— Хоп! Хоп!

— Хочешь покурить?

— Кури, если у тебя есть, — ответил Лентяй, — Хоп! Хоп!

На полу между ногами Ллойда стояла огромная зеленая сумка. Там находилось шестнадцать фунтов марихуаны. Он нагнулся, достал целую пригоршню и начал набивать косяк.

— Хоп! Хоп! — «Конни» вилял по белой линии дороги.

— Прекрати! — закричал Ллойд. — Я разбрасываю травку!

— У нас ее очень много!.. Хоп!

— Перестань, нам нужно управиться со всем этим, к тому же мы можем врезаться в какой-нибудь столб!

— Ладно, приятель. — Лентяй повел машину спокойно, но выражение его лица оставалось хмурым. — Это была твоя идея, твоя чертова идея.

— Ты считал, что это хорошая мысль.

— Да, но я не знал, что мы кончим тем, что будем мчаться через всю Аризону. Как же мы доберемся до Нью-Йорка?

— Мы скрываемся от преследования, заметаем следы, — ответил Ллойд. Мысленно он представил, как открываются двери полицейского гаража и тысячи машин образца 1940 года разрывают ночную темноту. Фары рыскают по кирпичной стене. Выходи, Канарси, мы знаем, что ты здесь.

— Вот наше проклятое счастье, — все еще хмурясь, произнес Лентяй, — Знаешь, что у нас есть, кроме наркотиков и оружия? У нас шестнадцать баксов и триста дерьмовых кредитных карточек, которыми мы не посмеем воспользоваться. Что за черт, у нас даже нет денег, чтобы наполнить бак бензином.

— Господь нам поможет. — Ллойд набил косяк и прикурил от зажигалки. — Чертовски счастливые дни. Давай, Лентяй, сделай пару затяжек.

Этого Лентяю не нужно было повторять дважды. Он расхохотался и тут же затянулся. Между ними на стреме стоял заряженный «шмайссер». «Конни» летел по дороге, счетчик бензина застрял на цифре восемнадцать.



Лентяй и Ллойд встретились год назад в браунсвиллской исправительно-трудовой колонии в Неваде. В Браунсвилле было девяносто акров орошаемых земель и несколько тюремных бараков в шестидесяти милях севернее Тонопа и в восьмидесяти на северо-восток от Гэббса. Нельзя было придумать места ужаснее для отбывания короткого срока заключения. Хотя и предполагалось, что браунсвиллская колония должна быть фермой, здесь выращивалось не так уж и много. Морковь и салат одинаково утрачивали свой вкус в палящих лучах солнца, чахли и засыхали. Зато бобовые и сорняки росли хорошо, и местная законодательная власть фанатично верила, что однажды здесь можно будет, выращивать даже сою. Но самое лучшее, что можно было сказать о Браунсвилле, так это то, что пустыне потребуется Бог весть сколько времени, чтобы превратиться в цветущий сад. Начальник (предпочитавший, чтобы его называли «босс») гордился, что он твердый орешек, и на работу принимал только тех, кого тоже считал таковыми. И он любил повторять новичкам, что в Браунсвилле минимум охраны, потому что если кто-то захочет сбежать, то это будет как в песне: некуда бежать, детка, негде спрягаться. Однако некоторым это удавалось, хотя большинство беглецов возвращали назад через два-три дня, обожженных солнцем, ослепленных его сиянием, жаждущих продать боссу душу за глоток воды. Некоторые из них нервно болтали и хихикали, а один молодой человек, который пробыл в бегах целых три дня, утверждал, что видел огромный замок в нескольких милях южнее Гэббса, замок, окруженный рвом с водой. Ров, говорил он, охраняется троллями, разъезжающими на черных лошадях. Несколько месяцев спустя, когда преподобный отец из Колорадо приехал со своими проповедями в Браунсвилл, этот молодой человек приобщился к Господу.

Эндрю Лентяй Фримен, осужденный за оскорбление физическим действием, освободился в апреле 1989-го. В Браунсвилле он занимал койку рядом с Ллойдом Хенрейдом и сказал ему, что если Ллойда интересует некое крупное дельце, то у него есть на примете одно весьма интересное в Лас-Вегасе. Ллойд согласился.

Ллойд освободился 1 июня. Он сидел за попытку изнасилования в Рино. Своей жертвой он выбрал танцовщицу кабаре, возвращавшуюся домой, но та успела выпустить почти все содержимое баллончика со слезоточивым газом Ллойду прямо в глаза. Он был просто счастлив, получив два года, а не четыре, плюс его выпустили раньше за примерное поведение. В Браунсвилле было слишком жарко, чтобы вести себя плохо. Он сел в автобус, отправлявшийся в Лас-Вегас, где Лентяй уже ждал его. «Дельце крупное», — сказал ему Лентяй. Он знал одного парня, который был известен в определенных кругах как Задавака Джордж. Он выполнял поручения группы гангстеров в основном с итальянскими и сицилийскими фамилиями. Правда, Задаваку использовали только по мелочам. Он получал и перевозил товар из Лас-Вегаса в Лос-Анджелес; иногда он доставлял товар из Лос-Анджелеса в Лас-Вегас. В основном небольшие партии кокаина для постоянных клиентов. Изредка оружие. Оно всегда привозилось, но никогда не отвозилось. И, насколько Лентяй разбирался в деле (а понимание Лентяя не переходило границы того, что киношники называют «размытый фокус»), эти сицилийцы иногда продавали эти железки грабителям и ворам, действовавшим в одиночку. Так вот, сказал Лентяй, этот Задавака Джордж согласился сообщить им время и место, где можно будет взять достаточное количество этого товара. Джордж просил двадцать пять процентов от выручки за проданное. Лентяй и Ллойд ворвутся к Джорджу, свяжут его, заберут товар и, возможно, дадут ему парочку затрещин для профилактики. Все должно выглядеть вполне естественно, потому что эти сицилийцы не слишком-то церемонятся, когда их обводят вокруг пальца.

На следующий день Лентяй и Ллойд пошли навестить Задаваку Джорджа, весельчака и здоровяка, над крутыми плечами которого, переходя в неестественно тонкую шею, болталась, как кувшинка, маленькая голова.

У Ллойда возник свой плац относительно этого дела, но Лентяй отговорил его. Ничего не скажешь — Лентяй был мастером убеждать. Джордж сказал им, чтобы они пришли к нему в следующую пятницу часов в шесть пополудни. «Только, ради Бога, наденьте маски, — попросил он — Разбейте мне нос в кровь и поставьте синяк под глазом. Господи, ну зачем я впутываюсь во все это?»

Итак, наступил этот великий вечер. Лентяй и Ллойд доехали автобусом до угла улицы, на которой жил Джордж, и уже у самых дверей его дома надели маски. Дверь была прикрыта, но, как и обещал Джордж, не слишком плотно. На первом этаже находилась игровая комната для жильцов, там они и нашли Джорджа. У его ног стояла сумка, набитая марихуаной. На столе для игры в пинг-понг лежало оружие. Джордж был явно испуган.

— Господи, ну зачем я ввязался в это дело, — бормотал он, пока Ллойд связывал ему ноги, а Лентяй руки.

Затем Ллойд двинул Джорджа в нос, потекла кровь, а Лентяй наподдал ему в глаз, как и было уговорено.

— Ох! — вскрикнул Джордж. — Неужели необходимо бить так больно?

— Ведь ты хотел, чтобы все выглядело естественно, — засмеялся Ллойд.

Лентяй заклеил Джорджу рот липкой лентой. Оба началу собирать добычу.

— Знаешь что, приятель? — произнес Лентяй.

— Что именно? — ответил Ллойд, нервно хихикая — Убей не могу догадаться.

— Я думаю, сможет ли старина Джордж сохранить тайну.

Для Ллойда это было новым поворотом в деле. Он задумчиво уставился на Задаваку Джорджа. Расширившимися от ужаса глазами, Джордж смотрел на него.

Затем Ллойд произнес:

— Конечно. Он тоже замешан в этом. — Но голос его был таким же напряженным, как и его чувства. Когда семена бросают в землю? Они почти всегда дают всходы.

Лентяй улыбнулся:

— Ха, да он может просто сказать: «Эй, ребята! Я встретил своего старого друга и его приятеля. Мы немного поболтали, выпили пива, и, что вы думаете, эти сукины дети ворвались ко мне в дом и связали меня. Надеюсь, вы сможете поймать их. Давайте я опишу их».

Джордж дико затряс головой, в его глазах застыл неподдельный ужас.

К тому времени оружие уже было уложено в матерчатый мешок для белья, который они нашли в ванной. Теперь Ллойд нервно взвешивал мешок в руке, затем сказал:

— Ну и как же нам, по-твоему, следует поступить?

— Думаю, нам следует убрать его, приятель, — с наигранным сожалением произнес Лентяй — Это единственное, что мы можем сделать.

Ллойд возразил было:

— Это чертовски неприятно после того, что он сделал для нас.

— Это жестокий старый мир, приятель.

— Да, — вздохнул Ллойд и подошел к Джорджу.

— М-м-м, — промычал Джордж, бешено тряся головой. — М-м-м-м-м! М-м-м!

— Знаю, — успокоил его Лентяй. — Сволочи, ведь так? Извини, Джордж. Это не личная месть. Хочу, чтобы ты помнил об этом. Держи его голову, Ллойд, — безмятежно произнес Лентяй, отрывая еще кусок липкой ленты.

Ллойду в конце концов удалось поймать Джорджа за волосы и продержать достаточно долго, чтобы Лентяй успел аккуратно залепить второй полоской нос Джорджа, тщательно перекрывая малейший доступ воздуху. Джордж забился в угол, скрючился, затем растянулся на полу, извиваясь и издавая мычащие звуки, которые, как предположил Ллойд, должны были обозначать крики. Бедняга. Прошло почти пять минут, прежде чем Джордж полностью успокоился. Он пытался подняться, скреб ногтями пол, бился в конвульсиях. Его лицо побагровело. В последний раз он приподнял обе нош на восемь или десять дюймов, а потом с грохотом опустил их. Это напомнило Ллойду эпизод из мультика «Бадс Банни» или еще что-то в этом роде, он хихикнул, чувствуя себя несколько возбужденным, развеселившимся, пока осознание происшедшего не привело его в ужас.

Ключи от машины Джорджа они нашли в кармане его брюк. А в шкафу на втором этаже обнаружили банку из-под кокосового масла, наполовину заполненную десятицентовиками, и прихватили ее с собой. Там было двадцать долларов и шестьдесят центов.

У Джорджа был старенький пыхтящий «мустанг» на четырех, с ослабленными тормозами и шинами, такими же лысыми, как голова Телли Саваласа. Они выехали из Лас-Вегаса по шоссе № 93 и направились на юго-восток, в Аризону. К полудню следующего дня (это было позавчера) они объехали Финикс по окружной дороге. Вчера, около девяти, они остановились возле запыленного магазинчика за две мили от Шелдона, на федеральном шоссе № 75 штата Аризона. Они ворвались в магазин и застрелили владельца, престарелого джентльмена с явно выписанной по почте вставной челюстью. Их добычей стали шестьдесят три доллара и старенький грузовичок.

Сегодня утром у грузовичка лопнули две шины. Две шины одновременно, и никто из них не смог найти на Дороге ни гвоздя, ни осколка стекла, хотя они почти полчаса обшаривали дорогу. Затем, наконец, Лентяй сказал, что это, должно быть, просто совпадение. Ллойд ответил, что слышал и о более странных вещах. Затем, как ответ на их молитвы, они увидели приближающийся белый «конни». Они, даже не зная об этом, уже пересекли границу штата Аризона и находились на территории Нью-Мексико, в результате чего по законам этого штата превратились в добычу ФБР.

Водитель «конни» опустил стекло и, высунувшись, спросил:

— Помощь нужна?

— Конечно, — ответил Лентяй. И успокоил водителя одним-единственным выстрелом. Он отправил его на тот свет, выстрелив между глаз из «магнума» 357-го калибра. Несчастный сосунок, возможно, так и не понял, что же ударило его.



— Почему бы не повернуть здесь? — спросил Ллойд, показывая на приближающуюся развилку. Приятная тяжесть охватила его после травки.

— Можем и здесь, — доброжелательно ответил Лентяй. Он снизил скорость с восьмидесяти до шестидесяти. При левом повороте «конни» сильно накренился вправо, потом выровнялся, и новый отрезок шоссе зашуршал под шинами. Шоссе № 78, ведущего на запад. Итак, не зная, что они уже съехали с него или то, что теперь они были теми, кого газеты окрестили УБИЙЦАМИ ТРЕХ ШТАТОВ, Лентяй и Ллойд снова оказались в Аризоне.

А час спустя справа они увидели знак: «БЕРРЕК, 6».

— Берлеп? — невнятно спросил Ллойд.

— Беррек, — поправил его Лентяй и стал крутить руль «конни» так, что машина начала выделывать виражи на дороге, — Хоп! Хоп!

— Может, остановимся здесь? Я голоден. — Ты всегда голоден.

— Я серьезно, Лентяй. Давай остановимся. — Ладно. К тому же нам нужно раздобыть денег. Мы почти все истратили. Нам нужны деньги, а потом мы повернем на север. Эта пустыня наводит на меня тоску. — Хорошо, — ответил Ллойд. Он не знал, то ли это действие марихуаны или чего-то другого, но внезапно он почувствовал себя отвратительно, наркоидально, даже еще хуже, чем на большаке. Лентяй был прав. Остановиться, не доезжая до Беррека, и сделать то же, что они сделали в окрестностях Шелдона. Раздобыть немного денег, карту дорог, заменить этот проклятый «конни» на что-то менее заметное, а потом отправиться на север или восток по второстепенным дорогам. И побыстрее выбраться из Аризоны.

Беррек тянулся вдоль дороги, они промчались по его улицам и остановились на противоположном конце города, где под одной крышей расположились кафе, магазинчик и автозаправка. Старенький «форд» и пыльный «олдсмобил» с лошадью в прицепе были припаркованы на грязной стоянке. Лошадь внимательно смотрела на них, когда Лентяй подъезжал на «конни».

— Кажется, нам выпал выигрышный билет, — заметил Ллойд.

Лентяй согласно кивнул. Потянувшись к пистолету, он проверил магазин и спросил:

— Ты готов?

— Кажется, да, — ответил Ллойд и взялся за «шмайссер».

Они прошли по раскаленной под солнцем автостоянке. Полиция уже четыре дня знала, кто они такие; они оставили множество отпечатков пальцев в доме Задаваки Джорджа и в магазине, где успокоили навсегда пожилого джентльмена с выписанной по почте вставной челюстью.

Грузовичок старика был найден в пятидесяти футах от тел троих человек, которым принадлежал «континенталь», и было вполне резонно предположить, что люди, убившие Задаваку Джорджа и владельца магазина, также убили и этих троих. Если бы они слушали радио, а не магнитофон, то знали бы, что полиция штатов Аризона и Нью-Мексико организовала самый грандиозный розыск за последние сорок лет, и все это за какими-то двумя безмозглыми парнями, которые сами даже не могут ясно представить, какую кашу заварили.

Эта была автозаправка самообслуживания, работник только включал насос. Итак, они поднялись по ступеням и вошли внутрь. Здесь было три прилавка с товарами. Мужчина в одеянии ковбоя расплачивался за блок сигарет и полдюжины «Слим Джимс». Чуть поодаль усталая женщина никак не могла сделать выбор между двумя видами соуса для спагетти. В помещении пахло ликером, солнцем, табаком, прошлым. Хозяйничал в магазине загорелый мужчина в серой рубашке. На голове у него была белая кепка с надписью «ШЕЛЛ» красными буквами. Он взглянул на хлопнувшую дверь, и глаза его расширились.

Ллойд, уперев приклад «шмайссера» в плечо, выстрелил в потолок. Две лампочки взорвались как бомбы. Мужчина в одежде ковбоя стал поворачиваться.

— Оставайтесь на месте, и никто не пострадает! выкрикнул Ллойд, но Лентяй немедленно превратил его в лжеца, изрешетив женщину, выбиравшую соус. Та упала.

— Но зачем, Лентяй? — крикнул Ллойд. — Не нужно было…

— Успокоил ее, приятель! — завопил Лентяй. — Хоп! Хоп!

Мужчина в одеянии ковбоя продолжал поворачиваться. Он держал сигареты в левой руке. Яркий свет, струившийся сквозь витрину и стеклянную дверь, яркими звездочками вспыхнул в темных линзах его очков. На поясе у него висел «кольт» 45-го калибра, и теперь он неторопливо вытаскивал его из кобуры, пока Ллойд и Лентяй уставились на убитую женщину. Он прицелился, выстрелил, и неожиданно левая часть лица Лентяя исчезла в брызгах крови, мягких тканей и зубов.

— Застрелил! — завизжал Лентяй, выпуская из рук оружие и пятясь назад. Падая, он сгреб руками картофельные чипсы, конфеты и прочую дребедень, раскидав все это по полу, — Выстрелил в меня, Ллойд! Посмотри. Застрелил меня! Застрелил! — Он ударился о стеклянную дверь, и та открылась, а Лентяй грохнулся на порог, сбив старую дверь с одной петли.

Ллойд, ошеломленный случившимся, выстрелил скорее рефлекторно, чем защищаясь. Грохот «шмайссера» заполнил комнату. Взлетали банки. Бились бутылки, разбрызгивая кетчуп, пикули, оливки. Звякнуло стекло охладителя пепси. Везде была пена. Мужчина в одеянии ковбоя, все такой же спокойный и собранный, снова выстрелил. Ллойд скорее почувствовал, чем услышал, как пуля просвистела мимо, слегка задев его волосы. Он нервно провел «шмайссером» слева направо. Человек в кепке с надписью «ШЕЛЛ» настолько внезапно исчез за прилавком, что постороннему наблюдателю могло показаться, что там открылся люк.

«Шмайссер» проделал три дыры от пуль в рубашке ковбоя. Тот упал, все еще сжимая в одной руке свой «кольт», а в другой — блок сигарет.

Ллойд, испуганный до смерти, продолжал стрелять. Ствол обжигал ему руки. Ящик с бутылками содовой звякнул и упал. Красотка с календаря в прозрачном бикини получила дыру в притягательно прекрасное бедро. Когда в «шмайссере» кончились патроны, воцарившаяся тишина показалась просто оглушительной. Стоял густой, отвратительный запах гари и пороха.

— Вот так, — сказал Ллойд. Он осторожно взглянул на ковбоя. Вряд ли тот мог доставить какие-нибудь неприятности в ближайшем или отдаленном будущем.

— Выстрелил в меня! — выкрикнул Лентяй, вползая внутрь. Он с такой силой толкнул дверь, что та сорвалась и со второй петли и упала на порог.

— Застрелил меня, Ллойд! Посмотри!

— Я отомстил ему, Лентяй, — утешил его Ллойд, но тот, кажется, не слышал его. Его лицо превратилось в кровавое месиво. Правый глаз мрачно сверкал, словно темный сапфир. Левый исчез. Левая щека испарилась; можно было видеть, как двигаются челюсти, когда Лентяй говорил. Большей части зубов также недоставало. Рубашка пропиталась кровью. Если уж говорить честно, то все тело Лентяя напоминало кровавое месиво.

— Этот козел подстрелил меня! — взвизгнул Лентяй. Он схватил свой «магнум», — Я покажу тебе, что значит стрелять в меня!

Он приблизился к ковбою — сельскому врачу Марксону. Поставив одну ногу на его тело, как это делают, позируя для фото с убитым медведем, шкура которого вскоре украсит стену уютного кабинета, Лентяй приготовился разрядить свой «магнум» в голову ковбоя. Ллойд молча наблюдал за ним, открыв рот, держа в руке дымящийся автомат и все еще пытаясь понять, как все это могло случиться. В этот момент мужчина в кепке с надписью «ШЕЛЛ» вынырнул из-под прилавка, как чертик из табакерки, лицо его исказилось от отчаянной решимости, в каждой руке он держал по револьверу.

— А? — вскрикнул Лентяй и поднял лицо как раз вовремя, чтобы получить из обоих стволов. Он упал, лицо его превратилось теперь в сплошное месиво.

Ллойд решил, что пора сматываться. Черт с ними, с деньгами. Деньги можно добыть и в другом месте. А пока пришло время заняться другими делами. Он развернулся и покинул магазин, делая огромные шаги, едва касаясь ногами пола. Он уже почти спустился по ступеням, когда во двор въехала патрульная машина полиции штата Аризона. Полицейский, сидевший рядом с водителем, выскочил, направив на него пистолет.

— Стой на месте! Что здесь происходит?

— Трое мертвы! — крикнул Ллойд. — Все разгромлено! Парень, который сделал это, влетел с черного хода! Мне удалось уйти!

Он подбежал к «конни» и уже почти уселся за руль, когда вспомнил, что ключ зажигания остался в кармане Лентяя, и тут полицейский закричал:

— Стой! Стой, стрелять буду!

Ллойд остановился. После того как он убедился в эффективности радикальной хирургии на примере лица Лентяя, ему не потребовалось слишком много времени, чтобы принять решение.

— О Господи, — с несчастным видом произнес он, когда второй полицейский приставил дуло пистолета к его голове. Первый надел на него наручники.

Мужчина в кепке с надписью «ШЕЛЛ» вышел на порог, все еще сжимая в руке пистолет.

— Он застрелил Билла Марксона! — резко выкрикнул — А второй убил миссис Сторм! Черт побери! Я убил второго! Он теперь самый мертвый из покойников! Я бы застрелил и этого подонка, если вы отойдете в сторонку!

— Успокойся, Поп, — сказал один из полицейских. — Веселье закончилось.

— Я застрелю его на месте! — выкрикнул тот, кого назвали Попом. — Я уложу его! — Затем он наклонился вперед, как дворецкий-англичанин, отвешивающий низкий поклон, и его вырвало прямо на ботинки.

— Эй, ребята, держите меня подальше от этого ублюдка, хорошо? — сказал Ллойд. — Он же сумасшедший.

— У тебя в руках было вот это, когда ты выходил из магазина, — сказал первый полицейский. Ствол автомата сверкнул на солнце, а затем обрушился на голову Ллойда Хенрейда, и Ллойд так и не пришел в себя до самого вечера в тюремном лазарете.

Глава 17

Старки стоял перед вторым монитором, внимательно разглядывая техника второго класса Фрэнка Д. Брюса. Когда он в последний раз видел Брюса, тот лежал лицом вниз в тарелке с супом. Никаких изменений, вот только тело раздулось. Нормальная ситуация, черт побери.

Задумчиво сцепив руки за спиной, словно генерал, инспектирующий войска, наподобие генерала Блэка Джека Першинга, героя его детства, Старки перешел к четвертому монитору, на экране которого ситуация изменилась к лучшему. Мертвый доктор Эммануэль Эзвик все так же лежал на полу, но зато центрифуга остановилась. Вчера вечером в 19. 40 из нее стали подниматься струйки дыма. В 19.55 жужжащий звук в лаборатории Эзвика превратился в нечто типа вжик-вжик-вжик, а потом перешел в более глубокий хруп! хруп! хруп!. В 21.07 центрифуга, издав последний звук, замерла. Кажется, это Ньютон сказал, что где-то за пределами самой дальней звезды, возможно, есть тело, находящееся в состоянии абсолютного покоя. Ньютон был абсолютно прав, он ошибся только в расстоянии, подумал Старки. Не нужно отправляться так далеко. Голубой Проект находился в состоянии абсолютного покоя. И Старки был очень рад этому. Центрифуга была последней иллюзией жизни, и задача, которую он попросил решить Стеффенса при помощи центрального компьютерного банка (Стеффенс посмотрел на него, как на сумасшедшего, да, Стеффенс подумал, что он действительно спятил), была такова: «Как долго будет вращаться эта центрифуга?» Ответ, который был получен через 6,6 секунды, гласил: «3 ГОДА, ВОЗМОЖНОСТЬ НЕПОЛАДКИ В СЛЕДУЮЩИЕ ДВЕ НЕДЕЛИ — 0,009 %, ВОЗМОЖНОСТЬ ВЫХОДА ИЗ СТРОЯ ПОДШИПНИКОВ — 38 %, ГЛАВНОГО МОТОРА — 16 %, ДРУГИЕ НЕПОЛАДКИ — 54 %». Это был очень умный компьютер. Старки попросил Стеффенса сделать еще один запрос компьютеру насчет Центрифуги Эзвика. Компьютер связался с инженерной системой банка данных и сообщил, что у центрифуги вышли из строя подшипники.

Вспоминая об этом, Старки подумал: «Любопытно, что звуком, издаваемым центрифугой на последнем издыхании, было хруп! хруп! хруп!». В это время тревожно зазвонил звонок переговорного устройства. Он подошел к нему и нажал на кнопку, отключающую сигнал.

— Да, Лен.

— Билли, я получил донесение от одной из четырех команд из городка Сайп-Спрингс, штат Техас. Это почти в четырехстах милях от Арнетта. Они говорят, что им необходимо поговорить с тобой; требуется срочно принять решение.

— В чем дело, Лен? — спокойно переспросил Старки. За последние десять часов он шестнадцать раз принял «успокоитель» и чувствовал себя вполне нормально. Никаких признаков эмоционального срыва.

— Пресса.

— О Господи, — тихо произнес Старки — Ладно, подключи их.

Раздались какие-то помехи на линии связи и невнятное бормотанье. Шум постепенно утих.

— … Лев, команда Лев, вы слышите, Голубая База? Прием? Раз… два… три… четыре… Это команда Лев…

— Слышу вас, команда Лев, — произнес Старки. — Это Голубая База Один.

— Задача записана в Книге Непредвиденных Обстоятельств под кодом «Цветочный Горшок», — взволнованно произнес молодой тонкий голосок. — Повторяю, «Цветочный Горшок».

— Я знаю, что значит этот проклятый «Цветочный Горшок», — ответил Старки, — В чем там у вас дело?

Тонкий голосок, доносившийся из Сайп-Спрингса, безостановочно трещал почти целых пять минут. Сама по себе ситуация не была слишком серьезной, подумал Старки, потому что компьютер два дня назад предупредил его о возможности возникновения подобной ситуации (в той или иной форме) к концу июня. Восемьдесят восемь процентов такой возможности. Специфические особенности не играли большой роли. Если у предмета две штанины и пояс, то это брюки. И какая разница, какого они цвета.

Доктор из Сайп-Спрингса, сопоставив факты, опубликовала заявление в хьюстонских газетах, связав то, что случилось в Сайп-Спрингсе, с тем, что произошло в Арнетте, Вероне, Коммерс-Сити и в городке Поллистон, штат Канзас. Это были те самые городки, в которых проблема пандемии обострилась: ситуация ухудшалась настолько быстро, что туда пришлось послать войска для обеспечения строгого карантина. Компьютер выдал список еще двадцати пяти небольших городов в десяти штатах, где уже были отмечены случаи заболевания.

Ситуация в Сайп-Спрингсе не имела большого значения, потому что она не была уникальной. Уникальный шанс у них был в Арнетте — вернее, мог быть; но они упустили его. Важным же было то, что о «ситуации» будет напечатано не только в военных докладах; будет, если Старки не предпримет определенных шагов. Он не решил еще, стоит ли ему делать что-нибудь или нет. Но когда тонкий голосок перестал говорить, Старки понял, что принял решение. Возможно, он принял его уже двадцать лет назад.

В своем решении он исходил из того, что было важным. А то, что было важным, не имело отношения к факту наличия заболевания и к тому факту, что в структуре Центра вирусологии в Атланте была пробита брешь и вся профилактическая операция принесла менее весомые, чем ожидалось, результаты в Стовингтоне, штат Вермонт; и не к тому факту, что Голубой Проект распространяется под видом обычной простуды.

— Важно то…

— Повторите, Голубая База Один, — взволнованно произнес голосок. — Мы не записали.

Важным было то, что эта ужасная авария произошла. Молниеносно Старки перенесся на двадцать два года назад, в 1968 год. Он играл в покер в офицерском клубе в Сан-Диего, когда услышал о лейтенанте Келли и о том, что произошло в той вьетнамской деревушке Майлай-Фо. Двое из его тогдашних партнеров по игре теперь заседали в Объединенном комитете начальников штабов. Покер был забыт, абсолютно забыт в спорах о том, что же теперь будет с вооруженными силами — не с каким-то одним видом, а со всеми военными — в свете создавшейся в Вашингтоне атмосферы преследования прессой, этой «четвертой властью». И один из участников дискуссии, человек, который теперь напрямую общается с несчастным червем, скрывающимся под мундиром Главнокомандующего с 20 января 1959 года, аккуратно положил свою карту на зеленое сукно стола и сказал:«Джентльмены, печальное событие уже произошло. А когда свершается прискорбный инцидент, в который вовлечена одна из ветвей Военно-воздушных сил США, мы не докапываемся до истоков этой аварии, а скорее думаем о том, как лучше выгородить эту ветвь. Служба — отец и мать для нас. И если вы обнаруживаете, что вашу мать изнасиловали или вашего отца избили и обобрали, вы, прежде чем позвонить в полицию или начать розыски, прикрываете их наготу. Потому что вы любите их». Ни до, ни после Старки никогда не слышал, чтобы кто-то сказал лучше.

Он повернул ключ в замке нижнего ящика своего письменного стола и достал оттуда тонкую голубую папку, запечатанную красной лентой. На папке была надпись: «ПРИ РАЗРЫВЕ ЛЕНТЫ НЕМЕДЛЕННО СООБЩИТЬ ВСЕМ СЕКРЕТНЫМ ПОДРАЗДЕЛЕНИЯМ». Старки разорвал ленту.

— Вы на связи, Голубая База Один? — продолжал спрашивать голосок. — Мы не записали. Повторите.

— Я на связи, Лев, — ответил Старки. Он открыл последнюю страницу и теперь пробегал пальцем колонку, обозначенную как СЕКРЕТНЫЕ ЭКСТРЕННЫЕ КОНТРМЕРЫ.

— Трой, — отчетливо произнес Старки — Повторяю, Лев: Трой. Повторите. Остальное на ваше усмотрение. Повторяю снова…

— О Господи! — вздохнул молодой голосок в Сайп-Спрингсе.

— Повтори, сынок, — сказал Старки.

— Т-Трой, — произнес голосок. Затем с большим напором: — Трой.

— Очень хорошо, — спокойно ответил Старки, — Благослови тебя Бог, сынок. Во веки веков.

Щелчок, за которым последовал сильный шум, потом еще щелчок, тишина, затем голос Лена Крейтона:

— Билли? Я записал весь разговор.

— Хорошо, Лен, — устало ответил Старки. — Сформулируй свой доклад так, как считаешь нужным.

— Ты не понял, Билли, — сказал Лен. — Ты поступил правильно. Неужели ты думаешь, я этого не понимаю?

Старки закрыл глаза. В мгновение ока, несмотря на все «успокоители», он почувствовал себя страшно опустошенным.

— Благослови Господь тебя тоже, Лен, — сказал он голосом, близким к срыву. Он отключил связь и снова вернулся ко второму монитору. Заложив руки за спину, как Блэк Джек Першинг, инспектирующий войска, он стал рассматривать Фрэнка Д. Брюса и место, где тот нашел последний приют. На какое-то время Билл Старки снова почувствовал себя спокойно.



Если ехать на юго-восток от Сайп-Спрингса по шоссе № 36, то через день езды можно попасть в Хьюстон. Машина, мчавшаяся по дороге со скоростью восемьдесят миль в час, была трехлетним «понтиаком-бонневиль», и когда она, взобравшись на холм, внезапно увидела перед собой «форд», блокирующий дорогу, водителю едва удалось избежать аварии.

Сидевший за рулем тридцатишестилетний журналист одной из больших хьюстонских газет нажал на тормоза. Зловеще завизжали шины, нос «понтиака» сначала угрожающе опустился к дороге, а потом начал крениться влево. Водитель отпустил тормоза, обогнул «форд», чуть задев его корпусом, и тут же почувствовал, как левые колеса забуксовали в жидкой грязи. Он нажал на газ, и «понтиак» ответил тем, что снова въехал на твердое покрытие. Голубой дымок повалил из-под шин. А радио бормотало:

Детка, можешь ты отыскать своего мужчину?

Его, который лучше всех.

Детка, можешь ты отыскать своего?

Водитель снова нажал на тормоза, и автомобиль замер в звенящей, жаркой полуденной тишине. Прерывисто задышав, человек за рулем разразился бранью. Он резко развернул «понтиак» и сдал назад к «форду» и двум мужчинам, стоявшим позади машины.

— Послушай, — нервно произнес фотограф. Он был толстый и последний раз дрался в девятом классе. — Послушай, может быть, нам лучше…

Его откинуло назад, когда водитель одним движением руки резко остановил «понтиак» и выбрался наружу. Сжимая кулаки, он направился к двум молодым людям, стоявшим позади «форда».

— Ну что ж, сукины дети! — выкрикнул он. — Вы чуть не отправили нас на тот свет, и я хочу…

Он четыре года отслужил в армии. Добровольцем. И он мгновенно идентифицировал приподнятое над капотом «форда» оружие как М-3А и ошеломленно застыл под жарким техасским солнцем, намочив в штаны. Водитель начал кричать и мысленно уже бежал обратно к «Понтиаку», но ноги его так и не сдвинулись с места. Неизвестные открыли огонь и прострелили ему грудь и пах. Когда журналист падал на колени, подняв руки вверх в немой мольбе о пощаде, пуля пронзила его на дюйм выше левого глаза и снесла ему макушку.

Фотограф, скрючившийся на заднем сиденье, никак не мог понять, что же произошло, пока двое парней не перешагнули через распростертое тело его коллеги и не направились к нему, держа оружие наизготове. Он скользнул к рулю «понтиака», чувствуя, как теплые капельки слюны собираются в уголках рта. Ключи все еще были на месте. Фотограф завел машину и вскрикнул, когда раздались выстрелы. Он почувствовал, как машина накренилась вправо, будто какой-то великан приподнял ее за левый борт, управляемые колеса дико трясло. Фотограф подпрыгивал вверх-вниз, в то время как «понтиак» скрежетал по дороге пробитой шиной. А через секунду великан сбил и второй бок. Вибрация усилилась. Посыпались искры. Фотограф всхлипывал. Задние колеса «понтиака» затрясло. Двое молодых людей подбежали к своему «форду», серийный номер которого значился в списке авто-мотодивизиона Пентагона, и один из них развернул машину. Капот машины высоко поднялся вверх, когда они переезжали тело журналиста. Сержант, сидевший на пассажирском сиденье, чихнул, отвернувшись к ветровому стеклу. Впереди них, задрав вверх бампер, по дороге ковылял «понтиак» с простреленными задними шинами. Сидящий за рулем толстый фотограф заплакал, увидев в зеркало заднего обзора приближающийся черный «форд». Он жал на акселератор изо всех сил, но «понтиак» едва ли ехал со скоростью больше сорока миль. В радиоэфире Мадонна сменила Ларри Андервуда. Мадонна уверяла слушателей, что она сугубо материальная девушка.

«Форд» обогнал «понтиак», и на одну кристальную, обнадеживающую секунду фотограф подумал, что «форд» проедет дальше, исчезнув за пустынным горизонтом, и оставит его в покое. Затем «форд» сдал назад, и задранный вверх бампер «понтиака» врезался в его крыло. Заскрежетал металл. Голова фотографа врезалась в руль, из носа потекла кровь.

С ужасом оглядываясь назад, он скользнул по теплому сиденью, как будто оно было залито жиром, и выбрался из машины. За его спиной была натянута колючая проволока, и он, неуклюжий толстяк, попытался перепрыгнуть через этот колючий барьер, подумав: «Я сделаю это, я могу бежать вечно…»

Он упал по другую сторону, запутавшись ногой в колючей проволоке. Стеная под голубым небом, он тщетно пытался выпутаться, когда к нему подошли двое молодых людей, держа в руках оружие. За что, пытался он спросить их, но из его груди вырвался только жалобный безнадежный писк, а затем его мозги разлетелись в стороны.

В тот день не появилось напечатанного в газетах репортажа о болезни или другом происшествии в Сайп-Спрингсе, штат Техас.

Глава 18

Ник открыл дверь, отделяющую кабинет шерифа Бейкера от камер предварительного заключения, и на него сразу же обрушился поток брани. Винсент Хоган и Билли Уорнер сидели в камерах слева от Ника. Майк Чайлдресс находился справа. Вторая камера была пуста потому, что Рей Бут, тот парень с кольцом, упорхнул из курятника.

— Эй ты, придурок! — позвал Чайлдресс. — Эй ты, придурок трахнутый! Знаешь, что будет с тобой, когда мы выберемся отсюда? А? Тебе не поздоровится!

— Я своими руками оторву тебе яйца и засуну их тебе в глотку, пока ты не подавишься ими! — кричал Билли Уорнер, — Ты понял?

Только Винс Хоган не принимал участия в этой травле. Майк и Билли не могли пригодиться ему в этот день, 23 июня, когда их забрали в участок и задержали там до судебного разбирательства. Шериф Бейкер нажал на Винса, и Винс выпустил свои трусливые кишки. Бейкер сказал, что Ник может выдвинуть обвинение против них, но если дело дойдет до суда, то свидетельство одного Ника будет против показаний трех — или четырех, если они поймают Рея Бута, — человек.

За последние пару дней Ник проникся уважением к шерифу Джону Бейкеру. Это был двухсотпятидесятифунтовый экс-фермер, которого избиратели уважительно звали Большой Джон. Уважение, которое испытывал к нему Ник, основывалось не на том, что шериф дал ему работу, чтобы он мог хоть как-то возместить потерю денег, а на том, что он поймал людей, избивших и обобравших его. Он сделал это так, будто Ник был членом одной из старейших и уважаемых семей города, а не глухонемым пришельцем. Здесь, на юге, было много шерифов, — и Ник знал это, — которые вместо этого на шесть месяцев обрекли бы его на принудительные работы.

Они отправились на лесопилку, где работал Винс Хоган, на личной машине Бейкера, а не на государственной развалюхе. Под щитком лежал пистолет («Всегда на предохранителе, но всегда заряженный», — сказал Бейкер), а наверху была мигалка, как и всегда, когда Бейкер отправлялся по делам службы. Он включил ее, когда они въехали во двор лесопилки, теперь уже два дня назад.

Бейкер кашлял, отхаркивая мокроту и сплевывая ее через окно, у него был насморк, он протирал платком слезящиеся глаза. Голос его приобрел французский прононс. Конечно, Ник не мог слышать этого, да в этом и не было никакой необходимости. И так было вполне очевидно, что у шерифа сильнейшая простуда.

— Сейчас, когда мы увидим Винса, я схвачу его за руку, — сказал Бейкер. — Я спрошу тебя: «Это один из них?» Ты кивнешь мне головой. Неважно, так это или нет. Ты просто кивнешь. Понял?

Ник кивнул. Он понял.

Винс работал за строгально-планерным станком, вставляя доски в машину. Его ноги утопали в стружках. Он нервно улыбнулся Джону Бейкеру, глаза его беспокойно переметнулись на Ника, стоявшего рядом с шерифом. Лицо Ника обострилось, на бледной коже были видны следы побоев.

— Привет, Большой Джон! Что тебе понадобилось среди рабочего люда?

Остальные члены бригады наблюдали за происходящим, переводя мрачные взгляды с Ника на Винса и обратно, как зрители, напряженно следящие за какой-то новой, сложной версией игры в теннис. Один из них сплюнул в свежие опилки и вытер подбородок тыльной стороной ладони.

Бейкер схватил Хогана за вялую загорелую руку и потянул вперед. Затем повернул голову так, чтобы Ник мог видеть его губы:

— Это один из них?

Ник утвердительно кивнул и на всякий случай еще и показал на Винса.

— В чем дело? — запротестовал Винс. — Я не знаю этого придурка.

— Тогда откуда ты знаешь, что он придурок? Пойдем, Винс, ты отправишься в тюрьму. Можешь послать одного из этих парней за своей зубной щеткой.

Протестующего Винса подвели к машине и посадили внутрь. Протестующего Винса отвезли в город. Продолжающего протестовать Винса закрыли в камере и протомили пару часов. Бейкер не стал утруждать себя перечислением прав задержанного. «Нам нужно сбить с толку этого упрямца», — объяснил шериф Нику. Когда Бейкер вернулся около полудня, Винс был слишком голоден и слишком напуган, чтобы протестовать. Он признался во всем.

Майк Чайлдресс оказался в кутузке к часу дня. Билли Уорнера Бейкер взял дома, когда тот уже собирался отправиться куда-то на своем «крайслере» — довольно-таки далеко, судя по количеству уложенного багажа и запасам спиртного. Но, видимо, кто-то предупредил Рея Бута, и тот оказался шустрее, успев ускользнуть из города.

Бейкер привел Ника домой, чтобы познакомить со своей женой и поужинать. Когда они ехали в машине, Ник написал: «Я очень сожалею, что он ее брат. Как она воспримет это?»

— Она сможет перенести это известие, — ответил Бейкер. Голос и осанка его были почти спокойными. — Думаю, она немного поплачет о нем, но она знает, на что способен Рей. К тому же она поймет, что ты не можешь рассчитывать на своих родственников, зато у тебя есть друзья.

Джейн Бейкер оказалась маленькой миловидной женщиной. Она и на самом деле расплакалась. Ник почувствовал себя неуютно, заглянув в ее глубоко посаженные, влажные от слез глаза. Но она дружелюбно пожала ему Руку и сказала:

— Мне очень приятно познакомиться с тобой, Ник. И я приношу свои глубокие извинения за причиненную тебе боль. Я чувствую себя в ответе за то, что один из моих родственников заставил тебя страдать.

— Я предложил ему немного поработать у нас, — сказал Бейкер. — Полицейский участок превратился в сплошной ад с тех пор, как Бредли переехал в Литл-Рок. Ник там немного подкрасит и побелит. Ему в любом случае придется немного задержаться, подождать… ну, ты знаешь.

— До суда, — закончила она.

Затем наступил такой момент, когда тишина стала настолько тяжелой, что даже Ник ощутил ее болезненность. Наконец с вымученной веселостью Джейн сказала:

— Надеюсь, ты не откажешься от поджаренного бекона. Еще будет кукуруза и много салата из шинкованной капусты. Однако мой салат не идет ни в какое сравнение с салатами, которые делала моя свекровь. По крайней мере, он это утверждает.

Ник погладил живот и улыбнулся. После десерта (слоеный торт с клубникой — Ник, который последние несколько недель очень плохо питался, дважды попросил еще кусочек) Джейн Бейкер сказала своему мужу:

— Кажется, ты еще сильнее разболелся. Ты слишком много работаешь, Джон Бейкер. К тому же ты совсем мало ешь.

Бейкер виновато посмотрел на свою тарелку, затем передернул плечами.

— Мне не мешает немного поголодать, — сказал он, ощупывая свой двойной подбородок.

— К тому же ты горишь. У тебя температура?

Бейкер вздрогнул:

— Нет… Может быть, небольшая.

— Итак, сегодня ночью ты никуда не пойдешь. Это решено.

— Дорогая, у меня там задержанные. Если им и не нужна особая охрана, то их просто необходимо кормить и поить.

— Это может сделать и Ник, — произнесла она тоном, не терпящим возражений. — А ты уляжешься в постель. И не вздумай ничего говорить о своей бессоннице, это тебе не поможет.

— Я не могу послать Ника, — слабо сопротивляясь, возразил он. — Он глухонемой. К тому же он ведь не помощник шерифа.

— Ну что ж, тогда ты сделаешь его помощником.

Вот так Ник Андрос меньше чем за двадцать четыре часа из задержанного в Шойо превратился в помощника шерифа. Когда Ник уже собирался отправиться в участок, в холле первого этажа появился Бейкер, огромный и немного похожий на призрака в махровом халате. Казалось, он смущен, что его видят в таком одеянии.

— Мне не следовало бы позволять ей разговаривать со мной вот так, — сказал он. — Да я бы и не позволил, если бы не чувствовал себя настолько плохо. У меня забиты все бронхи, я весь горю, как огоньки на рождественской елке. К тому же эта ужасная слабость.

Ник сочувственно кивнул.

— У меня трудности с помощниками. Бредли Кэйд и его жена уехали в Литл-Рок, после того как их ребенок умер. Какая-то детская болезнь. Ужасно. Я не осуждаю их за то, что они уехали.

Ник ткнул себя в грудь и соединил большой и указательный пальцы в кольцо.

— Конечно, ты все сделаешь как надо, все будет о\'кей. Ты просто позаботишься о них, слышишь? В третьем ящике моего стола лежит «кольт» 45-го калибра, но ты не трогай его. Так же, как и ключи. Понял?

Ник кивнул.

— Когда вернешься в участок, держись от них подальше. Если кто-то из них попытается прикинуться больным, не попадайся на этот крючок. Это самая старая уловка в мире. Если кто-нибудь из них действительно заболеет, доктор Соумс с таким же успехом осмотрит больных утром. К тому времени я уже буду там.

Ник вытащил записную книжку из кармана и написал: «Я высоко ценю ваше доверие. Спасибо, что вы закрыли их, и спасибо за то, что предоставили мне работу».

Бейкер внимательно прочитал.

— Ты очень чистый мальчик. Откуда ты? Как тебе удалось жить вот так, самостоятельно?

«Это длинная история, — написал Ник. — Если хотите, я напишу об этом сегодня ночью».

— Хорошо, — ответил Бейкер, — Думаю, тебе известно, что я послал на тебя запрос.

Ник кивнул. Это была проверка. Но он был чист.

— Я попрошу Джейн позвонить в закусочную. Эти парни будут клясть полицию на чем свет стоит, если не получат ужин.

Ник написал: «Скажите ей, что кто бы ни принес еду, пусть заходит прямо внутрь. Я не услышу стука».

— Хорошо — Бейкер, немного помолчав, добавил: — Ты можешь спать на диване в углу. Твердовато, но постель чистая. Помни, ты должен быть очень аккуратным, Ник. Ты не сможешь позвать на помощь, если возникнет какая-то проблема.

Ник кивнул и написал: «Я смогу позаботиться о себе».

— Это верно, сможешь. И все-таки я пошлю кого-нибудь из местных, если мне покажется, что кто-то из них… — Бейкер замолчал, когда вошла Джейн.

— Ты все еще мытаришь этого бедного мальчика? Пусть он поторопится, пока мой глупый братец не пришел и не освободил своих дружков.

Бейкер грустно рассмеялся:

— Теперь он уже в Теннесси. — Он издал свистящий вздох, перешедший в приступ кашля — Кажется, мне действительно лучше подняться наверх и лечь в постель, Джейн.

Я принесу тебе таблетку аспирина, чтобы сбить температуру, — сказала она.

Джейн оглянулась через плечо на Ника, когда поднималась вверх по лестнице вслед за мужем, и сказала тепло:

— Было очень приятно познакомиться с тобой, Ник. Даже несмотря на обстоятельства нашей встречи. Только будь очень осторожен.

Прыщавый любопытный мальчишка в грязной курточке принес три подноса с едой через полчаса после того, как Ник вернулся в участок. Ник кивнул парнишке, чтобы тот поставил еду на стол, и написал: «За это заплачено?»

— Конечно, — ответил он. — У нас открыт счет на офис шерифа. Скажи, ты можешь разговаривать?

Ник покачал головой.

— Это плохо, — сказал посыльный и поспешил прочь, будто немота была заразной.

Ник взял подносы и протолкнул каждый в щель под дверью камеры с помощью ручки щетки.

Он взглянул вверх как раз вовремя, чтобы уловить:

— … ублюдок! — Это говорил Майк Чайлдресс. Ты, придурок, когда я выберусь отсюда, я… — Ник отвернулся, пропуская остальное.

Вернувшись в кабинет и усевшись в кресло Бейкера, он положил на середину стола записную книжку, посидел, задумавшись, а затем написал сверху:

«История жизни Ника Андроса»

И опять задумался, улыбаясь. Он побывал во многих местах, но даже в самых безумных мечтах никогда не предполагал, что будет сидеть в кабинете шерифа, облеченный полномочиями его помощника, отвечая за трех людей, избивших его, и писать историю своей жизни. Через пару секунд он снова начал писать.

«Я родился в Каслине, штат Небраска, 14 ноября 1968 года. Мой отец был фермером. Они с мамой всегда были в весьма затруднительном положении, задолжав трем различным банкам. Мама была беременна мною уже шесть месяцев, когда папа повез ее к доктору. Во время поездки что-то произошло со сцеплением, и автомобиль съехал в кювет. С отцом тут же случился инфаркт, и он умер.

А три месяца спустя у мамы появился я, и я родился таким, какой я есть. Уверен, это было результатом потрясения от потери мужа.

Она управлялась с фермой до 1973 года, а потом потеряла ее. У нее не было родственников, но она написала своим друзьям в Биг-Спрингс, штат Айова, и один из них нашел ей работу в пекарне. Мы жили там до 1977 года, пока мама не погибла. Мотоцикл сбил ее, когда она переходила улицу, возвращаясь с работы. В этом не было вины мотоциклиста, это было просто очередное невезение. Он не успел притормозить. Он не превысил скорость и вообще ничего не нарушил. Баптистская церковь похоронила маму на свои средства. Эта же самая церковь послала меня в сиротский приют Иисуса Христа в Де-Мойне. Это место, которое существует на пожертвования церквей разных конфессий. Именно там я научился читать и писать…»

Ник остановился. Рука у него болела от такого продолжительного писания, но причина была не в этом. Ему тяжело было вспоминать все это вновь. Он подошел к камерам и заглянул внутрь. Чайлдресс и Уорнер спали. Винс Хоган стоял у решетки и курил, глядя на пустую камеру, в которой находился бы Рей Бут, если бы не смотал удочки. Хоган выглядел так, будто он плакал, и это вернуло Ника к тем временам, когда он был маленьким, глухонемым человеческим существом Ником Андросом. В детстве, посещая кино, он усвоил одно понятие. Этим понятием было ОТРЕЗАННЫЙ ОТ ВНЕШНЕГО МИРА, ЛИШЕННЫЙ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО ОБЩЕНИЯ. Это понятие всегда было камнем преткновения для Ника, это ужасное понятие постоянно кружилось у него в голове, это понятие вмещало в себе все нюансы страха, которые только существуют во Вселенной и в глубине человеческой души. Он был ОТРЕЗАН ОТ ВНЕШНЕГО МИРА всю свою жизнь.

Он снова сел за стол и перечитал последнюю написанную строчку: «Именно там я научился читать и писать». Но это было не так-то просто. Он жил в молчаливом мире. Писание было кодом. Речь была движением губ, поднятием и опусканием зубов, танцем языка. Мать обучила его читать по губам и научила писать свое имя, выводя корявые буквы. «Это твое имя, — сказала она, — Это ты, Ники». Но, конечно, прозвучало это беззвучно, бессвязно. Впервые такая связь возникла, когда она похлопала по бумажке, а потом по его груди. Самым ужасным в том, что он глухонемой, было не то, что он живет в беззвучном движущемся мире: самым ужасным было не знать названия вещей. Он не понимал значение названий предметов лет до четырех. Он не знал, что высокие зеленые предметы называются деревьями. До шести лет. Он хотел это знать, но никто и не подумал сказать ему об этом, а он не знал, как спросить: он был ЛИШЕН ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО ОБЩЕНИЯ.

Когда мать умерла, он проделал весь путь с самого начала. Приют был местом звенящей тишины, где тощие дети с жестокими лицами издевались над его молчанием; два мальчика подбегали к нему, один из них зажимал руками рот, а другой — уши. Если никого из взрослых не оказывалось рядом, они пинали его. Почему? Просто так. Возможно, потому, что в обширном классе жертв имеется еще один подкласс: жертвы жертв.

Он перестал желать общения, и когда это произошло, то и сам процесс мышления стал разрушаться и становиться бессвязным. Он бессмысленно блуждал по территории приюта, глядя на безымянные предметы, наполняющие мир. Он наблюдал, как дети на игровой площадке двигают губами, поднимают и опускают зубы, словно белые разъемные мосты, видел танец их языков в ритуальном спаривании речи. Иногда он целыми часами наблюдал за облаками. Затем появился Руди. Огромный мужчина со шрамами на лице и с абсолютно лысой головой. Шести футов пяти дюймов ростом, он был раз в двадцать больше щуплого Ника Андроса. Впервые они встретились в полуподвальной комнате, где стояли стол, шесть или семь стульев и телевизор, который работал только по собственному желанию. Руди нагнулся, глаза их оказались на одном уровне. Затем он протянул свои огромные, пугающие руки и приложил их себе ко рту, потом к ушам.

Я глухонемой.

Ник угрюмо отвернулся: Кому какое дело?

Руди отвесил ему затрещину. Ник упал. Рот его открылся, и беззвучные слезы навернулись на глаза. Он не хотел находиться рядом с этим чудовищем, этим лысым страшилищем. Он не был глухонемым, это была жестокая шутка.

Руди нежно поднял его, поставил на ноги и подвел к столу. Там лежала стопка чистой бумаги. Руди указал на нее, потом на Ника. Ник угрюмо взглянул на бумагу, потом на лысого мужчину и покачал головой. Руди кивнул и снова указал на чистый лист бумаги, затем вытащил карандаш и передал его Нику. Ник отбросил его, словно это было раскаленное железо. Он покачал головой. Руди снова отвесил ему затрещину. Снова беззвучные слезы. Изрезанное шрамами лицо с безучастным спокойствием взирало на него. Руди снова показал на бумагу. На карандаш. На Ника.

Ник зажал карандаш в кулак. Он написал четыре слова, которые знал, отыскивая их в паутине заржавевшего механизма, которым стал его мыслительный аппарат. Он написал:

«НИКОЛАС АНДРОС. ПОШЕЛ ТЫ…»

Затем сломал карандаш и уставился на Руди вызывающе и угрюмо. Но Руди улыбался. Неожиданно он обошел стол и взял лицо Ника в свои огромные мозолистые ладони. Руки у него были теплые, ласковые. Ник не мог вспомнить, когда в последний раз к нему прикасались с такой любовью. Его мама прикасалась к нему вот так же.

Руди отнял руки от лица Ника. Он подобрал половину карандаша, указывая на него. Затем перевернул лист бумаги на чистую сторону, постучал по пустому белому листу кончиком карандаша, потом постучал по Нику. Он повторил это снова. И снова. И снова. И наконец, Ник понял.

Ты как эта пустая страница.

Ник расплакался.

Руди был с ним все следующие шесть лет.

«… где я научился читать и писать. Человек по имени Руди Спаркмен помогал мне. Я был очень счастлив, что он рядом. В 1984 году приют расформировали. Детей разместили куда только могли, но я не был одним из них. Мне сказали, что меня отдадут в семью и государство будет платить за мое содержание. Я хотел быть с Руди, но он в то время уже работал в Африке в Армии Спасения.

Поэтому я убежал. Мне было уже шестнадцать, и я не думаю, чтобы меня слишком упорно искали. Я понял, что если не буду попадать в какие-то переплеты, то со мной все будет в порядке. Я обучался на курсах, потому что Руди говорил, что образование — это самое главное. Когда я устроюсь где-нибудь постоянно, то обязательно пройду тестирование для получения свидетельства об окончании средней школы. Я смогу сдать все экзамены. Мне нравится учиться. Возможно, я смогу даже учиться в колледже. Я знаю, что это звучит безумно, но я не думаю, что это невозможно. Вот и вся моя история».

Вчера утром Бейкер пришел около половины восьмого, когда Ник выносил корзины с мусором. Шериф выглядел немного лучше.

«Как вы себя чувствуете?» — написал Ник.

— Нормально. Я горел до полуночи. У меня не было такой высокой температуры с самого детства. И аспирин никак не помогал. Джейн хотела вызвать врача, но около половины первого жар спал. После этого я спал как убитый. Как твои дела?

Ник соединил указательный и большой пальцы в кольцо.

— Как наши гости?

Ник открыл и закрыл рот несколько раз, изображая крики. Сделал разъяренное лицо. Изобразил, как задержанные стучали и трясли двери своих камер.

Бейкер откинул голову назад и рассмеялся, затем несколько раз чихнул.

— Тебе нужно выступать по телевизору, — сказал он. — Ты написал историю своей жизни, как собирался?

Ник кивнул и передал ему два листа исписанной бумаги. Шериф, усевшись поудобнее, внимательно прочитал написанное. Закончив, он так долго и испытующе смотрел на Ника, что тот на какое-то мгновение растерялся, сконфузился и опустил глаза.

Когда он снова взглянул на Бейкера, тот спросил:

— Ты живешь самостоятельно с шестнадцати лет? Целых шесть лет?

Ник кивнул.

— И ты действительно учился на всех этих курсах?

Ник написал на листочке бумаги: «Мне пришлось наверстывать, потому что я очень поздно научился читать и писать. Когда приют закрыли, я только начал догонять остальных. Я прослушал шесть курсов по программе средней школы там и шесть уже потом, в Чикаго. Я узнал о них из объявления. Мне нужно прослушать еще четыре курса».

— Что тебе еще нужно изучить? — спросил Бейкер, затем повернул голову и крикнул:

— А ну, заткнитесь там! Вы получите свой кофе и булочки когда положено, и не раньше!

Ник написал: «Геометрия. Высшая математика. Два года на язык. Это то, что необходимо для поступления в колледж».

— Язык. Ты имеешь в виду французский? Немецкий? Испанский?

Ник кивнул.

Бейкер рассмеялся, покачав головой:

— Ну разве не сенсация! Глухонемой учится разговаривать на иностранном языке. Я не хотел тебя обидеть, малыш, пойми это. А почему ты так много кочуешь?

«Пока я не стал совершеннолетним, я не решался задерживаться слишком долго в одном и том же месте, — написал Ник. — Я боялся, что они попытаются запихнуть меня в другой приют, и т. п. Когда я стал достаточно взрослым, чтобы получить постоянную работу, в стране наступили тяжелые времена. Говорят, что разрушен рынок или что-то в этом роде, но так как я глухой, я не слышал об этом (ха-ха)».

— В большинстве случаев тебя просто прогонят, — сказал Бейкер. — В тяжелые времена молоко человеческой сердечности течет не слишком обильно, Ник. А что касается постоянной работы, возможно, я смогу подыскать что-нибудь для тебя и здесь, если эти ребята не отбили у тебя желание остаться в Шойо, штат Арканзас. Но… не все мы здесь такие.

Ник кивком выказал свое понимание.

— Как твои зубы? Тебе здорово досталось. Ты принимал обезболивающие таблетки?

Ник показал два пальца.

— Ладно, знаешь, мне нужно заняться кое-какой писаниной насчет этих двух парней. А ты займись своей работой. Позже поговорим.