился в голубом кресле в гостиной. Все почему-то выбирали именно его, хотя на диване были мягкие подушки.

Я предложила доктору кофе, от которого он отказался, и села напротив. По его просьбе я подробно рассказала, как бодрствовала ночью и видела Малькольма в четыре утра на балконе и как около пяти мне позвонили в дверь. Я передала разговор со Смертью, умолчав лишь о его совете завязать со спиртным.

И закончила тем, как Смерть удалился вверх по лестнице, а я попыталась дозвониться Малькольму, но безуспешно.

Ханс Нурдшо слушал меня внимательно.

— То, что вы говорите, очень интересно. Тем более, что помогает более точно установить время смерти. Пока же я готов лишь констатировать, что Малькольм Эйдеро умер между полуночью и шестью часами утра. То, что мы оказались здесь утром, — чистая случайность. Представители коммуны проводила инспекцию его квартиры, так как там были проблемы с протечкой или что-то вроде того. У них был запасной ключ, поэтому они открыли дверь и вошли в квартиру. Вообще-то так поступать запрещено, но, видимо, Малькольма тут хорошо знали, и у них было на это право.

Ханс Нурдшо сделал паузу и продолжил. Он относился к числу людей, которые говорят, делая паузы после каждой фразы. Идеальный объект для интервью. Такие всегда рассказывают историю от начала до конца, не отвлекаясь и не путаясь в мыслях.

— Коммунальные служащие нашли Малькольма лежащим на полу. Он был мертв. Как я уже сказал, без вскрытия могу утверждать только одно: все указывает на инфаркт. Убийство исключено. Но на основании ваших показаний я могу потребовать вскрытия. Полиция, возможно, тоже захочет провести расследование. И все же я абсолютно уверен — он умер от инфаркта.

— Можно ли выяснить, когда случился инфаркт? До пяти утра или после того как я видела ряженого человека на лестнице? — спросила я.

Доктор Нурдшо покачал головой.

— Повторяю, можно констатировать лишь то, что ваш сосед умер между полуночью и шестью часами утра. Судя по вашим словам, получается, что смерть наступила между четырьмя и шестью. Боюсь, даже вскрытие не даст более точный ответ.

Ханс Нурдшо снова посмотрел на меня, на этот раз с любопытством. У него были красивые карие глаза. Наверное, пациенты доверяют доктору с такими глазами и являются на прием регулярно, как на исповедь.

— Тот, кого вы видели на лестнице, не убийца. Если, конечно, не напугал Малькольма до смерти своим видом. Но это маловероятно, хотя я и не знаю подробностей вашей ночной встречи. — Ханс Нурдшо встал и протянул мне визитку. — Позвоните мне, если вспомните что-то еще. Я доложу обо всем в полицию и потребую немедленно сделать вскрытие. А потом сообщу вам о результатах, если вы будете так любезны и назовете мне номер вашего телефона. Думаю, полицейские тоже захотят поговорить с вами.

Я дала ему свою визитку. Доктор Нурдшо поблагодарил меня, и дверь за ним захлопнулась. Я снова осталась наедине со своими мыслями.

Глава 3

Событий, произошедших за последние сутки, хватило бы на целый год. Часы показывали четыре. Ровно двадцать четыре часа назад я поставила точку в конце предложения и оторвалась от компьютера, чтобы начать собираться на ужин с Томом. Что на мне было одето? Видимо, то, что я бросила вчера на пол, а утром запихнула в корзину для белья, — черные брюки и топ с прозрачной спиной. Теперь эти вещи каждый раз будут напоминать мне об измене и предательстве. И о смерти.

Тут я сообразила, что Том так и не позвонил. Неужели он такой трус? Ему никогда не составляло труда выразить свои мысли, почему же теперь он молчит? Куда подевались его смелость и бунтарство? Вместо того чтобы поговорить со мной, он держал все при себе, а потом банально бросил меня в ресторане. И даже не позвонил, чтобы поинтересоваться, все ли со мной в порядке.

Эти горькие мысли прервал звонок в дверь. Опять три сигнала. Я мигом вскочила. Это должен быть Том. На этот раз я готова к разговору с ним и ужасно зла. Я скажу ему все, что думаю. Если, конечно, это не доктор вернулся, что-то забыв. Я распахнула дверь так резко, что человек в образе Смерти, стоявший за ней, невольно отпрянул.

Он был одет точно так же, но сейчас держал косу в руке. Он протянул ее мне.

— Пожалуйста, бери. Теперь ты вооружена. Я пришел не для того, чтобы забрать тебя или причинить тебе зло. Я хочу поговорить с тобой. И не отказался бы от кофе.

Не успела я отреагировать на эти слова, как тот, кто называл себя Смертью, прошел в прихожую и, сняв черное одеяние, повесил его на крючок. Он был в черных джинсах, черной рубашке-поло и таких же до блеска начищенных, как и вчера, ботинках. Мужчина направился к голубому креслу, уселся в него и изящным гибким движением закинул ногу на ногу. Как змея, нашедшая нагретое солнцем местечко на камне.

Странно, но страха я по-прежнему не испытывала. Напротив, разозлилась от его наглости и оттого, что он не снял ботинки. Эта злость, вкупе со стрессом от пережитого за прошедшие сутки, грозила настоящим взрывом. Не успела я открыть рот, чтобы выплеснуть гнев, как Смерть шутливо поднял вверх руки, словно прося пощады.

— Прости, что я вошел без приглашения. И за то, что случайно оказался в твоей жизни. Ты не знаешь, кто я, а что тебе подсказывает интуиция — даже мне неведомо. Ты не веришь, что я — это я, а видишь во мне кого угодно, начиная от безобидного психа и заканчивая потенциальным убийцей. Но я ни тот и ни другой, поэтому хочу объясниться. Если ты сжалишься надо мной и сделаешь мне двойной эспрессо, я все тебе расскажу. Ты от природы любопытна, нет-нет, не отрицай. И тоже не отказалась бы от кофе.

Чертов наглец! Однако он прав. Мне чертовски хотелось кофе. И еще больше хотелось узнать, кто он такой. Кроме того, я вдруг поняла, что он действительно не причинит мне вреда. Назовите это животным инстинктом, интуицией — чем угодно, но я нутром чувствовала: незнакомец не сделает мне ничего плохого. По крайней мере, сейчас.

Я приготовила две чашки двойного эспрессо, украдкой наблюдая за Смертью, сидящим в голубом кресле. Он не делал ничего особенного. Только огляделся, сцепил пальцы и закрыл глаза. Позже я узнала, что так он снимает напряжение после тяжелой работы.

С жадностью схватив чашку кофе, он сделал глоток и с удовольствием причмокнул:

— Восхитительно! Разбудит и мертвого. Прости мне самоиронию, но те, кто не способны смеяться над собой, долго не живут. Так что хочу подать им хороший пример. Как надо жить. Умирать каждый умеет и без моей помощи.

Я присела на диван и тоже сделала глоток кофе. Косу я прислонила к стене. Деревянный черенок был старый, отполированный в результате частого использования, а блестящее лезвие — остро заточенное.

Сделав еще один глоток, гость посмотрел на меня.

— Понимаю, ты сейчас в шоке. Как я уже сказал, ты не из тех, кто сразу узнает меня. В некоторых странах, точнее, в некоторых областях этих стран, я могу расхаживать свободно среди местных жителей, и все будут знать, кто я. Меня приглашают на ужин и просят помочь подготовиться к смерти. Даже здесь, в вашей стране, иногда встречаются люди, которые узнают меня сразу. Чаще всего это те, кто имеет контакт со сверхъестественным. Как, например, Малькольм. И ты тоже могла бы. Если бы пожелала. Я сразу это заметил.

— Так ты действительно Смерть? Приходишь к людям и говоришь, что они должны умереть? Являешься в их дома, не снимая ботинок, вызываешь инфаркты и исчезаешь? — Я не скрывала иронии.

Тот, кто называл себя Смертью, внимательно посмотрел на меня.

— Типичная жительница большого европейского города. Ты действительно веришь, что получишь на блюдечке Правду, которую человечество ищет уже миллионы лет? — Он сделал еще один глоток кофе, и его чашка опустела. — Но в принципе ты права. Я действительно Смерть. И уже много лет прихожу к людям, которые должны умереть. Конечно, я не могу являться ко всем, несмотря на свою способность стремительно перемещаться в пространстве. Поэтому прихожу только в исключительных случаях. В каких — решаю сам. И Высшие силы. Кроме того, у меня талантливые подчиненные: они следят за тем, чтобы никто не умер в одиночестве. Или почти никто. Мы делаем для этого все возможное, и до сих пор люди были на нашей стороне, и все шло нормально. Вот так. Всего пара минут — и теперь тебе известно больше, чем большинству жителей планеты. Не спрашивай, почему я тебе все это рассказываю, ибо я не смогу ответить.

Мой гость улыбнулся уголками губ и смолк, предоставив мне возможность получше рассмотреть его. Лицо человека, проводящего большую часть времени на свежем воздухе. Серо-зеленые глаза, менявшие цвет в зависимости от освещения. Волосы с легкой проседью. Красивые руки с ухоженными, коротко подстриженными ногтями. Высокий, хорошо сложен. Джинсы и рубашка-поло отличного качества, но неизвестной фирмы. Он продолжал:

— Малькольма я знаю уже давно. Он прожил сорок семь лет — больше, чем предназначено. Ему было известно, что он живет в кредит. И что откажет сердце. Но Малькольм — один из немногих в этом городе, к кому я мог заглянуть после трудной ночи. Иногда людям удается задержаться в этой жизни. Конечно, Высшие силы решают, кому сколько жить, но у меня тоже есть право голоса. К тому же существуют квоты на запланированные и неожиданные смерти, и в этом я волен распоряжаться сам.

До этого момента я слушала молча. Было бы странно задавать ему вопросы, словно участвуя в ток-шоу на телевидении. Но я больше не могла сдерживать любопытство.

— Кто такие Высшие силы? Это значит, что богов много? И если их много, то кого же из них мы чтим? Отца, Сына и Святого Духа или Аллаха и Яхве, или Будду, хотя он, наверное, просто пророк. Но, может, Золотого тельца или Шиву, или…

— Других, — отозвался гость. — Может быть, да. А может, и нет. За время своего существования человечество вступало в контакт со столькими богами, что они вполне могут присутствовать среди Высших сил. Но не проси меня рассказывать, кто они и какие. К этой информации имеют доступ немногие. В свое время ты все равно это узнаешь. Как и все остальные. Или почти все.

Я обычно проводила лето на западном побережье и нередко оказывалась в море во время шторма. Сейчас меня охватило то же ощущение надвигающейся опасности. Смерть у меня в кресле, разговоры о Высших силах… Рациональная Эрика бормотала про себя «чокнутый», а иррациональная расправляла плечи с возгласом: «Наконец-то!». А вдруг предположение Смерти о том, что я тоже могу иметь контакт со сверхъестественным, верно? И надо только захотеть…

Гость внимательно смотрел на меня.

— Эрика, я знаю, о чем ты думаешь. Конечно, не в мельчайших подробностях. Так далеко мои способности не распространяются. Какая-то часть твоего сознания думает, будто у тебя галлюцинации, вызванные стрессом, а другая часть понимает, что это не так. И ты не боишься меня. Тебе нечего бояться. Ты знаешь, что люди умирают, и смертью тебя не напугать, даже всей правдой о ней. Я сказал тебе, что люди умирают не одни: я и мои подчиненные помогаем им, хотя наша работа никому не видна. Почему же я беру на себя труд рассказать это тебе, которая и так все знает?

Наклонив чашку, Смерть слизнул остатки кофе, и я отметила, что язык у него не черный и не раздвоенный.

— Дело в том, что я и сам не знаю, почему сижу здесь. Но я так устал… Все труднее найти того, с кем можно просто поговорить. Расслабиться. Поделиться проблемами. Это звучит абсурдно, но мне тоже нужно иногда отвлечься от работы. И, увидев тебя, я подумал, что, вероятно, ты поймешь меня, примешь правду о вечности и Больших загадках Вселенной, и при этом не забудешь о повседневной жизни. Ты могла бы удержать «бесконечность в горсти» и найти «вечность в мгновении»[5], говоря словами великого поэта и моего хорошего друга. — Он поднялся. — Я оставлю тебя. Оденусь и выйду на лестничную площадку. Там ты вернешь мне косу, чтобы чувствовать себя в безопасности. Спасибо за эспрессо. Он был превосходен. Я подозревал, что ты умеешь варить кофе. Еще одна причина узнать тебя получше. В следующий раз обещаю задержаться подольше. Если ты скажешь «нет», я оставлю тебя в покое. До поры до времени, как у вас принято говорить. Я сам зайду за тобой, обещаю. Но как я уже говорил, это произойдет не скоро.

Гость мой вышел в прихожую, взял свое одеяние и открыл дверь. Я подала ему совсем не тяжелую косу. Он поблагодарил, спустился на несколько ступенек и обернулся.

— Кстати, когда полиция свяжется с тобой, не удивляйся, что они ничего не нашли. В квартире Малькольма, я имею в виду. Я не оставляю следов вроде отпечатков пальцев или крови. Причина смерти оставляет следы, но не я. Если ты чувствуешь разницу. И, конечно, решай сама — рассказать полиции о нашей сегодняшней встрече или нет. Если нам предстоит стать друзьями, то я не буду требовать, чтобы ты лгала людям. Но предупреждаю: тебе вряд ли поверят.

Он спустился вниз, и я услышала, как хлопнула дверь подъезда.

Я приняла решение, еще когда он вставал, и теперь накинула куртку и надела кроссовки. Дверь закрылась за мной прежде, чем я вспомнила о таких насущных вещах, как кошелек, мобильный или ключ от квартиры, который, слава богу, лежал в кармане куртки с тех пор, как я вернулась домой после ланча с Мартином.

Выбежав из подъезда, я увидела, как мой гость скрылся за углом в направлении Хурнсгатан. Прохожие не реагировали на его одеяние, возможно, потому, что издали оно выглядело как слишком длинный черный плащ. Косы же не было видно. Иногда люди обгоняли Смерть, но ни один не обернулся, и никто не указал на него пальцем. Дети не плакали, собаки не лаяли. Наверное, не так просто понять, кто он. Или, может, только я способна видеть его. Надо это выяснить.

Смерть быстро шел к шлюзу, не отвлекаясь на витрины и прохожих, потом свернул на Ётгатан. Я шла следом, но он ни разу не обернулся. Спустя пару минут он остановился у входа в кафе, словно чего-то ожидая. Я притаилась под козырьком ближайшего подъезда и несколько раз глубоко вздохнула, чтобы успокоиться. Ситуация, в которой я оказалась, граничила с безумием.

Тот, кто называл себя Смертью, разглядывал прохожих, снующих мимо него с обычной будничной суетливостью. И тут я заметила машину, притормозившую у магазина «Ткани». Женщина-водитель пыталась втиснуться в узкое место для парковки, но тщетно: за ней скапливалось все больше машин. Скоро раздались первые гудки, и я кожей чувствовала, как неловко женщине и как предательский пот выступает на ее коже. Нетерпеливые стокгольмские водители в таких ситуациях выплескивают агрессию, которую могли бы направить на своего шефа, ректора, жену или просто на телефонного оператора.

Наконец женщина открыла дверцу машины и выпустила двух очень аккуратно одетых девочек. На вид одной было лет пять, другой — семь. Волосы у обеих завязаны в конский хвост, одеты в юбочки и кофточки в тон — знак заботы и хорошего вкуса матери. Женщина наклонилась к ним и что-то сказала. Девочки кивнули и послушно встали у дверей магазина. Гудки не стихали. Женщина рванула с места и с бешеной скоростью скрылась за углом, освобождая дорогу. Со своего места я увидела неподалеку свободное место для парковки.

Девочки стояли, держась за руки, и ждали. Старшая обернулась, чтобы рассмотреть платье на витрине.

Я поискала глазами своего нового знакомца, но его нигде не было. В панике я рванулась вперед, продираясь сквозь толпу, и скоро увидела его в кафе. Он занял угловой столик, повесив одеяние на соседний стул. Видимо, его обслужили немедленно, потому что на столике перед ним уже стоял эспрессо и лежала черная, как ночь, плитка шоколада. Сделав глоток кофе, он заглянул в чашку. Потом повернул голову, заметил меня, улыбнулся и помахал рукой, ничем не выдав удивления. Видимо, догадывался, что я решу проследить за ним. Я открыла дверь, подошла к столику, села на стул, на спинке которого висело одеяние, и ощутила спиной его тепло. Не успела я и глазом моргнуть, как передо мной, откуда ни возьмись, тоже появились эспрессо и шоколад. Но тут не было колдовства: молодая официантка быстро поставила чашку и тарелку на стол и мгновенно испарилась.

Я открыла рот, собираясь что-то сказать, но тут на улице раздался страшный хлопок, сопровождающийся гудками и криками. Я повернула голову, но мой новый знакомец осторожно взял ее в ладони, заставляя меня смотреть только на него.

— Не смотри, не надо. Иначе ты никогда не забудешь эту картину. Лучше я сам все тебе расскажу. Там только что задавили девочку. Младшую. Ты наблюдала за ней и ее сестрой. Она внезапно вырвалась из рук старшей сестры и бросилась на дорогу. Их мать в тот момент искала место для парковки, а перед магазином легковой автомобиль пытался обогнать грузовик. «Скорую» вызвали, но это бесполезно. Девочка умерла мгновенно, даже не почувствовав боли. Она не успела понять, что произошло.

Как я ни противилась, передо мной замелькали картинки: водитель с ужасом в глазах. Старшая девочка в шоке. Продавцы, выбежавшие из магазина. Машина с пятнами крови. Мать, которая никогда в жизни не сможет забыть ужасную сцену, представшую перед ее глазами. Ее рот, открытый в крике. Прохожие, благодарящие Бога за то, что это случилось не с ними и их близкими.

Меня подмывало повернуть голову и посмотреть в окно, но я знала, мой знакомый прав. Скоро завыла сирена «скорой помощи». Мое лицо все еще было зажато в ладонях Смерти.

— Ты полагаешь, что это ужасно. Омерзительно. Почему такое происходит? Кто принимает решение и почему? Но не всегда есть цель. Хотя в данном случае она все же есть. Ты, наверное, слышала выражение: «Тот, кому благоволят боги, умирает молодым» и тому подобное. Родители погибших детей всегда утверждают, что их ребенок был особенным. Словно чувствовал, что жизнь его окажется короткой. Словно у него постоянно был контакт с Высшими силами.

Никто из персонала и посетителей кафе не обращал на нас внимания, все обсуждали случившееся. Мой знакомый сделал глоток эспрессо и посоветовал мне сделать то же самое.

— Сиссела, так звали девочку, была именно такой. Ее семья не хуже других, и она могла бы жить нормальной жизнью. Но сама Сиссела была чужой в этой жизни и никогда не приспособилась бы к ней. Она всегда поддерживала контакт с Высшими силами и общалась с ними, как со своими сверстниками. Сиссела была не просто очень способной и умной девочкой, она умела слышать космос, если оперировать знакомыми тебе понятиями. Она не принадлежала этой жизни. Точнее, не смогла бы реализоваться в ней. Но где-то в другом месте и в другое время Сиссела творила бы чудеса. Она и сама это знала. Мы часто с ней разговаривали. Да, Сиссела тоже была из тех, к кому я всегда мог зайти поболтать.

Я сделала глоток эспрессо, но к шоколадке не притронулась. «У меня, наверное, никогда не будет детей, — подумала я. — Я даже замуж не выйду».

— А сейчас, — продолжал мой собеседник, — рождается девочка в Могадишо, столице Сомали. Не знаю, насколько ты осведомлена о ситуации в Сомали, но это одна из самых бедных стран в мире. Там правят мелкие вожди, которые хозяйничают в разных частях города. Люди ходят по улицам, вооруженные до зубов. Сиссела родилась в семье одного из таких вождей. Она проявит сверхъестественные способности, и семья поддержит ее, даже даст хорошее образование. Она освоит не только Коран, чему обучают в этой стране лишь избранных. Я не говорю, что будущее Сисселы заранее предопределено, это невозможно, но у нее есть все шансы стать одной из главных фигур в Сомали. А может, и во всей Африке. Нам нужна была особенная женская душа, и погибшая Сиссела прекрасно для этого подходила. В Африке перемены должны исходить от женщин. Парадоксально, но большинство стран мира никогда не возглавит женщина, хотя там все уверены, что равноправия у них намного больше, чем в Африке.

Никто не требовал, чтобы я поняла то, что сказал он, называющий себя Смертью. У меня перед глазами стояло лицо матери, искаженное ужасом, и я спрашивала себя, как она сможет жить после того, что произошло. Осознает ли она необходимость этой смерти, о которой он говорит? Сил у меня больше не было. С каждым новым рассказом Смерти все новые вопросы возникали, как головы у гидры.

— Где твоя коса?

— В кармане. Она складная. — Он улыбнулся. — Мне нужно идти. Съешь шоколадку, очень вкусная. Я уже заплатил. А потом ступай домой и отдохни. Почитай или послушай приятную музыку. Я зайду к тебе вечером. Можно?

Я кивнула. Он вышел из кафе, не швырнув денег на стол. В отличие от Тома. Я посмотрела ему вслед, но увидела только его темную тень у дверей. Он разговаривал с кем-то и жестикулировал, но я не видела его собеседника.



Не помню, как я добралась домой — вероятно, вернулась той же дорогой. Слова Смерти шуршали у меня в ушах, как сухие листья под ногами. Я слушала и слушала, пока перестала различать его слова и свои мысли. Похолодало, дул сильный ветер, и ноги в кроссовках заледенели. Я решила, что пора доставать зимнюю обувь. Теперь на полке достаточно места, и мне незачем убирать на зиму летнюю. Эта мысль приободрила меня. Во всем есть свои положительные стороны.

Дома я первым делом приготовила себе кайпиринью. Я заслужила это. Поставив кассету Кэрол Кинг[6], я устроилась в голубом кресле, где уже успели посидеть и Смерть, и Ханс Нурдшо. Коктейль начал действовать, я усилила эффект расслабляющим массажем лица. Но мысли бродили в голове, не давая успокоиться.

Зазвонил телефон. Мне не хотелось ни с кем общаться, но я все-таки ответила:

— Алло?

— Привет, наконец-то ты взяла трубку. — Голос Тома. Такой знакомый и такой чужой.

— Мне не хотелось разговаривать.

— Я решил, что нужно позвонить.

— Знаю. — Голос в трубке оживил мои чувства, и я снова ощутила себя беззащитной.

— Чем занималась?

— Пила кофе с врачом. Малькольм умер. Ты что-то хотел?

На несколько секунд я снова стала хозяйкой положения, хотя догадывалась, что следующая реплика раздавит меня.

— Малькольм? Что? Он…

— Вероятно, инфаркт.

— Какой ужас! Он же совсем не старый. И… я хотел спросить, как ты?

— Наверное, так, как того заслуживаю. Я же неблагодарная и бесчувственная.

— Я не об этом. Мне тоже нелегко.

Моя рука, державшая трубку, вспотела:

— Я нашла твой дневник. И прочитала его. Знаю, так поступать неприлично, но я это сделала. И знаю, что ты мне лгал. О важных вещах. О другой женщине. Я не ожидала такого о тебя, Том. Никогда. Как ты мог? — не удержалась я, и последние слова прозвучали почти как крик.

Тишина. Потом снова голос Тома, на этот раз испуганный.

— Слушай, нам надо поговорить… Я не знаю… Боялся, что ты не поймешь… Но ты… Можно, я приду?

Протянутая рука. Мольба о прощении. И что делаю я? Собираю всю свою злость и выплескиваю ее в трубку:

— Том. Не звони мне. Я сама тебе позвоню. Я хочу побыть одна. И подумать.

Я вернула ему его слова. И бросила трубку, не давая шанса ответить.

Я вернулась в кресло с белым пледом. Кайпиринья закончилась, но я выдавила из лайма еще несколько капель. Перемотала кассету и включила песню «You\'ve got friend». «У тебя есть друг». Я озябла, но была не в силах подняться и поставить чайник, и только плотнее закуталась в плед. Гладкая парча кресла ласкала кожу. Я была на грани сна и бодрствования. Закрыла глаза и увидела перед собой доктора Джекила. Его борьба со злом закончилась изготовлением страшного снадобья. Зло распространилось по всему его телу, затронув даже душу. И тогда мистер Хайд поднялся, посмотрел в зеркало и ухмыльнулся: «Вот, значит как выглядит зло?» И отражение в зеркале расплывалось, пока не стало моим.

Глава 4

Должно быть, я проспала в кресле довольно долго, потому что когда меня разбудил телефон, за окнами уже смеркалось. Странно, раньше мне никогда не удавалось расслабиться настолько, чтобы вздремнуть посреди дня. Телефон продолжал звонить, и я бросилась к нему, путаясь в пледе. Конечно же, это Том с новыми мольбами или угрозами, недовольный моей холодной реакцией на его звонок.

Но это был Мартин.

— Ты поговорила с соседом? — спросил он, как только я подняла трубку. Он даже не представился, что, впрочем, делал редко. Его низкий глубокий голос подошел бы диктору телевидения и был одним из несомненных достоинств Мартина. Вкупе с изысканными рубашками и джентльменскими манерами, например, с привычкой платить за меня в ресторане.

Я взглянула на часы: уже восемь. Я должна была поговорить с Малькольмом и перезвонить Мартину несколько часов назад. Неудивительно, что он волнуется.

— Малькольм мертв, — ответила я и замолчала. Я не помнила, произносила ли за ланчем имя соседа. Но сейчас это было не важно. Гораздо важнее понять, могу ли я рассказать Мартину все, что приключилось со мной после нашего совместного обеда. Визит Смерти, моя игра в детектива, несчастный случай с девочкой, кафе, обещание Смерти зайти вечером. Что из этого можно поведать Мартину, чтобы он не бросился звонить в психбольницу?

Решив не упоминать про Смерть, я рассказала, что видела, как Малькольма уносили на носилках, потом поговорила с врачом, и тот обещал передать полученные от меня сведения в полицию. Узнав, что будет произведено вскрытие, Мартин, судя по его реакции, успокоился.

До меня доносились голоса Биргитты, жены Мартина, и их младшего сына Арвида. Ее голос напоминал надорванную струну. В конце концов струна лопнула, и я услышала крик, слезы и брань. «Я больше не могу! Это не жизнь! Почему, почему, почему ты не можешь вести себя нормально?! Послушай меня… Черт!» Крики Арвида заглушили Биргитту. То и дело раздавались хлопки, словно что-то швыряли на пол. Но голос Мартина оставался спокойным и мягким.

— Хорошо бы тебе поговорить с полицейскими, Эрика. Ты должна рассказать им о странном ночном визите. А вдруг этот тип снова появится у тебя в подъезде. Будь осторожна, слышишь? Не впускай в квартиру никого, кто не звонил по домофону. И запри дверь на все замки, прежде чем лечь спать. Обещаешь?

Я пообещала. Биргитта продолжала отчаянно кричать на заднем плане. Эту симфонию страдания я слышала уже двенадцать лет, с самого рождения Арвида. С тех пор Биргитта превратилась из привлекательной, независимой и беззаботной женщины в изможденную тень, вызывавшую к себе только жалость. Весь ее облик словно кричал: «Мое имя — отчаяние! Отчаяние и безнадежность».

— Я хотел спросить, не зайдешь ли ты в контору завтра, — продолжал Мартин. — Помнишь, я собирался поговорить с тобой об одном проекте и рассказать о моей встрече с немцами. Пока скажу только одно: речь идет о генетических исследованиях в связи со страхованием жизни. Не знаю, насколько ты осведомлена в этом вопросе. Это всего-навсего анализы, но они показывают, насколько люди генетически предрасположены к таким заболеваниям, как рак, болезнь Паркинсона и тому подобное. Просто находка для фирм-страховщиков. Представь, сколько денег они могли бы собрать, зная заранее, кто из клиентов умрет молодым. Вместе с тем правительства строго следят, чтобы у всех были равные права в области страхования. Надеюсь, проблематика тебе ясна. Детали обсудим завтра.

Проблематика была яснее ясного. Особенно после такого дня, как сегодня. Если бы в руки страховщиков попал ноутбук Смерти, в котором, как я подозреваю, есть все нужные для них сведения, у правительств возникла бы гигантская проблема. Но я оставила эти мысли при себе. Как-нибудь потом я спрошу Смерть, что он обо всем этом думает.

Мы с Мартином договорились увидеться в его офисе в одиннадцать утра и попрощались. Он повесил трубку первым.

В комнате стало совсем темно, и я включила свет. Скоро пора будет зажигать свечи: старинная традиция меланхоличных северных народов. Вчерашний по-летнему теплый вечер сменила промозглая осенняя погода. «Моя мать — лето, а отец — осень», — говорит о себе сентябрь. Так учили меня в детстве.

Я почувствовала голод, и это меня не удивило. Обедали мы с Мартином в час, а после этого я выпила только чашку кофе и съела шоколадку. Но в холодильнике не нашлось ничего, что бы мне хотелось съесть, а в магазин идти не хотелось. Поэтому я достала коробку конфет, поставила чайник и открыла словарь. Куда приятнее устроиться в кресле с книгой, чем садиться за компьютер и искать информацию в Интернете. Книга словно возвращала в старые добрые времена, в детские годы, когда знания казались ощутимыми, осязаемыми, их можно было потрогать и понюхать.

По словам Смерти, душа Сисселы была особенной. Мои скудные познания о переселении душ ограничивались представлением о том, что люди, которые вели себя в этой жизни достойно, получали лучшую долю в следующей, а те, кто творил всякие пакости, опускались на ступеньку ниже. Я перелистала словарь. «Переселение душ — синоним реинкарнации, первобытного религиозного верования (например, в индуистской религии), согласно которому душа после смерти возрождается в другом теле, возможно, даже теле животного». Дальше рассказывалось о переселении душ в зависимости от поведения человека в земной жизни. «Об учении в модернизированной форме снова заговорили теософы…».

Взяв конфетку с миндальной нугой, я пролистала словарь до буквы «т». Чайник уже вскипел, но я продолжала читать. В статье сообщалось, что термин «теософия» происходит от греческого слова «theos» — бог, и «sofia» — мудрость. «Теософия — это учение, приверженцы которого ищут первоисточник теологии и философии. Среди его представителей можно отметить неоплатоников и гностиков, Бёме, Сведенборга и Баадера». Теософия описывалась как учение, подвергшееся сильному влиянию индийской религии. Смотри дальше: «Индийская религия».

Кроме того, в Нью-Йорке в 1875 году было создано теософское общество, изучавшее сравнительное религиоведение и тайную природу человека. Оно также намеревалось способствовать достижению братства между народами. Общество вскоре раскололось на западно-европейско-индийское и американское направления. Немецкие теософы отделились в 1913 году и под руководством Рудольфа Штайнера основали антропософское общество. В статье «Антропософия» указывалось, что, согласно его основателю, Рудольфу Штайнеру, это духовное движение занималось нематериальными ценностями.

Когда в дверь позвонили, я ничуть не удивилась, поскольку домофон молчал, а Том не придет. Я открыла дверь и впервые не испытала шока при виде Смерти. Одет он был как обычно. В руках — два пакета из супермаркета, а на полу еще два из Систембу-лагет[7]; из одного торчала сложенная коса. Судя по влажному одеянию Смерти, на улице шел дождь.

Со словами: «Не поможешь?» — он протянул мне один из пакетов. Войдя в прихожую, снял одеяние и ботинки. Его ступни были красивой формы, а носки — дорогие.

Он прошел в кухню, включил там свет и стал выкладывать покупки на стол. Ароматы базилика, кориандра и свежевыпеченного хлеба дразнили обоняние. И тут я вспомнила, что ужасно голодна. За весь вечер я съела только две конфетки. А на часах было уже почти девять.

— Я решил, что ты не будешь против домашнего ужина. Предполагал, что ты ничего не готовила сегодня, а у тебя такая уютная кухня. Можно, я займусь этим?

— Разумеется, — ответила я, разгружая второй пакет, полный деликатесов: свежая паста черного цвета, оливки, томаты, хлеб, ветчина и оливковое масло. Из других пакетов мой гость достал бутылку «Амароне», темно-красного, почти черного вина, манящего, как прохладная вода в жаркий августовский вечер. Мартин как-то порекомендовал его нам с Томом, мы купили бутылку и опустошили ее в тот же вечер, закусывая изюмом. Я достала из шкафчика два бокала. Штопор всегда лежал на кухонной стойке. Мой гость ловко открыл бутылку, плеснул немного вина в один бокал, наполнил второй и протянул мне. Долив вина в свой, поднял его и улыбнулся мне. Зубы у него были не совсем белые, но здоровые и ровные.

— Тост, Эрика. За то, что так приятно стоять на кухне, когда за окном идет дождь. И за то, что я нашел место, где иногда можно укрыться от непогоды.

Я кивнула, пробуя вино. Оно было изумительное. Его вкус давал ощущение, что все идет так, как должно. Мужчина, столь хорошо разбирающийся в винах, не может быть злодеем. Он умеет получать наслаждение от жизни, и это успокаивает.

Мой гость начал убирать снедь в холодильник. Внезапно присвистнув, он достал оттуда стеклянную банку, темное содержимое которой было мне незнакомо.

— Трюфели! У тебя в холодильнике трюфели! Невероятно! Ты их любишь? Можно, я их использую?

Его искренняя радость вызвала у меня улыбку, первую за последнее время. Я даже почувствовала, как напряглись мышцы лица, уже забывшие, каково это — улыбаться.

Гость взял спички, лежавшие на нашем — моем — старом деревянном столе, который достался нам после смерти дальнего родственника Тома. Смерть зажег свечи, и в кухне стало еще уютнее. Я присела за стол и протянула руки к живительному теплу свечки.

— Представь, что ты гостья у себя дома. Расслабься. Я знаю, что ответил еще не на все твои вопросы, но ты по-прежнему доверяешь мне. Возьми косу и положи рядом, если тебе так будет спокойнее. А я займусь ужином. Ведь у нас впереди весь вечер…

Последняя реплика могла быть угрозой, но прозвучала как обещание. Я подняла с пола косу и только сейчас заметила, что она действительно складывалась, как швейцарский нож. В сложенном виде она была не длиннее зонтика. Опустив ее на пол, я подумала: «А вдруг Том сидит сейчас где-нибудь и переживает разрыв со мной?». Теперь я уже не знала, кто из нас потеряет от этого больше. Да это уже и неважно.

Гость достал кастрюлю и сковородку. Скоро паста уже кипела в кастрюле, а соус с доставившими ему такую радость трюфелями стоял на соседней конфорке. Я словно присутствовала на эстетском кулинарном телешоу, где действия повара не нуждаются в комментариях.

Убрав со стола бумаги, я постелила две салфетки. Этот старинный стол, должно быть, помнил немало ужинов. Мой гость нашел две большие глубокие тарелки, вилки, ножи и накрыл на стол. Когда тарелка с дымящейся черной пастой, украшенной сверху базиликом, появилась передо мной, я поняла, что вчера потеряла потенциального мужа, но приобрела великолепного повара.

Мы чокнулись и приступили к еде. Ужин был божественный, если это слово уместно в данном контексте. Я полностью расслабилась и наслаждалась изысканно приготовленной пищей. Гость, очевидно, тоже был очень голоден, но сдерживался, уделяя внимание каждому кусочку. Если то, что он рассказал о себе, правда, ему не каждый день удается посидеть за столом и вкусно поесть с фарфоровой тарелки. Я попыталась представить себе, как он сидит со своей косой у костра в становище аборигенов Австралии или в африканской деревушке. Эта картина показалась мне абсурдной. Он назвал себя Смертью и сказал, что присутствует при кончине почти каждого человека. Но ведь это, должно быть, тысячи, нет, миллионы умирающих. И над всеми ними множество богов. Сама не понимая почему, я начинала верить ему, и мне не было страшно. Но почему? Чем я отличаюсь от других людей, которые бросились бы наутек при одном взгляде на моего ночного гостя? Что во мне такого особенного?

Я вспомнила рассказ бабушки о том, что ее мать, моя прабабка, гадала на кофейной гуще и слыла ведьмой. Она провела какой-то таинственный ритуал над моей бабушкой, когда та была младенцем. Ребенка протащили под корнем дерева, что гарантировало защиту от всех опасностей. И судя по тому, что моей бабушке уже восемьдесят, а она ни разу не болела, трюк удался. Бабушка считала, что ее мать была просто не в себе, а в высшие силы вообще не верила. «От этого парня, который там, наверху, нет никакой пользы, — частенько приговаривала она. — Посадить бы туда бой-бабу, так она положила бы конец всяким безобразиям. Но этого же никогда не случится, а жаль, попомни мои слова. Девочки взрослеют, но мальчики — никогда». Бабушка могла развивать эту тему до бесконечности, хотя порой и сама не гнушалась тем, чтобы погадать на кофейной гуще.

А вот дедушка, наоборот, верил в божественную природу деревьев, цветов, птиц и камней. Он часами бродил по лесу и возвращался домой с охапкой лесных цветов. Бабушка ругала его за то, что он нарвал их без нужды, но все же ставила в вазу на стол. Так они и жили — каждый со своими представлениями о божественности.

Родители мамы, просвещенные баптисты, не выносили танцы, алкоголь и карточные игры. Библия этой моей бабки напоминала потрепанную кулинарную книгу — с закладками и загнутыми уголками. Бабушка подбирала лучшие, по ее мнению, рецепты того, как следует жить. На мою конфирмацию они, естественно, подарили мне Библию. И конечно же, подчеркнули в ней все места, которые, по их мнению, должны были помочь мне в жизни. Читая эти строки, я знала, что получаю бесценные уроки: «Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят». «Это тебе очень подходит», — прокомментировал отец. Это его «очень» надолго закрепилось у меня в памяти.

Оторвавшись от своих мыслей, я подняла глаза и увидела, что Смерть внимательно наблюдает за мной. Я вспомнила о хороших манерах.

— Все очень вкусно. Ты великолепно готовишь.

Он рассмеялся.

— За много лет научился. Если предстоит жить долго, надо уметь получать от жизни удовольствие. Что я и делаю. Тебе, наверное, интересно, сколько я живу на этом свете?

Он угадал. Наполнив бокалы, поднеся свой к свече и любуясь игрой света, Смерть сказал:

— Логично предположить, что я ровесник человечества. На самом деле я поступил на службу, когда наши друзья обезьяны начали ходить на двух ногах. Я ведь тоже жертва эволюции. Поначалу мне достаточно было прикрыть голое тело, а теперь приходится одеваться, как все вы, чтобы не привлекать внимания. Но я редко покупаю одежду в Стокгольме. Дороговато, да и качество паршивое.

— Но что ты имеешь в виду, говоря о службе? Тебя призвал Бог или те, кого ты называешь Высшими силами, пригласили на собеседование?

Я иронизировала, но гость воспринял мой вопрос серьезно.

— Конечно, был процесс отбора, в котором участвовали Высшие силы. Им нужно было найти демократа в полном смысле этого слова. Вот они и выбрали меня. И за сотни тысяч лет я не утратил стремления к справедливости. Мысль о том, что смерть — самый демократичный институт человечества, придает смысл моей работе, даже когда мне безумно хочется все бросить.

Сотни тысяч лет! Бессмертная душа в вечно юном теле. Вопрос сам сорвался у меня с языка:

— Ты говорил о душе Сисселы. А у тебя есть душа, или ты продал ее Дьяволу в обмен на вечную жизнь?

Гость раздраженно посмотрел на меня.

— Не говори мне об этой женщине. Не хочу иметь с ней ничего общего и общаюсь только в крайнем случае. Мы не вместе и никогда не были вместе, хотя работаем как напарники. Или, скорее, параллельно. Я стараюсь избегать ее, как и всех ей подобных.

Это поразило меня:

— И ты называешь себя демократом? Сидишь тут и рассуждаешь о том, что Высшие силы — мужчины, а Дьявол — женщина. Не слишком-то это демократично…

Гость не дал мне закончить:

— Кто сказал, что Высшие силы — только мужчины? И что Дьявол — зло? Я этого не говорил. Я сказал только, что мы не очень ладим. Она сбивает нас с пути, заставляет забыть о наших идеалах, обещая златые горы, за которыми скрывается ад. «Раз Высшие силы наделили человека свободой выбора, — говорит она с улыбкой, — я предоставляю ему такую возможность». И она делает это очень ловко, не отрицаю.

— Это смахивает на зависть, — непроизвольно вырвалось у меня.

— Напротив. Я желаю человечеству добра, иначе не был бы тем, кто есть. А она — нет. Она играет с людьми в русскую рулетку: засовывает в обойму пули, а потом откидывается на спинку кресла, закуривает неизменную сигару и наблюдает, как они стреляют себе в висок. Одним везет, другим — нет. А она ведет себя, как зритель в театре, где люди — актеры, и никогда не знаешь, кто в финале пьесы погибнет. «Прелесть моей работы в том, что конец всегда неожиданный», — говорит она. Но хватит о Дьяволе. Не закончить ли нам ужин чашечкой чудесного эспрессо в твоем исполнении? Позволишь мне занять то удобное голубое кресло в гостиной? В нем так… душевно посидеть, если можно так выразиться.

Мы встали из-за стола, и я внесла свой вклад в приготовление ужина. Гость расположился в кресле, а я с чашечкой кофе уютно устроилась на диване.

— Ты ничего не спрашиваешь про несчастный случай.

Этот вопрос не был для меня неожиданным, но я еще не разобралась в отрывочной информации, почерпнутой из словаря.

— Я поняла, что случившееся имеет отношение к переселению душ. И поскольку, как выяснилось, многие в это верят, полагаю, душа девочки переселилась в тело другого человека. Но как же остальные: ее мать, сестра, сбивший ее водитель? Ведь их жизням тоже пришел конец, если считать, что жизнь должна приносить радость. Как быть с чувством вины?

Мой гость сцепил пальцы и закрыл глаза. Он молчал так долго, что я уже не надеялась получить ответ.

— Эрика, — промолвил он наконец, — кто сказал, что жизнь должна приносить радость? С чувством вины тоже можно жить.

Я не возразила. Мы молча пили кофе. Наверное, горе матери Сисселы сейчас достигло апогея. Я надеялась только на то, что какая-нибудь добрая душа сделала ей укол снотворного.

— Я с удовольствием переночевал бы у тебя, — внезапно сказал Смерть, словно прочитав мои мысли о сне. — Здесь так спокойно, а в этом кресле гораздо уютнее, чем там, где мне порой приходилось спать. Я охотно останусь в нем. Буду благодарен, если у тебя найдется запасная зубная щетка. Ничего, если мы отложим мытье посуды на завтра? Обещаю помочь.

Его просьба разрешить остаться у меня на ночь казалась совершенно естественной. Я встала и направилась в ванную, где нашла запасную зубную щетку, которую Тому выдали в самолете во время перелета в Америку. Он почему-то оставил ее в шкафчике. Том. Он, наверное, сидит сейчас у Юнаса или в каком-нибудь баре, недоумевая, почему я не умоляю его вернуться теперь, получив от него такой шанс. Я протянула гостю зубную щетку, и он исчез в ванной. Когда он вышел, я вошла туда и замерла перед зеркалом.

Та же самая прическа «полупаж». Те же темные, вьющиеся волосы. Те же веснушки на носу. Та же бледная кожа. Широкий рот. Ничего не изменилось. И вместе с тем изменилось все. Я никогда не оставляла грязную посуду на завтра. И незнакомцев на ночь. И не обсуждала за ужином Дьявола. Я вообще не могла припомнить, чтобы мы с Томом когда-нибудь говорили о религии. Нет, кажется один раз говорили, при первой встрече. Но это было сто лет назад.

Я вышла из ванной, пожелала Смерти спокойной ночи и поблагодарила за приятный вечер. Было странно произносить эти стандартные фразы в столь необычной ситуации, но ничего лучше мне в голову не пришло.

Гость сделал вид, что не слышит. Он сидел в кресле, укрывшись своим одеянием. Я вдруг вспомнила, что не дала ему полотенце. Воспользовался ли он моим? Я пошла в спальню. Кровать была разобрана. Снова изменив своим привычкам и швырнув одежду на пол второй вечер подряд, я легла в постель голой и прижала плюшевого мишку к груди.

Я думала о том, был ли трезв водитель, задавивший Сисселу. Скорее всего, он, как и все жители большого города, страдал от стресса. Я думала о том, где он теперь, и будет ли эта сцена преследовать его в кошмарах всю оставшуюся жизнь. Спешка. Злость. Педаль газа. Чертовы пробки. Бабам не место за рулем. Купила себе права. Шевелись, шевелись. Что это? НЕТ! НЕТ! НЕ-Е-Е-Е-Е-ЕТ! Можно ли почувствовать отчаяние совершенно чужого тебе человека?

А мать девочки? Она сейчас в шоке. А потом всю жизнь будет казнить себя за преступление, которого не совершала. Неудача с парковкой обернулась для нее вечным кошмаром. А водитель, наверное, отделается штрафом.

Мои мысли снова вернулись к Смерти. Он сказал, что жизнь не обязательно должна приносить радость. Как ни странно, эта мысль меня утешила. Мне даже спокойнее было лежать в кровати, зная, что он здесь, рядом, в голубом кресле. Так спокойно мне не было даже с Томом, когда он обнимал меня, оберегая от всех неприятностей.

Я потянулась за книгой, лежащей на прикроватном столике. Прочитала одно предложение, второе… И заснула.

Глава 5

Дождь хлестал по окнам и бился в стекла. Я бросила взгляд на часы: восемь. Я спала крепко, несмотря на то, что всю ночь меня преследовали кошмары. Я не запомнила, что именно мне снилось, мои сны состояли из картинок, вращавшихся, как в калейдоскопе, — черных теней, тормозящих машин и горящих свечей, задуваемых невидимыми ртами. Том тоже был там. И Ханс Нурдшо. Но ни Смерти, ни косы, ни одеяния не было. Простыня и подушка снова намокли от пота. Мишка и книга валялись на полу. Я встала, осторожно подняла их и положила на постель. И прошла в гостиную, не зная, что меня там ждет.

В голубом кресле никого не было. Ничто не указывало на то, что в нем спали. В воздухе пахло свежим кофе. Это побудило меня направиться в кухню и осторожно заглянуть туда.

Там все блистало чистотой. Грязные кастрюли, бокалы, кофейные чашки — исчезли. Поскольку в раковине тоже ничего не было, я открыла шкафчик. Посуда стояла на своих местах, именно там, куда я обычно ее ставлю. Вот только кофейные чашки выстроились в ряд, даже ручки повернуты в одну сторону — направо.

Только теперь я заметила кофейник на одной из конфорок. Стол был сервирован на одного, а из корзинки, прикрытой чистой салфеткой, пахло свежевыпеченными французскими булочками. Я приподняла салфетку и увидела два теплых круассана и две розетки: одну с маслом, другую с мармеладом. Сверху лежала записка: «Не мог остаться, потому что сегодня мне надо рано на работу. Жди меня на Центральном вокзале в центре зала в два часа дня. Я хотел бы показать тебе кое-что: это многое объяснит. Спасибо, что разрешила остаться на ночь. И за приятный вечер. Я отлично выспался».

Он подписался: «Смерть». Черных ручек я дома не держала. Зато листок гость вырвал из блокнота, лежавшего на холодильнике.

Однажды у меня было очень мрачное настроение, и Том предложил, чтобы я делала все наоборот. Пила кофе вместо чая. Читала газету с конца. Причем только те статьи, которые никогда не читаю. Сидела на стуле вместо кресла. Надела одежду, которую обычно не ношу и так далее. Последовав его совету, я испытала новые ощущения. Вот и сегодня. Вариация на ту же тему. Кофе и круассаны. Прощайте, диетические хлебцы.

Этот завтрак напомнил мне летний отпуск. Я с удовольствием съела круассаны с маслом и джемом, чувствуя, как губы и пальцы лоснятся от масла. В лежавшей на столе газете была краткая заметка о вчерашнем происшествии. Я сразу просмотрела ее. В центре Стокгольма машина сбила пятилетнюю девочку. Сонный ночной редактор отдела новостей уместил жизнь ребенка в несколько строк.

Вечер, проведенный со Смертью, все еще занимал мои мысли. Еда восхитила меня, но еще удивительнее был разговор за ужином. Даже с обычным мужчиной такой вечер казался бы мне подарком. Вкусная еда, увлекательная беседа о жизни и смерти. Но этот мужчина не был обычным, если верить его словам и учитывать способность проникать в дом без звонка по домофону. Что он сказал о Дьяволе? Что это женщина, которая предоставляет людям свободу выбора, заманивая их тем самым в ловушку. Он говорил о людях вообще, не только о мужчинах, значит, речь идет не об сексе. Но слов Смерти о демократии я так и не поняла. Какая же это справедливость, если одни умирают в нищете от голода и болезней, а другие — на пуховых матрасах и шелковых простынях от старости? Нужно подробнее расспросить его при встрече. Наши с ним отношения основываются на доверии. Но мне вовсе не так просто довериться незнакомцу, ведь я привыкла полагаться только на себя.

В одиннадцать мне нужно быть у Мартина, так что время еще оставалось. Прихлебывая кофе, я размышляла над новым проектом. Фирма, в которой работал Мартин, называлась «Энвиа». Она принадлежала большой компании, занимавшейся производством презервативов, а также различных медицинских препаратов, вроде таблеток от головной боли и мазей от экземы. Какое отношение могла иметь «Энвиа» к генетическим исследованиям, оставалось для меня загадкой. Страхованием фирма тоже не занималась.

Когда зазвонил телефон, я почему-то решила, что это Смерть, и очень удивилась, услышав голос женщины, представившейся комиссаром полиции Леной Россеус. Видимо, она не привыкла тратить время попусту, так как сразу перешла к делу, сообщив, что после информации, полученной от врача Ханса Нурдшо, были проведены вскрытие тела Малькольма и обыск в его квартире. Результаты будут готовы в ближайшие дни. Сказав, что хотела бы встретиться со мной, Лена спросила, когда мне это было бы удобно.

Я пошутила, что не намереваюсь покидать страну, но Лена Россеус не уловила иронии.

Положив трубку, я оделась по погоде: в теплые брюки, кофту и куртку — и побежала к метро, проклиная себя за то, что забыла зонтик. В вагоне толпились промокшие пассажиры. От них пахло сыростью и разбитыми надеждами. Все они старались не смотреть друг другу в глаза.

На Хёторьет продавцы на рынке расхваливали свои товары, но тщетно. В такой ливень никого не привлекал виноград без косточек. Всем хватало хлопот с зонтиками, детьми и тяжелыми сумками. Офис «Энвии» располагался недалеко от рынка, и через несколько минут я уже была там, мокрая как мышь.

Я поднялась на лифте на шестой этаж, где меня встретила Эйра, пятидесятипятилетняя секретарша Мартина, по совместительству выполнявшая обязанности охранника. Эйра работала с Мартином уже много лет, и их невозможно было представить друг без друга. К тому же у Эйры было неплохое чувство юмора. Невысокая и крепко сбитая, она вызывала ассоциации с крепкой и добротной финской древесиной. Да и присущая ей привычка прямо говорить все, что она думает, тоже напоминала о чем-то простом и деревенском.

Эйра вышла замуж за шведа и переехала в Швецию почти сорок лет назад. Младшая из семи детей, она жила в деревушке на севере Финляндии. Будущего мужа Эйра встретила случайно на экзотическом сафари в финских лесах, которое устроила для своих сотрудников его фирма. Восемнадцатилетняя Эйра произвела на Нильса такое сильное впечатление, что он приехал к ней в отпуск и через пару недель сделал предложение.

«Он очень добрый», — говорила Эйра о муже таким тоном, словно он страдал от неизлечимой болезни, раздражающей его самого и окружающих. Она всегда писала его имя с маленькой буквы, а со временем Нильс и сам стал так делать.

Эйра встретила меня у лифта. Ее выкрашенные в черный цвет волосы были аккуратно уложены, пальцы унизаны кольцам, глаза блестели.

— Знаешь, Эрика, у меня есть сердце! — воскликнула она с сильным финским акцентом. Эйра никогда не тратила время на приветствия и прочие любезности. — Меня обследовали в больнице, и я видела его, Эрика, видела. Мой муж утверждает, что я бессердечная, он это тысячу лет твердит, проклятый старикан, но теперь у меня есть доказательство. Мне дали снимок, и я повесила его на дверцу холодильника. Теперь Нильс каждое утро видит, что сердце у меня есть.

Когда я была здесь в прошлый раз, Эйра рассказала мне, что у нее проблемы с легкими. То, что проблемы эти, скорее всего, связаны с тем, что она выкуривает по тридцать сигарет в день, ей и в голову не приходило. Она была твердо уверена, что раком заболевают только люди, бросившие курить. По ее мнению, табачный дым благотворно воздействует на организм и препятствует всякого рода опухолям. Эта теория не имела научного обоснования, но Эйра с азартом отстаивала ее.

Пока я стягивала мокрую куртку, она сообщила, что у Мартина кто-то из руководства, но он скоро освободится. Отлично зная мои вкусы, она предложила мне чашечку зеленого чая. После утреннего кофе с круассанами чай показался мне безвкусным. Как быстро меняются привычки!

В офисе было уютно. Эйра украсила его цветами и яркими картинами. На диване для посетителей лежали подушки, а на рабочем столе Эйры стояли фотографии двух главных сокровищ в ее жизни: собаки и единственного сына Роберта. Дополнить коллекцию фотографией Нильса ей и в голову не приходило. У обоих сокровищ Эйры были проблемы. С проблемами собаки Эйра справлялась: огромный лохматый пес, одним своим видом внушавший страх, до смерти боялся людей и только хозяйке позволял гладить себя.

С Робертом дело обстояло куда хуже. Этого милого застенчивого юношу я последний раз видела, когда ему было двадцать пять и жизнь еще обещала только успех. Он хорошо учился в школе, хотя характером пошел скорее в мягкотелого Нильса, чем в стойкую Эйру, и после гимназии собирался поехать на год в Австралию.

Но случилось так, что Роберт встретил Габриэллу, и все его планы пошли крахом. Габриэлла жила с матерью. Обе не работали по болезни. Как матери удалось убедить всех, что она не может работать, Эйра не знала, но Габриэлла последние два года страдала воспалением колена и исправно получала государственное пособие.

Роберт и Габриэлла начали встречаться, когда были в старшем классе гимназии. Закончив учебу с плохими оценками по всем предметам, Габриэлла так и не пошла работать. Роберт жил с родителями, иногда подрабатывал по мелочам и все свободное время проводил у своей безработной подружки. Увидев их однажды в городе, я прекрасно поняла, что имела в виду Эйра, называя Габриэллу «бесформенным мумитроллем». По словам Эйры, эти двое только и делали, что ели чипсы и играли в компьютерные игры.

Она ненавидела Габриэллу всем сердцем и столь же сильно презирала ее мать.

«Взгляни на меня, Эрика, — говорила Эйра. — Я тоже перенесла операцию и взяла отпуск по болезни (у нее были проблемы с позвоночником). Но едва высидела шесть недель дома. Мне нужно работать, чтобы хорошо себя чувствовать. А такие, как она, просто не желают работать. Клянусь тебе, Эрика, когда-нибудь я задушу ее и окажу тем самым большую услугу обществу».

Я допила чай и спросила, как дела у Роберта и Габриэллы. Лицо Эйры потемнело от ярости, и я испугалась за ее сердце.

— Я вчера встретила одного из приятелей Роберта с милой и доброй девушкой. Они рассказали, что оба работают и уже накопили денег на маленький домик за городом. Я привела их сыну в пример: мол, вот люди — работают и копят деньги на жилье. И знаешь, что он мне ответил? «У Габриэллы такие красивые волосы». И я заорала, что неважно, какие у нее волосы, важно то, что у нее внутри. Но у этой чертовки, похоже, аллергия не только на животных, траву, орехи и еще черт знает на что, но и на работу. Ей бы жить в теплице, чтобы все подносили на блюдечке.

Эйра кипела от негодования, и ее финский акцент усилился, так что я уже с трудом ее понимала. Слава богу, в этот момент распахнулась дверь кабинета Мартина, и оттуда вышел мужчина средних лет. Брюки без ремня висели на нем мешком, рубашка была засыпана перхотью. При всем при том он окинул меня похотливым взглядом. Мне стало настолько противно, что я даже с ним не поздоровалась. Он нарочно задел меня бедром, направляясь к двери. Мне показалось, будто я вляпалась во что-то омерзительное, и я посочувствовала его бедняге жене, которой приходится терпеть такое в постели. Выходя, это тип улыбнулся мне, обнажив желтые зубы. Меня чуть не вырвало, и я с силой рванула дверь, ведущую в кабинет Мартина.

Это помещение ничем не отличалось от того, где обитала Эйра. Скромная мебель и ничего личного — кроме фотографий на письменном столе. Я невольно взглянула туда. Одна фотография запечатлела его детей маленькими, когда еще ничто не предвещало кошмара, которым обернется их жизнь. Биргитта выглядела здоровой и счастливой, Мартин сидел с детьми на траве. При виде этой идиллической сценки я подумала: зачем Мартин каждый день мучает себя, глядя на нее. Ведь она постоянно напоминает о том, что все могло сложиться иначе. На втором снимке были только сыновья. Четырнадцатилетний Эрик смотрел в объектив настороженно, это выражение появилось у него после рождения младшего брата. Двенадцатилетний Арвид безмятежно улыбался. Глядя на него, трудно было поверить, что за этой безмятежной улыбкой таится необъяснимое желание причинять всем боль. Причем, совершив очередной жестокий поступок, Арвид улыбался еще лучезарнее.

Мартин проследил за моим взглядом, но промолчал. Сев в кресло, он указал мне на другое. Затем убрал со стола документы, которые, видимо, обсуждал с предыдущим посетителем.

— Правда, мерзкий тип этот Эйнар Сален? Ему подошло бы прозвище Сальный. Он один из моих шефов, пришел поинтересоваться, не слишком ли много у нас персонала. И намекнул, что пора «избавляться от излишков». Это же надо! Я понимаю, что в сложившейся экономической ситуации мы не можем оставить всех, но говорить о живых людях так, словно они собаки, которых решили усыпить, это уж слишком!

Мартин явно был в плохом настроении. Он немного выпустил пар, наградив Эйнара Салена метким прозвищем, но я видела, что этот визит его очень расстроил. Мартин был, как всегда, в модной светло-розовой рубашке, но волосы у него растрепались, и пряди падали на глаза. Даже его необыкновенный голос сегодня звучал как-то тускло. Я пробормотала что-то, соглашаясь, и это дало Мартину повод продолжить тираду в защиту униженных и оскорбленных.

— Я редко сужу о людях по внешности, но в случае с Саленом она как нельзя лучше отражает его характер. Это подлое и злобное ничтожество, которое карабкается по карьерной лестнице, топча всех, кто попадается ему на пути. К тому же постоянно интригует, злословит и без зазрения совести присваивает себе чужие заслуги. Не говоря уже о том, как он обращается с женщинами. Но что поделаешь — именно такие типы чаще всего становятся начальниками.

Я снова кивнула, и Мартин наконец перешел к цели нашей встречи:

— Помнишь, я говорил тебе про генетические исследования? Немцы, с которыми я встречался, представляют небольшое биотехнологическое предприятие, которое добилось в этой области серьезных успехов. И хотя сами они утверждают, что работают исключительно на благо науки, результаты их исследований привлекают интерес страховых компаний по всему миру. При этом страны, с которыми сотрудничает предприятие, панически боятся всего, что имеет отношение к био или генной технологии, памятуя времена фашизма, когда с помощью подобных исследований планировали отделять чистые расы от нечистых и решать, кому жить, а кому умереть. Поэтому в Германии подобные предприятия сталкиваются с серьезными трудностями, и многие из них вынуждены были перевести свои лаборатории в США. Немцы, с которыми я общался, тоже рассматривают подобный вариант, но все же обратились ко мне.

Я невольно вспомнила про эксперименты доктора Менгеле[8] и его мечты о мире, состоящем только из голубоглазых людей.

— Мы и раньше сотрудничали с этим предприятием, — продолжал Мартин, — в частности, с их рекламным бюро, немецким филиалом «Doolitle»; они хорошо осведомлены о ситуации в Швеции. И немцам понравилась наша старая реклама презервативов, особенно то, что мы затронули столь серьезную тему, как СПИД, не отпугнув общественность. Теперь они хотят чего-то подобного в отношении генетических исследований. Им нужна наша помощь. А мне — твоя. Мы с тобой должны продумать, как представить их в Швеции. А они, в свою очередь, будут готовить рекламную кампанию в Германии.

Мартин замолчал, но я заметила, что эти перспективы вернули ему хорошее настроение. Как, впрочем, и мне. Я не прочь поработать с ним над рекламой. К тому же, он наверняка побеспокоился, чтобы нам хорошо заплатили. Что для меня немаловажно — учитывая, что теперь мне предстоит жить на одну зарплату.

— Я согласна, — ответила я, и мы условились снова встретиться на следующей неделе, уже подготовив конкретные предложения.

Мы еще немного поболтали. Обычно Мартин приглашал меня на ланч, но сегодня извинился, сказав, что занят («придется еще и обедать с этим мерзким типом»). Это было весьма кстати. Не могла же я сказать, что у меня назначена встреча со Смертью на Центральном вокзале. Мартин поинтересовался, не случилось ли еще чего-нибудь странного после нашего с ним вчерашнего разговора. Я пробормотала, что немного почитала и рано легла спать. Хорошо, что догадалась не упоминать про телевизор, ведь Мартин наверняка спросил бы, что я смотрела. Врать я никогда не умела. В отличие от Тома. Он мог, честно глядя в глаза собеседнику, плести что угодно. Да и в супермаркете, когда предлагали бесплатные конфеты, он без зазрения совести сыпал их в карман, пока я мялась, ловя на себе недовольный взгляд девушки-промоутера.

Уже вставая, я снова взглянула на фотографии. Мартин перехватил мой взгляд.

— Не представляю, сколько я еще выдержу, Эрика, — сказал он. — С Арвидом становится все труднее справляться. Мы не можем расслабиться ни на секунду. Биргитта уже несколько лет не высыпается и потом весь день сама не своя. Она говорит, что ей уже жить не хочется. Я боюсь, как бы она не наложила на себя руки.

Я не ожидала от Мартина такого приступа откровенности. Очевидно, дома у него ситуация даже хуже, чем я предполагала. Мартин никогда не притворялся, что в семье у него все в порядке, но и не делился подробностями.

Я знала, что у Арвида с рождения были проблемы: он ни на чем не мог сосредоточиться, с трудом научился читать и писать, ничего не запоминал. Его приходилось каждый день заставлять вставать, умываться, одеваться и идти в школу. Он всегда был неуправляем, а с возрастом становился все агрессивнее. Мартин мне мало что рассказывал, но я слышала от знакомых, что как-то раз Арвид утопил кошку в бочке для сбора дождевой воды. Ее хватились только через неделю, потому что она не сидела дома, а ходила, где хотела. Бедная Биргитта, собираясь полить огород, подняла крышку бочки и, увидев там останки своей любимой кошки, испытала настоящий шок.

Мало того, выяснилось, что ее обожаемую Мим, прежде чем утопить, изощренно мучили. Подозрения сразу пали на Арвида, а он и не думал отпираться, напротив, гордился своим поступком. Родители пришли в ужас и отвели его к врачу. Мальчику назначали какое-то новое лечение, но, видимо, и оно не помогло.

При этом Арвиду удавалось безошибочно находить у матери и старшего брата Эрика слабые места, чтобы нанести болезненный удар. (Мартина это пока не касалось, но не исключено, что дело было вопросом времени). Эрик все больше замыкался в себе и, как мне кажется, мог даже сбежать из дома при первой возможности.

Ни специальное лечение, ни психологи не могли изменить Арвида. Всем было страшно даже подумать, чем все это может обернуться в будущем.

— Наверное, это звучит ужасно, — прервал Мартин мои размышления, но иногда мне кажется, что, подарив жизнь Арвиду, Биргитта пожертвовала собственной. Он растет и крепнет с каждым днем, и вместе с ним растет его злоба на всех, а она чахнет на глазах. Я знаю, он мой сын, и я люблю его, несмотря ни на что. Но Биргитту я люблю не меньше, и чувствую, что теряю ее. И Эрика тоже. Мы с ним почти не разговариваем. «Оставьте меня в покое!» — кричит он нам. И я не виню его. Все это так тяжело…

— А лекарства не помогают? — спросила я.

Мартин с помощью врачей постоянно подбирал сыну новые препараты. Он пошел даже на то, чтобы дать Арвиду успокаивающее средство, которое еще проходило тестирование. Биргитта давала мне упаковку, чтобы я расспросила об этом препарате своих знакомых. Но пока что мне ничего не удалось узнать.

— Те, что мы ему давали, не помогают. Но наука не стоит на месте, и мы, наверное, испробовали еще не все средства. Правда, Биргитта боится, что эти препараты сделают из Арвида робота, но я, если честно, не думаю, что может быть хуже, чем сейчас.

То, что Мартин доверился мне как близкому другу, тронуло меня до глубины души. Я успела только кивнуть, когда в дверь постучали, и вошел Сальный Эйнар, не дождавшись приглашения. Я снова ощутила на себе его раздевающий взгляд — на этот раз он рассматривал мои бедра — и пулей выскочила из кабинета. Эйра понимающе со мной переглянулась.

Войдя в торговый центр на площади Хёторьет, я выпила чашку чая и съела бутерброд. Разговор с Мартином заставил меня о многом задуматься. Если результаты генетических исследований окажутся в открытом доступе, Смерти придется кардинально изменить свои методы. Люди будут умирать, но в большинстве случаев кончина не будет для них неожиданной. Интересно, как они будут жить, зная, что у них лет через пять или десять обнаружат опухоль, которая сведет их в могилу? Что станет с рождаемостью, если родители будут знать, что они — носители гена страшной болезни, которая перейдет к их детям? Эти мысли пугали меня, и вопросов возникало все больше.

В рыбную лавку привезли партию свежих раков и высыпали на снежную перину, насыпанную на витрине. Рак. Арвид. «Он для семьи Мартина как раковая опухоль», — вдруг пришло мне в голову, и я сама испугалась этой мысли. Но не могла не задуматься: а как поступили бы Мартин и Биргитта, узнай они о возможных отклонениях своего ребенка еще до его рождения? Ведь, сделай они генетический анализ, это могло быть известно заранее. Хватило бы у меня смелости задать этот вопрос Мартину?.. Наверное, нет. Но мысли не отпускали меня, и, после коротких переговоров с Эрикой Рациональной, я все же заказала стакан вина и выпила его маленькими глотками, чтобы успокоиться.

Я отправилась на вокзал, лавируя под дождем в потоке спешащих прохожих. Спустилась в подземный переход, который должен был вывести меня прямо к месту назначения, и ровно в два вышла из него в центре вокзала — где множество людей назначают друг другу встречи. Там было отверстие в полу, огороженное ажурной решеткой, а под ним был виден проход к пригородным поездам. Однажды какой-то парень плюнул туда, но я, как и другие стоявшие там люди, ничего ему не сказала — никому не хотелось вмешиваться.

Мой знакомый уже ждал меня. Я снова, уже в который раз, поразилась абсурдности ситуации. На нем было все то же одеяние, косу он, как обычно, держал подмышкой, но никто не обращал на него внимания. Более того, он даже о чем-то увлеченно беседовал с какой-то молодой девушкой. Глаза незнакомки были густо подведены черным, она была странно одета — во что-то невообразимое из кожи, шнуровок и цепей. Они горячо о чем-то спорили и, казалось, были хорошо знакомы. Я подошла ближе, и девушка повернулась ко мне.

— Скажи этому придурку, — даже не поздоровавшись, воскликнула она, — что он не может распоряжаться жизнями людей, как ему вздумается. Это несправедливо! Никто не вправе командовать мной, даже он! Ему наплевать на мои чувства! — С этими словами она показала Смерти неприличный жест и убежала.

Смерть подошел ко мне и обнял за плечи. Его одеяние пахло влагой и выхлопными газами.

— Эта маленькая хулиганка просто злится. Говорила, что любит меня, посвящала мне стихи, молила, чтобы я пришел за ней. И что в итоге? Испугалась! И больше даже не помышляет о том, чтобы расстаться с жизнью. Глупая девчонка! Найдет себе мужчину — и забудет обо всех своих готических глупостях.

Я огляделась. Вокруг сновали люди. Они встречались и расходились; одни спешили на уходящий поезд, другие только что вышли из вагонов и озирались по сторонам.

— Почему никто не обращает на тебя внимания? — вырвалось у меня. — Кроме этой девушки в черном, конечно. Я думала об этом еще вчера, когда шла за тобой. — Я смущенно замолчала. Мне было стыдно, что я преследовала его, хотя во время вчерашней встречи мы об этом не упоминали. Но он, конечно, заметил тогда меня. А может, и спросить теперь заставил.

— Люди видят только то, что хотят видеть, Эрика. Тебе такое никогда не приходило в голову? Большинство из них не желают думать о смерти и всю жизнь ведут себя так, словно меня не существует. Они ведут себя, как дети, которым кажется, что стоит закрыть глаза — и все страхи исчезнут. Поэтому меня и не замечают. Я могу подойти, прикоснуться, заглянуть им в глаза. Они не хотят признавать правила игры. Шах, мат, кто-то выиграл, кто-то проиграл, а жизнь все равно кончена. Из тех, кто сейчас снует вокруг нас, мало кто видел смерть своими глазами. А пока не заглянешь в пустые глаза покойника, не узнаешь… Пойдем, нам пора.

Он потянул меня к электричке на Упсалу. Мы втиснулись в вагон и нашли два свободных места по ходу поезда. Пожилой человек, сидевший впереди, помахал Смерти рукой, и тот, сделав ответный жест, повернулся ко мне:

— Есть люди, как, например, тот мужчина, которые с самого рождения помнят о смерти. Они не играют со мной в прятки. Напротив, всегда здороваются, приглашают на ужин, болтают со мной, ссорятся, расстраиваются, когда у меня не хватает времени на общение с ними. И правильно жалуются. С годами мне становится все труднее работать — особенно там, где царит тотальное невежество. Там мне очень одиноко.

— А твои подчиненные? Ведь люди умирают все время, даже сейчас, в это мгновение, пока мы с тобой сидим тут и разговариваем. — Я снова не сдержала иронии, хотя уже знала, что это не произведет на моего нового знакомого впечатления.

— Мои подчиненные? Они знают, что я есть, и я знаю, что они есть. Но мы не сидим после окончания рабочего дня и не обсуждаем нашу работу. Мы трудимся круглые сутки по всему свету, и нам не нужны совещания и приказы. Поверь, если бы вы на ваших предприятиях работали так же, все было бы по-другому. Мне, например, работать стало бы куда легче и приятнее.

Поезд тронулся.

— Мне нравится путешествовать, — вдруг сообщил он. — Поездки к клиентам — если угодно, называй их так, — позволяют узнать, как они живут, о чем думают. Тот мужчина впереди, поздоровавшийся с нами, знает, что скоро я приду за ним. Сейчас он читает мифы Древней Греции. Ищет там ответы на свои вопросы. А остальные пассажиры листают бульварные газеты, которые годятся только на то, чтобы завернуть в них селедку. Впрочем, я не из тех, кто делит культуру на «высокую» и «низкую».

За окном жилые районы сменились промышленными. Изредка встречались одинокие домики с огородами, навевавшие воспоминания о деревенской жизни. Пару лет назад в прессе начали поговаривать, что Стокгольм и Упсала скоро сольются, превратившись в огромное, пульсирующее жизнью сердце на фоне остальных малонаселенных областей страны. Не знаю, произойдет ли это, но искусственное сердце работает только с помощью сложной аппаратуры.

— Куда мы направляемся? — этот вопрос волновал меня с самого утра, с того момента, как я прочитала записку на кухонном столе.

Смерть закрыл глаза и сцепил пальцы. Я терпеливо ждала ответа.

— Мы едем к одному моему старому другу, он заслуживает того, чтобы я сам пришел за ним. Густаву девяносто два года. Он боролся всю жизнь — против несправедливости, против страха смерти, против собственной скаредности. Писал пламенные статьи о преступной политике государства и порочности мирового устройства, но своим гостям наливал самое дешевое вино. Мы часто беседовали с ним в последние годы: он очень боится умереть, стыдится этого и злится на себя за свой страх. Смешно, когда пожилой мужчина дрожит, как ребенок, при одной мысли о смерти.

Я закрыла глаза, прислушиваясь к мерному стуку колес. Значит, мне предстоит увидеть Смерть в действии — фантастическая возможность. Я была из тех, кто никогда с этим не только сталкивался, но даже не задумывался, пока незнакомец не позвонил мне в дверь. Интересно, чем я заслужила такое доверие с его стороны? И выдержу ли испытание?

Мы приехали. Мой знакомый сказал, что нам нужно в Дом Самаритянина, то есть в городскую больницу. Он шел уверенно, размашистым шагом, и я почти бежала за ним, пока не догадалась взять под руку. На нас по-прежнему никто не обращал внимания, и мне вспомнилось выражение «рука об руку со Смертью». Теперь я хорошо понимала, что подразумевала эта метафора.

Миновав скульптуру в стиле Сальвадора Дали, мы вошли в здание больницы. Густав лежал в отделении интенсивной терапии, и мы направились туда. Наше появление не вызвало у персонала никакой реакции. Я ощутила сильный запах хлорки. Мой знакомый уже собирался открыть дверь палаты, как вдруг отдернул руку и сделал шаг в сторону, потянув меня за собой. Мы молча стояли у стены, наблюдая за происходящим.

Подросток лет шестнадцати-семнадцати, со светлыми волосами, в огромных очках с толстыми линзами и с заплаканным лицом подошел к двери. Вблизи он оказался старше. Одет он был странно. Смотрел на нас, но не видел. Юноша встал в углу коридора, утирая глаза под очками. Он не произносил ни звука, но слезы катились у него по щекам. Похоже, он стыдился этого. Ведь мужчины не плачут.

У двери палаты стоял пожилой мужчина и говорил что-то медсестре. Меня поразило его сходство с юношей. Я четко расслышала: «Он уже взрослый». Что это было: он хотел извиниться, объяснить что-то или получить совет?

Медсестра подошла к юноше и встала рядом. Очень профессионально. Никаких объятий. Никаких утешений, типа: «Крепись, не надо плакать». Она спокойно произнесла: «Твоему дедушке поставили капельницу, потому что он не может пить самостоятельно». Больше я ничего не расслышала, но поняла: юноша — это внук Густава, а мужчина — сын.

Паренек подошел к отцу, они вошли в палату и закрыли за собой дверь. Медсестра тоже вошла и сразу вышла. Потом дверь распахнулась: показались отец и сын. Юноша все еще пытался унять слезы. Отец не утешал его, наверное, потому, что сам был безутешен. Они молча прошли мимо нас и скрылись за углом.

Смерть взял меня за руку, и мы вошли в небольшую палату, посреди которой стояла больничная койка. Там лежал старик с кислородной маской на лице. Рядом стояла капельница. Меня охватил страх. Конечно, я и раньше испытывала это чувство, например, от одиночества, и тогда включала приятную музыку или делала себе коктейль. Сейчас я поняла, каким разным он бывает — страх.

Несмотря на болезнь, старик словно излучал энергию. Кожа на исхудавшем лице обвисла, ястребиный нос заострился. Рот искажала гримаса. Он вцепился крючковатыми пальцами в одеяло с такой силой, что на руках вздулись вены. Мутный взгляд с трудом сфокусировался на нас, осмелившихся потревожить его покой. Покой, который на самом деле был медленной пыткой. Старик посмотрел на нас и обмер. А потом, собрав последние силы, прохрипел, брызгая слюной:

— Убирайся! Исчезни! Я не настолько стар и болен! Уходи, говорю тебе. Проваливай!

Он попытался приподняться. Мой знакомый присел на край постели. Взял старика за руку. Я стояла у двери. Что еще мне оставалось делать?

— Густав, мы с тобой много говорили об этом, — мягко произнес мой знакомый. — Столько раз мы сидели вместе, и ты выражал опасения по поводу того, что я собираюсь сделать, а я успокаивал тебя. Я думал, мы обо всем договорились. И вот я здесь. Ты хорошо пожил, Густав.

— Но жизнь так прекрасна! Я не хочу умирать! — В голосе старика был не только надрыв, в нем явственно чувствовалась любовь к жизни. Он словно только что понял, как это приятно — жить, и отказывался уходить. Сильный человек со слабостями, как его и описывал мой знакомый. Видимо, одной из таких слабостей и было категорическое нежелание смириться с тем, что все кончилось, и принять смерть.

— Ты хорошо пожил, Густав. И снова будешь жить. Не мне решать, в каком теле, ты и сам это знаешь, но я всегда готов замолвить за тебя словечко. У тебя есть какие-то пожелания?

Густав тяжело вздохнул. Губы его шевелились, но ничего не было слышно. «Израиль», разобрала я. И потом еще какие-то слова, уже едва различимые. Смерти пришлось склониться к самым губам старика, чтобы уловить их. Потом он выпрямился и провел рукой по лбу умирающего, убирая слипшиеся волосы. Это означало, что все кончено. Густав вцепился в руку Смерти с такой силой, что маска съехала у него с лица, и из последних сил прошептал:

— Агнес. Агнес. Позволь моему сыну быть рядом, когда придет ее время. Он будет всю жизнь жалеть, что не был со мной в эту минуту. Он знает, как мне страшно. И ему тоже страшно, хотя он никогда в этом не признается. Обещаешь?

— Обещаю. — Мой знакомый погладил его по щеке. Потом взмахнул рукой, словно накрывая старика полой своего одеяния. Больше до меня не донеслось ни звука. Время будто остановилась. Меня пробила дрожь, но глаза оставались сухими. С минуту мы стояли, застыв, как изваяния, потом мой знакомый встал и направился к выходу, на ходу поправляя одеяние.

На кровати лежал Густав. Точнее то, что было Густавом. Его глаза напоминали пустые окна нежилого дома. Казалось, от старика осталась только оболочка. И вдруг прозвучал его голос — властный и нетерпеливый:

— Ну вот, дело сделано. Долго мне еще ждать? Я не хочу ждать. Все, как ты и обещал, прошло очень быстро. Не понимаю, чего я так боялся. И что теперь?

— Я сделаю все, что в моих силах. А ты используй полученное время, чтобы научиться терпению, Густав. Оно пригодится тебе в следующей жизни.

— Терпение — лишь оправдание бездействия, ты и сам это знаешь. Я ненавижу терпеть. Меня от этого тошнит.

Голос доносился из какой — то точки рядом с лицом Смерти. И тут мой знакомый извлек откуда-то из складок одеяния хрустальный флакон и протянул его в сторону старика. Флакон тут же наполнился синеватым дымом, темневшим прямо на глазах. Потом Смерть заткнул флакон пробкой и сунул в карман. И повернулся ко мне.

— Все, можем идти. Ты хотела что-то спросить?

Я покачала головой. Спросить — что? Когда мы выходили, мой взгляд упал на крюк на стене. На нем висела старая шляпа, а под ней, прислоненная к стене, стояла трость, отделанная серебром. Она была из того же дерева, что и коса Смерти. Наверное, эту шляпу и трость теперь упакуют в коробку и отдадут родственникам Густава. Все, что от него осталось.

Мой знакомый взял меня за руку и повел к выходу. Солнце пробилось сквозь облака, и я обрадовалась этому. По крайней мере, Густав умер, в последний раз увидев солнце. Мы направились в кафе поблизости, где, судя по убогому убранству, вряд ли подавали эспрессо. Видимо, прочитав мои мысли, мой спутник заказал официантке две чашки горячего шоколада. У этой женщины был такой вид, словно она хотела бы оказаться где угодно, только не здесь. В жизни ведь столько возможностей!

— Во флаконе его душа, — ответил Смерть на незаданный мною вопрос. Я промолчала, благодарная за эту чуткость, и он продолжил: — У Густава была необычная душа. Как и у Сисселы. Несмотря на свои страхи, он был сильный человек и не боялся признаться в них. По крайней мере, самому себе. Такими душами не разбрасываются и не засовывают их в дальний ящик. Тем более что Густав хорошо знал, чего именно хочет в следующей жизни.

— Израиль?

— Он всю жизнь защищал евреев. Прочитав «Майн кампф» Гитлера сразу после выхода этой книги, Густав посвятил много сил и времени статьям о фашистской угрозе. В Германии его сразу объявили врагом — их агентура прекрасно работала. В Швеции на эти статьи никто не реагировал. Во время войны Густав и его жена Агнес принимали у себя евреев-беженцев с бритыми головами и обожженными руками, которым удалось сбежать в Швецию от газовых камер. Многие из них потом общались с Густавом, благодарные ему за мужество. Неудивительно, что он всю жизнь был на стороне Израиля. Однако в последние годы перед ним встал вопрос: как можно поддерживать государство, которое, как оказалось, не всегда стоит на стороне добра.

Смерть замолчал и сделал глоток горячего шоколада. Последовав его примеру, я вдруг подумала: а что, если существует особый ген ненависти? Если бы его можно было вовремя обнаружить, мир был бы избавлен от таких монстров, как Гитлер.

— Поэтому Густав хочет оказаться в Израиле. Стать политиком. Помочь этой стране. Бороться там с нетерпимостью. Он мог бы стать политиком и в этой жизни и бороться за мир между арабами и евреями. У него были широкие взгляды, несмотря на скаредность. Но прежде чем начать новую жизнь, он должен еще раз родиться.

— А что же Агнес?