Стив Торрингтон замолчал, сжимая ручки пакета побелевшими от напряжения пальцами. Какие слова уместны в такой ситуации, я не знал, и в кабинете воцарилась тишина.
И Ваджпас бросился в погоню за своей философией, громадным горностаем. Ускорение стало самоцелью, и жизнь Ваджпаса переменилась с тех пор, как он стал пророком скорости. И т. д. и т. п.
— Скорость! — повторил Ваджпас. Раздались одобрительные шепоты.
О похищении призрака я слышал впервые. Сама мысль казалась такой абсурдной и нелепой, что никак не укладывалась в сознании. Ведь бестелесный дух не сложишь в сумку, как покупки в супермаркете, и не наденешь, как аксессуар. В большинстве случаев призраки вообще не способны пересекать четко очерченные границы. Должно было существовать разумное объяснение, но ждать его от Торрингтона, особенно в таком состоянии, вряд ли стоило.
В тавернах острова Стреггей, в книгах, которые зубрили на школьной скамье Шэм и его однокашники, в лекциях, — как публичных, так и частных, — капитаны размышляли о кровяных червях, о кротовых крысах, о королеве термитов или о сердитом кролике-рексе, о барсуке или о кроте, в особенности о большом кроте, неистовой мульдиварпе, ставшей для них способом познания непознаваемого — она обучала их смирению, просвещала, становилась объектом одержимости, причиной их современности, ностальгии или чего угодно. Однако наряду с серьезными рассказами о труде кротобоев и способах добычи мяса в этих книгах было немало просто охотничьих баек.
В пабах и кафе, барах и клубах Стреггея много болтали, к примеру, о «зайцах» — рассказывали о том, как члены Братства Гобоев Рельсоморья пробрались на поезд и спрятались в трюме. Об иных берегах. О воображаемых землях за краем света. О поездах-призраках, о кровавых червях такой величины, что они могли, вырвавшись из-под земли, обвиться вокруг состава и утянуть его за собой вниз, в глубины рельсоморья, о таинственных поездах, брошенных командой и поскрипывающих где-нибудь на дальних рельсах — на столах недоеденная пища, в вагонах все так, словно люди только что отлучились куда-то ненадолго. И ни души на борту; о чудищах, обитающих под рельсами в уединенных и страшных местах, — сиренах, силлерах, рельсовых капканщиках и пылевых кракенах. Но все равно главной изюминкой этих посиделок с разговорами были и оставались философии.
— Вы считаете, Эбби забрал Пис, — как можно спокойнее начал я, — но ведь, как мы уже говорили, есть вероятность того, что она просто…
Остров Стреггей лежит на западной оконечности архипелага Салайго Месс. Он славен своими охотниками, кротовьим жиром, косторезным промыслом и философиями. Труды местных философов — краеугольный камень интеллектуальной жизни всего архипелага.
Шэм никогда еще не слышал, чтобы капитан Напхи говорила об избранной ей жертве публично. И вот она встала. Сделала глоток. Прокашлялась. В комнате стало тихо.
— Деннис звонил Мелани. — Голос Стивена дрожал, а пальцы цеплялись за пакет, словно за спасательный круг. — Часа через два после ухода полиции. Язык у него все еще заплетался, но он сказал что-то вроде: «Сейчас-то тебе все равно придется вернуться! Без меня ее обратно не получишь. Мы будем вместе: ты, я и она». Мел не сообразила, о ком речь, и повесила трубку. Просто повесила трубку… Лишь потом мы поняли, что к чему.
«Но ведь ничего же не было», — подумал Шэм. «Мидас» и близко не подходил к ее большому кроту, который не-желтый. Так о чем же тут рассказывать? По традиции любой капитан с философией докладывал о ней после каждого своего путешествия, но до сих пор Шэм никогда не задавался вопросом о том, что же они говорят, не случись объекту их мечтаний появиться у них на пути. «А ведь это, — подумал он снова, — происходит, должно быть, сплошь и рядом». Что же она, скажет сейчас: «Извините, но мне нечего вам рассказать», и сядет?
Ох, вряд ли.
Да, косвенных доказательств хоть отбавляй… Мои мысли, словно по наклонной, потекли в одном направлении. Грабеж, проникновение и спиритическая кража в особо крупных размерах. Разве такое возможно? Разве осуществимо практически? В основном призраки связаны с определенным местом: чаще всего они возвращаются туда, где погибли, где похоронены, или туда, где при жизни испытывали сильные переживания. Подобное место для них как материальный якорь, от которого они отходят сотни на две метров. Но чтобы дальше… За исключением девочек из больницы Стенджера, о таких случаях я не слыхал. Как оторвать призрак от якоря и забрать с собой? Наверное… Да, пожалуй, способ есть, но я точно знал, что сам подобного провернуть бы не сумел.
— В прошлый раз, когда я говорила с вами, — начала Напхи, — моя философия ускользнула от меня. Бросила меня дрейфовать в рельсоморье, без топлива и карты, не оставив по себе ничего, кроме облаков пыли и земляных холмов, уходивших грядой к горизонту, словно в насмешку. Я провожала его взглядом.
— Насмешник, — раздалось на всю комнату.
В подсознании проснулся опасный интерес. Именно невероятность произошедшего разбудила мое разностороннее — с налетом похоти и сладострастия — любопытство. По большому счету я согласен с высказыванием Грязного Гарри
[18] на тему «Выше головы не прыгнешь».
— Вы знаете, как философии осторожны, — сказала Напхи. — Как неуловимы их значения. Они не любят, когда их разбирают по косточкам. И вот настало торжество абсурда. Я скрипела неведомо куда, зная, что сливочношерстный зверь опять избежал моего гарпуна и продолжает свой темный путь под землей, противясь пристальному прочтению и разгадке своей тайны. В бешенстве я во всеуслышание закричала, что настанет день, когда я подвергну его острой и кровавой интерпретации.
— По-прежнему считаю, что вам разумнее сотрудничать с полицией. Они найдут Писа куда быстрее, чем я, а к вашему заявлению наверняка отнесутся со всей серьезностью. Этот человек вторгся в ваш дом, в конце концов, он угрожал вам и вашей супруге.
На лице Торрингтона застыло унылое, слегка обвиняющее выражение. Он знал, когда ему вешают лапшу на уши.
— Выйдя в последний раз из порта, мы, то есть «Мидас», взяли курс на юг. Насмешник наверняка был где-то рядом. Но прежде мы увидели другое животное, оно буквально бросилось нам под колеса. И ничего больше. Тишина. Все поезда, какие только попадались нам навстречу, я спрашивала о нем, но Насмешник не давал о себе знать, и в его молчании чувствовалась угроза. В его отсутствии — присутствие. Недостаток крота в природе компенсировался его избытком в моих мыслях, и он ночь за ночью прокладывал ходы в глубинах не только рельсоморья, но и моего разума. Так что теперь я знаю о нем больше, чем когда-либо прежде. Он был страшно далек и одновременно магически близок.
— Допустим, они его найдут, что это даст? Полицейские смогут найти Эбби? Смогут вернуть ее нам?
Стивен сразил меня наповал: оставалось лишь пожать плечами, расписываясь в малодушии — бр-р, даже представить тошно. Ладно, ладно, он совершенно прав! Столкнувшись с такой проблемой, даже способный коп вроде Колдвуда окажется беспомощным, не силах разыскать невидимое, неслышное, неосязаемое нечто. Более того, копы с их непробиваемым прагматизмом, о котором я уже упоминал, окажутся беспомощнее других. В противовес им я, очутившись рядом с Эбби, как минимум пойму это и, возможно, даже сориентируюсь. Так что, да, у меня есть шанс помочь Торрингтонам, разыскать Писа и не растеряться при встрече с призраком Эбби. Шанс совсем небольшой, но он все-таки имеется, и если спасение дочери Стива и Мел не подпадает под определение «спиритические услуги», то что, черт возьми, тогда подпадает?
«Ах, — подумал Шэм. — Умница». Трууз был в восторге. Воам — заинтригован. Шэм был сбит с толку, поражен и раздражен в одно и то же время.
С другой стороны, вернуть призрак Эбби родителям будет куда сложнее, чем найти. Сомневаюсь, что сумею достучаться до светлой половины души Писа, даже если она у него имеется. Толком не представляя, как похитить призрак, я не знаю и как отправить его домой. Не стоит забывать и о сопутствующих проблемах: прежде чем окунаться с головой в это дело, нужно как можно тщательнее проверить историю Торрингтонов. А еще решить, сколько с них брать, ибо даже туманная логика моей тарифной сетки таких услуг не предусматривает.
— Вы давно этого ждали? — шепнул Воам сидевшей рядом с ним женщине.
Раз мысли потекли в сторону практических моментов, значит, я пытаюсь отговорить себя от решения, которое фактически уже принял. Но сейчас во мне проснулся реалист: какой смысл браться за невыполнимую работу и усугублять страдания Торрингтонов, зачем селить в их сердцах надежду, чтобы потом уничтожать?
— Я хожу на все хорошие философии, — ответила она. — Капитан Ганн и Хорек Неотмщения; Дзорбал и Кротовые Крысы Многая Знания; и Напхи, разумеется. Напхи и Насмешник, Крот Многозначности.
Стив не сводил с меня глаз, явно ожидая ответа.
— И в чем ее философия? — спросил Шэм.
— А ты что, не слушал? Насмешник означает все.
— Здесь вы, пожалуй, правы, — неохотно признал я. — Но, раз уж речь зашла об этом, я совершенно не уверен, что сумею сделать для вас больше, чем полиция.
Шэм слушал рассказы капитана о ее встречах и не-встречах с добычей, которую она преследовала годами и которая символизировала все, что только может представить человек.
— Это землеройное означающее пожрало и переварило мою плоть и кровь, — заключила Напхи и помахала своей загадочно-прекрасной механической рукой. — Это был вызов мне — смогу ли я съесть и переварить его самого.
И тут Напхи посмотрела прямо на Шэма. Заглянула ему в самые глаза. И на долю секунды запнулась. Совсем чуть-чуть, никто, кроме него, не заметил. А он вспыхнул, пригладил свои вечно взъерошенные волосы и отвел взгляд.
— Конечно, — кивнул Торрингтон. — Как можно быть уверенным в том, за что даже не брался?
«Я знаю, чего я хочу теперь, — подумал он. — Я хочу попасть на Манихики, даже если это не нравится капитану. Те мальчик и девочка имеют право знать».
Он снова посмотрел на Напхи и представил, как она мчится, проскакивая стрелки, петляя запутанными путями, нагоняя свою добычу, зубастого гиганта Насмешника.
Итак, он коварным ударом перевел мяч на мою сторону. Я попробовал отбиться.
И подумал: «А что она, интересно, будет делать, когда поймает его?»
— Мистер Торрингтон, все не так просто. Это вам не шину сменить или… — подбирая образное выражение, я огляделся по сторонам и тут же нашел, — …или снять мерки на новый костюм. Вероятно, имей я под рукой вещи Эбби или попади в ее комнату…
Глава 21
Человека тянет повествовать с тех самых пор, когда он впервые ударил камнем о камень и задумался об огне. И его повесть будет длиться до тех пор, пока сам человек не исчезнет с лица земли; пока одна за другой, как лампочки, не погаснут в небе звезды.
Будто давно ожидая этого момента, Стив поднял черный пакет и положил на стол.
Иные из человеческих историй — это рассказы о том, как рассказываются истории. Странное занятие. Избыточно многословное, в нем можно потеряться, как в картине, на которой изображена ее уменьшенная копия, а на той еще копия, и еще, и еще, до бесконечности. У этого феномена даже есть красивое иностранное название: мизенабимия.
— Здесь вещи, которыми Эбби дорожила больше всего, — объявил он, а во взгляде мелькнула тень самодовольства.
Мы только что рассказали историю об истории. Перескажите ее себе снова, и появится история истории об истории, а вы, сами не заметив как, окажетесь на пути к этой самой абимии. То есть к бездне.
Да уж, удивляться вряд ли стоило: это ведь солиситор, то есть адвокат. Педантичный и скрупулезный ум, знающий все прецеденты и основные правила развития той или иной ситуации. На встречу со мной он пришел великолепно подготовленным.
В первые дни на Стреггее Шэму часто приходилось рассказывать истории, и многие из них были историями об историях.
Я кивнул, одновременно восхищаясь им и признавая свою капитуляцию. Стив аккуратно выложил содержимое пакета.
Глава 22
Вещей оказалось довольно много; интересно, в комнате девочки что-нибудь осталось? Книги, диски, резинки для волос, футболки, заколка, украшенная эмалью с кельтским узором, плюшевые медвежата и куклы, стилизованные кроссовки, несколько постеров со знаменитостями мужского пола, которых я не опознал: там, где герметик не отошел, края оторвали с «мясом». Глаза разбегались от такого количества «сокровищ», принадлежавших нелепо погибшей девочке! Правильно настроившись, я, пожалуй, смог бы выбрать самые дорогие ее сердцу, то есть те, в которых сильнее всего чувствовалась связь с маленькой хозяйкой. Однако настрой — состояние неустойчивое, а в присутствии посторонних мне очень непросто взять себя в руки.
Странно, когда твой день не размечен ритмом колес. Странно, когда ноги не пружинят сами собой в коленях в такт качке, ловя равновесие. Фремло никого не лечил на суше, поэтому Шэму надо было лишь подмести у него в доме, прибраться, сбегать иногда с поручением, изредка ответить на телефонный звонок, после чего он мог тихонько смыться, не дожидаясь разрешения, но и не встречая явного сопротивления. И тогда мимо ломовых лошадей с телегами, мимо редких электрических авто, которые, отчаянно сигналя, медленно ползли по запруженным людьми и животными улицам, он на самокате летел на встречу с другими стреггейскими подмастерьями, так же, как он, урвавшими пару свободных часов из мест, где они трудились помощниками поваров и клерками, носильщиками и дубильщиками, электриками и художниками и разными другими учениками.
В итоге я выбрал чуть ли не наугад — викторианскую куклу с фарфоровой головой и тряпичным телом. Это вам не Барби: далеко не совершенную фигурку скрывало пришитое к ней платье. Как и большинство старых кукол, эта оставляла в душе тревогу и агрессивную опустошенность. К тому же она стояла «на пороге гибели»: тело крепилось к голове всего несколькими стежками, которые почти разошлись. В общем, одно неосторожное движение — и я ее обезглавлю.
Среди них оказалось немало тех, с кем он был знаком еще по школе, но кто даже не разговаривал с ним тогда. Большую часть жизни он провел с ними бок о бок, за одной или за соседними партами, но знал о них теперь куда меньше, чем о своих товарищах по поезду. Сам он не сильно изменился со школы. Но он стал путешественником — побывал в рейсе и вернулся; а значит, ему было что рассказать. Тимону, Шикасте и Бурбо он рассказывал о кротовых крысах и большом южном кротуроде. И они слушали, развесив уши, несмотря на то что теперь, когда его аудиторией были уже не доброжелательные и восторженные кузены, а другие люди, его манера говорить стала более прерывистой и спотыкливой. Ободренный вниманием слушателей, Шэм даже познакомил их со своей мышью. С этого все и началось.
Временной бандой они носились по крышам стреггейской промзоны, разбивали стекла в окнах заброшенных помещений и пробирались внутрь, где болтали, задирались и флиртовали, а любопытная Дэйби кружила над их головами, петляя в лесу из паровых и дымовых труб. Они наблюдали за привозом на многолюдных рынках в преуспевающей части города, в других местах забирались в здания прекративших свое существование складов и устраивали биваки в остывших котлах неиспользуемых бойлерных.
Игрушка казалась самым надежным вариантом: в детстве эмоции отличаются особой силой и чистотой. Впрочем, Эбби Торрингтон так и не довелось повзрослеть.
Иногда они обсуждали утиль.
Закрыв глаза, я прислушался к кукле. Лишь это описание соответствовало моим действиям, хотя я вовсе не ожидал, что викторианская красавица со мной заговорит. Наверное, их можно отнести к синестезии: вместо духовного ока у меня духовный слух. Обычно приходится ждать, но если абстрагироваться от внешних раздражителей и сосредоточиться на предмете, в сознании возникает мелодия, порой чисто условная, в одну-две ноты.
На Стреггее не было знаменитых сальважиров. Разумеется, эти любители покопаться в земле и извлечь из нее всякие причудливые секреты были везде, но в то же время нигде. Разнообразные коллективные названия, которые они придумывали своей профессии, отражали именно этот факт: они были и Распыленный Коллеж, и Рассеянное Братство, и Антиместо, и Вселенские Копатели.
Однако Стреггей при своих небольших размерах вовсе не был тихой заводью. Остров поставлял рельсоморью непропорционально большой — опять же, относительно его размеров, — объем кротятины и философий. Исследователям и апдайверам он был известен благодаря Каменноликим — огромным каменным головам, которые словно венчали остров, глядя в рельсоморье с вершин необитаемого, непригодного для дыхания нагорья. (Шэм бывал на обзорных станциях рядом с транзитной зоной, откуда через специальные перископы, составленные из линз и зеркал, смотрел на мощные каменные главы, что таращили глаза на вершинах скал.) Так что и сальважиры время от времени посещали Стреггей, хотя, конечно, далеко не в первую очередь. Шэм не раз видел их поезда, входящие в гавань.
На этот раз все произошло куда быстрее, практически моментально. Наверное, от неожиданности я поперхнулся, потому что Стив взглянул на меня с опаской и удивлением, за которыми чудилась тщательно скрытая неприязнь.
Поезда у них были наособицу. Заплатанные. Мощные локомотивы со страшными стрелочниками по бокам, плакированные вагоны, ощетинившиеся разными чудными принадлежностями сальважирского ремесла. Буры, крюки, подъемные краны, щупы всяких непривычных родов и видов, предназначенные для сортировки и извлечения на поверхность барахла, которое люди выбрасывали тысячелетиями, загромоздив им все рельсоморье. Куски утиля, приспособленные в качестве инструмента и ставшие частью поездной оснастки. А на верхних палубах сами сальважиры, одеты так, что ни с кем не перепутаешь: пояса с креплениями под инструменты и патронташи, под ними растрескавшаяся, пятнистая кожа, а на ней лоскутки тканей, пластиковые перья, разная цветная дребедень, неведомо как уцелевшая в земле, извлеченная и приспособленная для украшения. Шлемы сложных конструкций.
Первыми на борт поднимались городские начальники, и начиналась торговля за приглянувшийся утиль. За ними следовала отборная клиентура, стреггейские богачи. Под конец, если сальважиры бывали милостиво настроены и никуда особенно не спешили, они устраивали распродажу.
Утиль, как древний, так и приспособленный для современного использования, раскладывался на прилавках, которые расставляли на набережной согласно присутствующим таксономиям. Изрытые оспинами времени, окисленные механизмы из Века Тяжелого Металла; осколки Пластозоя; распечатки на тонкой резине и экранах древних ординаторов из Эры Компьютации: отборный утиль, невообразимо древний. Ну, и другие вещички, не столь интересные: выброшенные или потерянные лет сто назад, а может быть, и вчера — ньютиль.
Иногда среди этого изобилия отводили прилавок- другой для утиля третьей категории. Например, физически непослушных опилок или стружек, которые вели себя так, как никакие стружки вести себя не могут. Шэм видел два таких объекта — а может, три? Трискель Стругацки, так называл его сальважир, размахивая им во все стороны. Три равноудаленных друг от друга черных прута образовывали нечто вроде рогатки. Сальважир взял один прут рукой и потянул вверх, другие два тут же подскочили и заняли место над ним, а между ними, там, где прутья должны были соприкасаться, было пусто. Их можно было трясти, вообще делать с ними что угодно, — они не соприкасались, но и не разлетались в стороны, сохраняя все время одну и ту же форму.
Эта и другие подобные штуковины носили имя высотного утиля. Их изготовили не только невообразимо давно, но еще и несказанно далеко, за пределами самых дальних слоев земной атмосферы. Эти крошки со стола Вселенной привозили и бросали в рельсоморье визитеры из иных миров, частые гости здесь в те давно минувшие времена, когда планета еще служила оживленным перевалочным пунктом в космических путешествиях между галактиками, которые оставили по себе память в виде заселенного чудовищами неба. Планета превратилась тогда в свалку. Инопланетяне, спеша из одних неведомых пределов в другие, столь же неведомые и отдаленные, избрали Землю выгребной ямой, у которой останавливались, чтобы облегчить свои корабли, избавившись от мусора и отходов.
Мысль о том, чтобы покинуть дом, отправиться к утильным рифам и начать лопатой, кайлом, ситом и взрывчаткой прокладывать себе путь к залежам древнего барахла, заставляла сердце Шэма биться чаще. Но что потом? У него возникали вопросы. К примеру, куда затем попадает утиль? Что происходит с находками? Кто ими пользуется и для чего, купив или выменяв их у кого-то?
И, наконец, последняя мысль — болезненная и неотвязная, она давалась ему труднее остальных и преследовала его неотступно: почему каждый раз, думая об утиле, он сначала испытывал вдохновение, а к концу чувствовал себя опустошенным?
Глава 23
На восточной оконечности Стреггея, сразу за городом, в бухте, битком набитой рельсами, лежал потерпевший крушение поезд. Он не дошел до берега всего несколько сотен ярдов: плохой капитан, пьяная команда, неадекватные стрелочники — все вместе привело к тому, что поезд потерял управление и перевернулся. Так и ржавели там с тех пор локомотив и вагон, слишком покореженные для ремонта, слишком новые даже для ньютиля. Останки зарастали мхом, покрывались хлопьями ржавчины, в них вили гнезда птицы, которые возмущенно каркали теперь при виде Дэйби, кружившей над их домом.
Тимон, Шикаста и Шэм сидели на пустом галечном пляже. Они выбрали себе место рядом с горловиной, откуда в рельсоморье стекал поток — рельсорека: плавный изгиб колеи, соединявшей глубины острова с морем. Они развлекались, швыряя камни в старый локомотив. Тимон и Шикаста болтали. Шэм, по-прежнему не привыкнув к их компании, наблюдал за животными, населявшими полосу мелкой прибрежной почвы. Меркаты, подземные ежи, крошечные мульдиварпы. Шикаста, все такая же бойкая и деловая, как в школе, но теперь почему-то замечавшая Шэма, смотрела на него до тех пор, пока он не залился краской.
— Значит, будешь доктором на кротобое, а, Шэм? — сказал Тимон. Шэм пожал плечами. — Со временем станешь, как твой босс? То есть никто не будет знать, кто ты — женщина или мужчина?
— Заткнись, — сказал Шэм неловко. — Фремло есть Фремло.
— А я думал, ты в сальважиры пойдешь, — сказал Тимон.
— Кстати, — перебила Шикаста, — хотите взглянуть на клевую вещичку? Он прав, утиль — единственное, что способно вывести тебя из спячки. Вот я и решила показать тебе кое-что. — И она выудила из сумки предмет, отдаленно напоминавший пульт дистанционного управления стрелками. Он был из черного материала — не то пластика, не то керамики, — своеобразной формы. На нем мерцали огоньки. Какие-то фрагменты выскакивали из него и прятались опять, без всякой видимой причины и смысла. Внутри у него что-то жужжало и гудело, как рой растревоженных мух.
Шэм вытаращил глаза.
— Это ж утиль, — ахнул он.
— Он самый, — с гордостью ответила Шикаста. и достала коробку каких-то штучек размером с виноградину, соединенных с непонятным предметом.
— Это высотный утиль, — сказал Шэм. Мусор из другого мира. — Где ты его достала?
— У одной чувихи с поезда. — Шикаста, как и Шэм, работала на рельсах — ходила на транспортнике. — Та выменяла его у кого-то еще, тот еще, и еще, и так дальше, до самого Манихики. Вот, дала мне попробовать.
— О, Великий Огм, — сказал Тимон. — Да ты его банально сперла.
Шикаста возмущенно выпрямилась.
— Позаимствовать еще не значит украсть, — сказала она и добавила: — Я просто хотела показать его вам. Можешь подозвать сюда свою мышь?
— Зачем? — не понял Шэм.
— Я ей ничего плохого не сделаю, — сказала Шикаста. И взяла из коробки виноградину. На одном ее конце была клипса.
Шэм пристально смотрел на Дэйби, кружившую в воздухе. В глубине его памяти копошились обрывки слышанных им россказней о неких свойствах отдельных предметов, находимых в определенных слоях определенного утиля. Постепенно созревала идея.
Он подманил Дэйби узкой полоской вяленого мяса.
— Смотри только, не обижай мою мышку, — сказал он.
— Это не она твоя мышка, — сказала Шикаста, — а ты — ее мальчик. — И она замкнула клипсу на правой лапке Дэйби. Та с яростным чириканьем взвилась в воздух, описав попутно руку девушки, на что та отреагировала возгласом отвращения.
Дэйби взмывала в небо свечкой, закладывала мертвые петли, штопором ныряла вниз, извивалась в тщетных попытках стряхнуть с себя штучку. Шикаста отряхивала с рукава мышиную мочу.
— Порядок, — сказала она.
Ее коробочка засвистела и заворковала. Потом защелкала стаккато в такт воздушной акробатике Дэйби. Экран залился синим электрическим туманом, в нем возникла точка — судя по ее трепыханиям, она изображала летящую Дэйби. Мышь удалялась — щелчки затихали; приближалась — делались громче.
— Это что?.. — начал Шэм.
— Именно, — закончила за него Шикаста. — Обнаружитель. Он знает, откуда исходит сигнал.
— Как он работает? На каком расстоянии?
— Это же утиль, так? — сказала Шикаста. — Никто не знает.
Когда Дэйби устремилась к ним, все трое пригнулись. С разворотом мыши приемник заверещал и завыл.
— Где ты — вернее, где твоя приятельница взяла такой? — спросил Шэм.
Похоже, играя со своей фарфорово-тряпичной подружкой, Эбби испытывала сильные переживания, настолько сильные, что они сохранились в кукле наподобие магнитофонной записи. Возможно, их сила заключалась в простоте, так как «запись» была очень однообразной — я слышал лишь отчаянное, беспросветное несчастье глубиной в бездонный колодец.
— На Манихики. Где еще весь лучший утиль? Там теперь открыли новый рынок, называется Скабблинг Стрит Маркет. — Экзотическое название она выговаривала неспешно, точно заклинание, явно наслаждаясь каждым звуком. — Вообще-то эти штуки полезные. К примеру, кто-нибудь спер у тебя какую-нибудь вещь, и если на ней была вот такая клипса, ты сможешь пойти за ней следом. Так что они не дешевые.
С огромным трудом я сдержался, чтобы не запрокинуть голову и не завыть. Не окажись рядом Стивена, я, наверное, именно так бы и сделал, потому что если прятать подобные эмоции, они — хоть чужие, хоть свои — способны вывести из равновесия самым неожиданным способом.
— Или если ты всю жизнь гоняешься за чем-то… — медленно проговорил Шэм. и это что-то время от времени подпускает тебя поближе, дает на себя взглянуть. А потом снова ускользает.
Положить куклу на стол оказалось тоже непросто: она будто прилипла к моим рукам. Едва справившись, заговорить я смог лишь через несколько секунд, поэтому Торрингтон меня опередил:
— Ты ведь такого раньше не видел, правда? — спросила Шикаста, улыбаясь. — Я знала, что тебе понравится.
— Есть что-нибудь?
Я молча кивнул.
«Если ты всю жизнь гоняешься за добычей, которая для тебя все, то разве ты не отдашь чего угодно за такую штуку? — думал Шэм. — Да ты из кожи выскочишь, лишь бы раздобыть такую вещь, верно?» — заключил он.
— Какой-то след?
— Все не так просто! — Ответ прозвучал куда резче, чем мне хотелось: вероятно, повлияло пагубное действие чужой боли и страданий, до сих пор бередивших душу.
«И пойдешь за ней даже на Манихики».
Избытком деликатности я не страдаю, но ненавижу объяснять, что да как, даже очень умным людям, способным понять с полуслова. Тем не менее я рискнул:
— Я ведь читаю не нынешние эмоции, а старые. Не ищу призрак Эбби, а стараюсь представить, какой она была при жизни. Однако вы правы, в кукле кое-что есть. Этих сведений хватит, чтобы узнать вашу дочь, если я ее увижу или хотя бы окажусь неподалеку. Другими словами, начало положено.
Глава 24
— Начало? — повторил Стив. Как адвокат он прекрасно понимал, насколько важно заключить договор, пусть даже устный.
— Капитан Напхи?
— Могу я на ночь оставить все это у себя?
— Да, конечно.
Если она удивилась, увидев Шэма, то ничем этого не выдала. Ведь могло же так быть, подумал он, чтобы он забрел в ее любимое кафе случайно. А не разыскивал коллег по «Мидасу» и не расспрашивал у них, где, по их мнению, ее можно найти.
Я кивнул, чувствуя на плечах тяжесть, но уже не от страданий Эбби.
Она читала за угловым столиком журнал, в руке у нее была ручка. Сесть она его не пригласила, но прочь тоже не прогнала. Просто сидела и смотрела на него в упор, так долго, что он совсем разнервничался.
— Если вам до сих пор интересно, предлагаю следующее. Я не уверен, что смогу вернуть Эбби. Мы уже говорили, это зависит оттого, где сейчас девочка. Если она перешла наследующую стадию — называйте ее, как хотите, — то Эбби не вернет никто. Никто к ней даже не достучится… Но я способен ответить на ваш вопрос и прояснить ситуацию. Если она все еще здесь, то есть с нами, тогда… Тогда открываются дополнительные возможности. А если нет… — Я пожал плечами. — По крайней мере появится какая-то определенность. Вы согласны или предпочитаете обратиться в другое место?
Стивен кивнул и заговорил об условиях оплаты. Хм, большинство перспективных клиентов переходят к этой стадии куда раньше. Мне же пока хотелось уклониться от конкретных соглашений и договоренностей: полной уверенности в своих силах, увы, не чувствовалось. Если зайду в тупик, лучше просто поставить Торрингтонов в известность и уйти: малоприятная процедура возвращения задатка только усугубит и без того сложную ситуацию.
— Суурап, — сказала она, наконец. — Помощник доктора.
— Когда окончательно возьмусь задело, тогда и заплатите.
Откинувшись на спинку стула, она положила перед собой на стол обе ладони: одну тихо, другую со стуком.
— Вы же сказали… — с тревогой начал Торрингтон.
— Первый этап будет пробным. Своеобразной разведкой. На этом пока и договоримся. Какой смысл переходить к финансам, если я не смогу вам помочь? Хотите — оставьте мне вещи Эбби, и завтра мы обсудим детали, после того, как я тщательнее все проверю.
— Я искренне надеюсь, Суурап, — продолжала она, — что ты здесь не для того, чтобы…
Стивен понял намек и поднялся.
— Нет! — выдавил он. — Нет. Я из-за другого. Вообще-то у меня тут кое-что как бы есть, и я как бы хотел это кое-что вам как бы показать. — Под его рубашкой заворочалась Дэйби. Он помог ей вылезти.
— Можно позвонить утром?
— Ваш номер у меня есть, так что лучше позвоню сам. — Заглянув в глаза Торрингтона, я чуть не утонул в бездонном океане его горя и немного смягчился: — Хорошо, я свяжусь с вами к вечеру. Думаю, новая информация появится.
— Твоего зверька я видела, — сказала капитан. Шэм протянул ей лапку Дэйби, на которой точкой на палочке все еще сидел непонятный механизм.
Я проводил Стива до двери. Он побежал вниз по лестнице, но на предпоследней ступеньке оглянулся, будто чувствуя, что на него еще смотрят. Застигнутый врасплох, я поспешно закрыл дверь. Трагедии всегда завораживают. Следя за Торрингтоном, я, можно сказать, притормозил на шоссе и, разинув рот, наблюдал за аварией, случившейся на встречной полосе. Бр-р, какая мерзость!
После той демонстрации Шикаста сильно испугалась, когда ей не удалось подманить Дэйби и снять передатчик у нее с лапки. Сколько она ни размахивала руками, мышь ее, естественно, игнорировала.
Кроме болезненного интереса, я чувствовал легкое замешательство, в котором еще не разобрался до конца. На моих глазах Торрингтоны перетряхнули столько грязного белья и обнажили, в прямом и переносном смысле, столько ран, что я знал их куда лучше, чем хотелось бы. Вместе с тем никак не удавалось избавиться от ощущения, что какая-то сторона их отношений от меня ускользает, словно, умножая два на два, я временами получал пять. Может, виной тому пучок эмоций, напоминающий колючую проволоку, который я почувствовал в Мелани, и доминирующий среди них страх? Причем не просто страх, а несколько его разновидностей, вырисовывавшихся одна на фоне другой. Любовь к Стивену была очень сильна и звучала так громко и чисто, что походила на преклонение. Однако страх неистребимым плющом оплетал и ее.
— Я не могу получить эту штуку обратно! — воскликнула она. И тут Шэма осенило.
Впрочем, если я возьмусь за это дело, консультации по семейной психологии в список своих обязанностей не включу. Так что переживать не стоит.
Я вернулся к столу, на котором лежали вещи Эбби, но, едва взглянув на них, понял, что не готов. Для путешествия в прошлое требовалось подкрепиться.
Он подманил к себе мышь, а когда та стала приближаться, незаметно сменил сигнал «иди сюда» на другой, «уходи», и Дэйби, описав в воздухе круг, опять улетела. Шэм, глядя на Шикасту, пожал плечами и виновато поднял брови.
* * *
— Не хочет, — сказал он.
Увидев меня в своем кафе, Грамбас тут же оторвался от сборника головоломок-судоку.
— Ну что, Кастор, получил работу? — сунув ручку за ухо, поинтересовался он.
— Твое счастье, если никто не заметит, что этих штук стало на одну меньше, — сказала Шикаста холодно: нежданное дружелюбие, которое она проявляла в последние пару дней, как рукой сняло. — Иначе я в беде! — Шэм угрюмо кивнул: как будто он просил ее воровать эту штуку. — Когда твоя летучая крыса вернется, ты снимешь это с ее ноги и вернешь мне, понял?
— Возможно, — пожал плечами я. — Ближе к вечеру дам окончательный ответ.
Грамбас вытер чистые руки о грязный фартук.
В тот же вечер, убедившись, что Шикасты нет поблизости, он свистом подманил к себе Дэйби. Мышь спустилась ему прямо в руки, и он осмотрел устройство на ее лапке. Шепотом прося у нее прощения, затянул клипсу потуже. Теперь иначе как металлическими кусачками ее было не снять. И вот он робко протягивал капитану этот приемник, или передатчик, или приемодатчик, короче, какой-то технический орган чувств, а мышь ерзала у него на ладони.
— Да… — сочувственно протянул он. — Непросто, должно быть, когда от клиентов отбоя нет. Сто раз подумаешь, прежде чем брать нового…
— Двойной кофе, — прорычал я. — Навынос. Сарказм можешь оставить себе.
— Это нашла одна моя приятельница, — сказал он. — Она показала мне, как это работает. У нее есть такая… э-э… коробочка… и вот она… э-э… показывает, где эта штука. — Лицо Напхи по-прежнему ничего не выражало. И Шэм ринулся вперед. Как крот упорно роет тоннель через мерзлую землю, так он настойчиво преодолевал словами ледяное молчание Напхи.
Когда Грамбас наливал в пластиковый стаканчик густой крепкий кофе по-гречески, в зал вошла Майя с большой миской нарезанного ломтиками картофеля.
— Кастор не духе, — сообщил ей хозяин восточной кухни.
— Я подумал, что вам это может быть интересно. — Он пустился в подробное и несколько преувеличенное описание работы неведомого устройства. — После того, что я услышал — я ведь был тогда в пабе, капитан. Для меня было большой честью служить под вашим началом, и я подумал, что, может быть, вы не откажетесь еще раз взять меня в вашу команду. — Отлично. Пусть считает его лизоблюдом, и честолюбцем заодно. — В общем, я подумал, что эта штука… что она может… ну, это… помочь.
— Да, — ответила она, — знаю.
— Откуда?
Капитан дернула Дэйби за лапку так резко, что мышь возмущенно взвизгнула, а Шэм болезненно сморщился. Вид у Напхи был сосредоточенный. И дышала она чаще, чем пару минут назад.
— Сам подумай, поднялся ни свет ни заря…
Я бросился вон из кафе, не желая смотреть их старые цирковые номера. Дождь перестал, поэтому горячий кофе и мысли об Эбби я понес к мосту на Актон-лейн. Там есть скамеечка, с которой видно и новую ветку железной дороги, и запущенный участок канала Гранд-Юнион, и построенную на его берегу фабрику. Возможно, я неисправимый романтик, но у меня этот вид вызывает умиление: чумазый, перепачканный грязью Лондон пытается сохранить достоинство.
— А твоя знакомая не сказала тебе, — спросила она, — где можно приобрести подобный предмет?
Я потягивал кофеиновое пойло, стараясь, с одной стороны, разогнать уныние, а с другой — обострить восприятие до степени, при которой было бы опасно садиться за руль. Цели казались взаимоисключающими, однако в отсутствии виски крепкий кофе вполне мог выручить.
Почему Эбби так страдала? Странно, очень странно… Конечно, с точки зрения возрастной психологии, подростки — сущие экстремалы: например, им бывает не просто грустно, а очень-очень грустно.
— Сказала, капитан, — ответил Шэм. — Место называется Скабблинг Стрит Маркет. Это на… — Он замялся, но что поделаешь — где еще продают первоклассный утиль? — На Манихики.
И все же… Симпатичная девочка из обеспеченной семьи… Родители, похоже, души в ней не чаяли, а потеряв, с огромным трудом приходили в себя… Чем она так мучилась? По какой причине страдания переполнили душу настолько, что оставили неизгладимый отпечаток на игрушках?
Тут она на него, конечно, посмотрела.
Очень хотелось выяснить, и, пожалуй, именно поэтому я сказал Стивену «возможно» вместо «нет».
Кофе особо не помог, и я пошел обратно в офис. Вообще-то спешить было некуда, но я уже сосредоточился на деле Торрингтонов. Самое время выяснить, куда приведут осиротевшие сокровища Эбби. Какой смысл откладывать, если я больше ни о чем не в состоянии думать?
— Манихики, — сказала она. Призрак сардонической улыбки на миг коснулся ее губ. — И ты, по доброте душевной, принес мне это. — Призрачное явление продолжалось. Уголок рта подергивался. — Какая предприимчивость. Какая предприимчивость с твоей стороны.
Прикрыв дверь, я запер ее на замок, вырвал телефонный шнур из розетки, снял шинель и устроился за столом. Потом достал из правого кармана вистл, но играть не начал. Сперва нужно понять, что именно я пытаюсь найти.
Осторожно, кончиками пальцев, я прикоснулся к кукле и напряг духовный слух. На первый план снова вышли страдания погибшей Эбби, бесконечным мотком магнитофонной ленты скрытые за нарисованной улыбкой и удивительно плоскими формами, которыми время и обстоятельства наградили тряпичное тело. На этот раз я не торопился, обращая внимания на выразительность и нюансы. Левая рука машинально нащупала эмалевую заколку, явно относившуюся к более позднему периоду, чем кукла.
— Ты прав, Суурап, это действительно может быть полезно, — сказала она, наконец. Он сглотнул. — Это шанс, — продолжила она, — который не следует упускать. — И она уставилась в пространство. Шэм представил поезд ее мечты, с грохотом несущийся по рельсовой равнине.
Та же тональность невыразимой грусти, только отзвук другой.
Минут через пять я отложил заколку и куклу, поднес к губам вистл. Первая нота получилась низкой и долгой, вторая — столь же монотонной, но, едва я окрестил мелодию заунывной, она набрала темп. Музыка шла не из памяти и рождалась не в сознании. Напротив, работу сознания я старался сократить до минимума, чтобы оно только резонировало с отголосками страданий Эбби, которые заполнили мои мысли. Я перекладывал образ девочки на музыку, описывал ее лучшим из доступных мне способов, посылал психоэмоциональный сигнал всем постам: «Кто-нибудь видел Эбигейл Торрингтон?»
— В общем, — продолжал он осторожно, — я подумал, что вы, наверное, захотите узнать, что эти вещи продаются на Манихики. И если вы пойдете туда, то, может быть…
Медиумы именуют подобное действие призыванием, а мои коллеги — «магическим лассо».
— Как ты меня разыскал, Шэм ап Суурап?
Это — первая часть процесса изгнания. Сразу призрак в никуда не отправишь: для начала его нужно обездвижить, обмотать липкой лентой своей воли… Задача, конечно, малоприятная, но в тот момент о подробностях вспоминать не хотелось. Я убеждал Эбби, где бы она ни была, откликнуться на мой зов и подчиниться.
Неудачу я мог потерпеть как минимум по двум веским причинам. Во-первых, я плохо знал девочку: ни при ее жизни, ни после смерти мы не встречались. Так что мелодия получилась несовершенной — этакий звуковой набросок, основанный на эмоциях, которые я уловил в вещах, принадлежавших когда-то Эбби. Эмоции были, конечно, сильными, но тем не менее являлись лишь одним элементом сложной мозаики. Другими словами, мое занятие напоминало попытку воссоздать по одному кусочку все изображение, не имея перед глазами коробки с картинкой-образцом.
— Просто слышал, что вы здесь бываете, — сказал он. «А что, если у нее тут назначена встреча?» — подумал он. Вдруг он мешает? — Кто-то говорил, что…
Вторая причина состояла в том, что Эбби могла скрываться слишком далеко. Никакое призывание не сработает, если дух его не слышит. Лично я еще ни разу не накидывал «магическое лассо» на призрак, не находившийся в одной комнате со мной.
— Что я здесь кое с кем встречаюсь? — сказала она, и в ту же секунду кто-то произнес за спиной Шэма: «Капитан Напхи».
Однако с переходом в мир иной все правила меняются до неузнаваемости. Что такое время? Что такое пространство? Через пару секунд я почувствовал ответную реакцию: завибрировала одна из нитей невидимой паутины, которую я плел вокруг себя. Сдерживая собственные эмоции: волнение, удовлетворение, тревогу, я постарался переложить этот ответ на музыку, дабы сделать образ конкретнее и притянуть девочку к себе. Вибрации стали чуть сильнее и отчетливее.
Он обернулся и увидел — нет, не тайного возлюбленного, которого он себе уже представил. Он увидел Ункуса Стоуна.
А в следующую секунду все кончилось.
Глава 25
Меня окружал мертвый, пустой, неподвижный воздух. Нечто подобное чувствуешь, когда неожиданно перестает работать холодильник, и тишина воспринимается как новый звук.
Обменявшись со старшим коллегой горячими приветствиями, Шэм, еще не сняв руку с его плеча, заметил, что Ункус сильно хромает. И стоит, опираясь на две палки.
Пропустив такт, я сквозь зубы выругался и заиграл снова. На этот раз мелодия звучала увереннее: теперь я куда лучше представлял себе Эбби, поэтому, уже владея определенной информацией, мог прицелиться поточнее.
— Как ты сюда попал? — спросил Шэм.
В звуковой паутине почувствовались неуверенные толчки откуда-то из-за левого плеча, то есть с юго-запада. Наверное, в такой ситуации направление важно не больше, чем расстояние, но тянущее чувство в том психоэмоциональном секторе казалось очень сильным.
— Выздоровел, — ответил Стоун. Он улыбнулся, но не так, как прежде. — Попросился на курьерский, который шел на Стреггей. Меня и подвезли, с почтой. Хромой или не хромой, опытный рельсоход на любом поезде кстати.
Стоило направить в ту часть паутины разум и душу, как наступил мгновенный коллапс и торжество мертвой тишины.
— Здравствуй, Стоун, — сказала Напхи.
В глубине души разбуженным в середине февраля медведем просыпалось подозрение, но упаси боже сделать поспешные выводы. Я объявил перерыв и взялся за работу, до которой никогда не доходят руки: разобрал документы.
— Капитан Напхи.
Примерно через час я решил, что мозги уже переключились на нейтралку и пора попробовать снова. Настроившись на ту же волну, я внутренне зажмурился: сейчас, сейчас зайду в холодное море чужого несчастья — сначала по щиколотку, потом по пояс, но, увы, пока возился с бумагами, вода спала. Накрыл ладонями старую некрасивую куклу — ничего, никакого эмоционального следа. Удивленный и обескураженный, я взял в руки плюшевого мишку, затем кроссовки, затем книгу. В конце концов пришлось погрузить растопыренные пальцы в сокровища Эбби, стараясь одновременно потрогать как можно больше вещей. Все было холодным и безжизненным.
Пауза мучительно затягивалась.
Вспомнились сделанные чуть раньше выводы. Эмоциональный след, который мы оставляем в вещах, не похож на отпечатки пальцев. Да, его можно спрятать за новым впечатлением, посильнее и посвежее, но полностью стереть нельзя — по крайней мере так всегда казалось мне. Однако кому-то это удалось: удалось замести психоэмоциональный след, выбить у меня из-под ног почву и посадить в лужу. В очередной раз я был вынужден расписаться в собственной беспомощности и некомпетентности.
— Я пойду, капитан? — сказал Шэм. «Но я же только начал! — подумал он. — Я заинтересовал тебя своей находкой! Мы уже почти договорились! Еще чуть-чуть, и мы бы куда-нибудь поехали!»
— Что ты хочешь рассказать мне, Стоун? — спросила капитан.
Похищение призрака. Срыв «магического лассо». Да, мне встретился более умелый и искушенный коллега. Профессиональная гордость была не только задета, но и проткнута. Интересно, удастся ли вернуть ей прежнее раздутое состояние?
— Слухи, — ответил Стоун. Встретив взгляд Шэма, он показал глазами на дверь и чуть заметно наклонил голову.
Ну вот, самомнение и уверенность на нуле…
Шэм все понял. Уныло повернувшись, он побрел к двери. По пути он пытался строить планы. Но тут что-то заскрежетало у него за спиной, и капитан Напхи окликнула его по имени. У стола стоял третий стул.
В черные дни я нередко думаю: Феликс Кастор заслужил все, что с ним приключилось.
— Ну, раз слухи, — сказала она, — то с моей стороны было бы глупо полагать, что найдется хотя бы один рельсоход, который их вскоре не услышит. — И она показала на стул своим деревянно-железно-костяным пальцем. — А я не такая вредная, — добавила она, — чтобы заставлять его, или ее, изнывать от любопытства дольше, чем нужно. — Сердце Шэма сильно забилось, он поклонился, прошептал «спасибо» и сел. — Итак. Я благодарю вас за намерение передать мне то, что вы собираетесь мне передать, мистер Стоун.
— Ага, — сказал Стоун. Откашлялся. — За нами следят, — сказал он.
— Следят, — повторила Напхи.
4
— Верно. Точнее, за вами. Или, может, уже не следят, но следили. Знаете, капитан, я долго пролежал в койке там, в этом Боллоне. Потом, наконец, поднялся. — Он поерзал. — Ну, и стал помогать, то тут, то там. Познакомился с медсестрами. Еще кое с кем. Все привыкли, что я там ковыляю потихоньку. А я начал помаленьку разбираться в тамошних ходах-выходах, и…
Главная дверь церкви святого Михаила оказалась двустворчатой, с замком на каждой створке, и, главное, массивной. Толщиной она была сантиметров десять, не меньше, очень плотно сидела в проеме узкого с низкими сводами нартекса и, похоже, от времени стала крепче камня. Под моим натиском она приоткрылась всего на пару сантиметров, так что еще раз пытаться не стоило. Из вредности я мог бы взломать замки голыми руками, только особого смысла в этом не видел. Судя по ощущениям, створки двери заблокировали еще и снизу: на внутренней стороне явно имелся засов.
— Прошу вас, — перебила его Напхи, — ускорить движение вашего состава к цели.
Существуют храмы, ради одного взгляда на которые люди готовы проехать тысячи километров. Церковь святого Михаила в их число не входила. Не поймите меня неправильно: она была старой и по-своему весьма впечатляющей. Относилась к ранней готике, очень ранней — думаю, ее возводили в соответствии с предписаниями самого аббата Сугерия. Вывод: от фундамента до кончика шпиля церковь получилась прямой, как пика, и такой же незамысловатой — высоченная ночлежка с религиозным уклоном, где Святой дух мог спокойно спать до Судного дня.
Некоторые считают, что он уже проспал.
— Так вот, один продавец фруктов, с которым я там познакомился, спросил меня как-то, кто, мол, мои друзья. — Стоун едва не заикался, тараторя. — Говорит, есть, мол, люди, которые интересуются, что со мной стряслось. С нами. Вынюхивают. Говорят, от кого-то что-то слышали, — одна женщина слышала, будто мы нашли… — Тут он покачал головой и пожал плечами.
Именно здесь Джулиет назначила встречу, однако самой ее нигде видно не было. Пришлось ждать, чем я и занимался, когда совсем неподалеку почувствовал чье-то присутствие — нематериальное, переменчивое и настолько эфемерное, что стоило сосредоточить внимание, как неизвестный тут же исчез, словно не желая попадать под прожектор моего сознания. Этот некто оставил весьма неприятный осадок, совсем как горькое лекарство: попробуешь в детстве и до конца жизни помнишь отвратительный вкус.
Удивившись, я прижал руки к тяжелой двери, закрыл глаза и напряг духовный слух.
Шэм судорожно сглотнул и тоже пожал плечами. «Я ничего не знаю!» — чуть не выкрикнул он вслух.
— Спрашивали про наш маршрут. Про ту развалину. Про команду. Про вас спрашивали, капитан. Сначала я подумал, что это все так, ерунда.
Сначала не чувствовал ничего, кроме прохлады деревянных створок. Может, я вообще ошибся, и все ощущения объясняются психоэмоциональным похмельем, которым страдаю уже второй день? Только я собрался достать вистл, чтобы немного сузить диапазон поиска, за спиной послышались женские шаги, разбавив монотонный шорох полощущихся на ветру флагов. Саркастическое замечание вертелось на языке, но едва я обернулся, колкость испарилась. Ко мне шла не Джулиет, а молодая женщина в «учительских» очках с пепельными волосами до плеч. Невысокая, худенькая, бледная, она сутулилась, будто шагала под сильным ливнем. Вот только дождь уже передвинулся на запад, уступив место погожему майскому вечеру. Если бы не густая тень церковной громады, думаю, мне в тяжелой шинели стало бы жарко. Блондинка в светло-бежевом костюме явно мерзла, несмотря на длинные рукава и скромную, до середины лодыжек юбку: скрестив руки на груди, она нервно растирала ладони.
— Но… — продолжила Напхи.
Темные в окружении светлых ненакрашенных ресниц глаза посмотрели на меня из-за серьезных, «мне не до забав» очков.
— Но. В общем, сел я на тот поезд, на почтовый, значит, а через пару дней смотрю — за нами другой состав, маленький. Далеко, в нескольких милях. Хороший локомотив, один вагон, на чем он ехал, я не знаю, но дыма от него почти не было. В общем, качество по высшему разряду. Уж я-то хорошую машину отличу с первого взгляда, а тот несся как бешеный. И все равно все время оставался позади. Слишком долго не мог нагнать. Но даже тогда я еще ничего такого не подумал. Да и поезд все-таки скрылся. Только потом я его снова увидел. И не одного. Мы были на голой равнине. Ни холмов, ни деревьев, вообще ничего. Негде спрятаться. И тут я увидел его, а за ним другой. Тот шел еще дальше.
— Мистер Кастор? — нерешительно спросила блондинка, будто подобный вопрос мог обидеть до глубины души.
— И оба шли за тобой, — сказала капитан. — Предположим, что так оно и было, но какой им от этого прок? Они ведь знали, куда ты едешь, не так ли?
— Да, это я.
— Я — Сьюзен Бук, алтарница. Э-э-э… мисс Салазар сейчас за зданием церкви, на кладбище. Она попросила вас проводить.
— Они знали, куда я сказал, что еду, капитан. И я правда туда ехал. Но, может, они решили, что я еду совсем не туда. Может, они подумали, что у нас есть план.
Восходящая интонация Сьюзен превращала все утвердительные предложения в вопросы. Обычно меня это немного раздражает, но алтарница так старалась угодить, что лишить ее удовольствия, пусть даже мысленно, казалось не менее кощунственным, чем прижечь горячим утюгом щенка. Я пожал робко протянутую руку, успев заглянуть в мысли Сьюзен. Они были темными и испуганными: алтарницу явно что-то угнетало. Я резко отпустил полупрозрачную ладонь: чужих проблем на сегодня достаточно.
— Феликс Кастор в вашем распоряжении, — шутливо проговорил я, показав жестом, что готов за ней следовать. Сьюзен вздрогнула и обернулась, будто опасаясь нападения из-за спины, но быстро взяла себя в руки, густо покраснела и пронзила меня беспокойным взглядом.
— Спасибо тебе, Ункус Стоун, — сказала, наконец, капитан. Кивнула. — Так-так. Ну, что бы себе ни думали наши подозрительные хвосты, они будут разочарованы. В конце концов, никаких секретов, способных заинтересовать их, у меня нет. Однако. — Напхи выпрямила спину и шмыгнула носом. — Вокруг нас заклубились слухи. Слухи и ложь. А это значит, что нашим тайным провожатым, кто бы они ни были, не составит труда выследить нас вновь, как только мы куда-нибудь соберемся. А я собираюсь, и в ближайшее время. Хотите пойти со мной?
— Извините. Сегодня я сама не своя. Такая ситуация… — Она пожала плечами и скривилась.
— Снова в рейс, капитан? — переспросил Стоун. — Большая честь для меня. — Он сглотнул. С его нынешними ногами Стоуна уже не взяли бы на первый попавшийся поезд. Напхи шла ему навстречу, чего многие капитаны на ее месте не сделали бы. — Значит, снова на юг? — переспросил Стоун. — Охотиться на тамошних великанов?
Не зная, что имеет в виду алтарница, я смог только сочувственно кивнуть. Развернувшись, она направилась туда, откуда пришла, а мне осталось лишь шагать рядом.
— Разумеется. Ведь это наша работа. Но, возможно, новая поездка окажется длинной, длиннее, чем обычно. Неизвестно, куда она нас заведет и каким маршрутом.
— Она удивительная, правда? — задумчиво спросила Сьюзен Бук.
Но Шэм, проследив, как она смотрит на лапку Дэйби, почему-то догадался, куда именно будет лежать их путь. По крайней мере, сначала. От волнения сердце в его груди забухало. Под ребрами защекотало, как если бы туда пробралась Дэйби и начала махать крыльями.
— Джулиет?
— Да, Джул… То есть мисс Салазар. Такая сильная! Я имею в виду не физическую силу, а духовную, то есть силу веры. Глядя на нее, кажется: ничто не может поколебать решимость этой женщины и заставить сомневаться в себе. — В голосе алтарницы звучало чувство, очень напоминающее страстное желание. — Меня это просто восхищает!
Глава 26
— Меня тоже, — кивнул я, — но до определенного предела. Иногда неуверенность только на пользу.
— Вы думаете?
«Были?..»
— Да, конечно! Например, возомни вы, что умеете летать, сомнения и нерешительность не дадут прыгнуть со скалы!
Ведение бортового журнала — дело необходимое. Хороший офицер не отлынивает от выполнения этой задачи; напротив, любой подобный документ, будь он набран на цифровой машине, написан на тонкой бумаге от руки или сплетен из шнурков, перевязанных условными узелками, как это принято у народов северного рельсоморья, рассматривается им как продолжение собственной памяти. Подробное описание того, что уже сделано, и того, что еще предстоит, помогает сосредоточиться на причинах и следствиях.
Сьюзен неуверенно рассмеялась, будто не зная, серьезно я говорю или шучу.
Увы, ведением бортового журнала порой пренебрегают. Многие с удовольствием описывают в них встречи с огромными хищниками или добычей, пересказывают драматические эпизоды погони за кротом и откровения, явленные в процессе охоты. И совсем другое дело, когда много дней подряд ничего не происходит, когда поезд идет и идет себе по рельсам, а команда только и делает, что драит палубу, а за бортом нет ничего примечательного, только рельсы, да шпалы, да стрелки, да переходы пути, и поезд никуда не прибывает. В такие дни офицер, отвечающий за бортовой журнал, нередко делает ошибки, а то и вовсе не открывает его. Вот тогда, после многих дней бессобытийности, и появляются записи вроде «Были?..»
— Наш каноник твердит: сомнения сродни физическим нагрузкам. Если так, то я по сто килограммов из положения лежа выжимаю! Но проблемы… да, возможно, они действительно закалят мой характер. Все что ни делается, то к лучшему — такова Его воля.
И все же иногда не только недостаток внимания порождает неуверенность. И даже сомнение. «Мидас» снова готов пуститься в путь. По маршруту, отличному от того, который был предопределен для него изначально. А все из-за хитроумного и крайне своевременного вмешательства Шэма.
«Его» Сьюзен Бук произнесла с большой буквы, очень в духе моего старшего брата Мэтью. Однако «проблемам» придавалось почти такое же значение, и я едва не спросил, что за чертовщина творится в церкви святого Михаила. Тем не менее Джулиет неспроста не ввела меня в курс дела, так что рот следовало держать на замке. О Джулиет я тоже не стал распространяться, хотя страшно хотел увидеть реакцию Сьюзен, когда она узнает настоящее имя мисс Салазар и, хм, ее малую родину. Нет, пусть пока тешится иллюзиями.
Ему самому трудно поверить, что причина столь значительного отклонения в нем. Он так напуган собственной хитростью, что даже не понимает, как все вышло. Не понимает, как это он едет теперь туда, куда хотел.
Церковь святого Михаила находится на принадлежащем ей небольшом земельном участке по Дюкейн-роуд практически напротив зловещего комплекса тюрьмы «Уормвуд-скрабз». Его красно-белые кирпичные здания напоминают открытую рану с прорезающейся сквозь мышечную ткань костью. Слева от самой церкви, куда и вела меня Сьюзен Бук, за покойничьими воротами, виднелось маленькое аккуратное кладбище, идеально подходящее для декораций к мюзиклу по мотивам «Элегии» Грея. Ворота оказались заперты: на тяжелой цепи висел замок. Вытащив из кармана небольшую связку ключей, алтарница быстро нашла нужный, не без труда повернула его в замке и сняла цепь. Ворота распахнулись и, пропуская меня, Сьюзен отошла в сторону.
— Я открою вам дверь ризницы, она вон там, у западного трансепта. Мисс Салазар… — Сьюзен показала рукой, но я уже заметил Джулиет. Кладбище полого спускается под гору, так что силуэт моей новоиспеченной коллеги, по-турецки сидевшей на каком-то мраморном надгробии, четко вырисовывался на фоне вечернего неба. За ее спиной атлантом высился огромный дуб, которому наверняка было больше ста лет.
Глава 27
— Спасибо, — поблагодарил я, — через пару минут мы к вам присоединимся.
Снова в пути, снова в море. Снова качается с пятки на носок команда «Мидаса». И скоро дает о себе знать памятное предостережение Ункуса Стоуна. Шэм только диву дается, как его радует, что палуба скользит у него из-под ног, когда состав гремит и заваливается набок на поворотах. Дэйби весело кувыркается в воздухе, распугивая чаек.
Буквально на секунду алтарница задержалась, засмотревшись на одинокую фигуру Джулиет, а потом бросилась прочь, окинув меня испуганным взглядом, будто я застал ее в минуту сомнений и нерешительности. Я помахал рукой (надеюсь, получилось обнадеживающе и утешительно) и зашагал вверх по склону к Джулиет. Та сидела, опустив голову, и, когда я подошел, даже не шевельнулась. Якобы не заметила, хотя я прекрасно знал: она слышала скрип ключа в воротах, уловила запах моего лосьона после бритья и, профильтровав мои феромоны, знала, каким для меня был уходящий понедельник.
Капитан набрала прежнюю команду почти целиком. Несмотря на ее неразговорчивость, рассеянность и склонность к размышлениям — обычные недостатки любого капитана, преследующего философию, — люди ей верили. И потому на борту снова были Фремло и Вуринам, Шоссандер и Набби, и Бенайтли — блондинисто-небритый и по-прежнему молчаливый, он, однако, так хлопнул Шэма по плечу в порыве внезапного дружелюбия, что тот растянулся на палубе. С Шэмом все обращались как раньше, — дразнили, посмеивались, отпускали грубоватые шутки, но уже не раздражались, как бывало, когда он хмыкал и мямлил, не зная, что сказать в ответ.
Вот она совсем близко — можно говорить, не повышая голоса… Я брякнул первое, что пришло в голову:
— Зачем тебе церковь? Неужели в религию ударилась?
Травля зверей тоже, естественно, не прекратилась. Линд и Яшкан лыбились, глядя на Шэма и делая ставки на кровавый исход жестоких поединков между крысятами, мышами, миниатюрными бандикутами, птицами и бойцовыми насекомыми. Шэм даже не подходил к импровизированным аренам. Стоило ему только завидеть натянутые поперек палубы канаты, как он начинал баловать, ласкать и осыпать всяческими знаками внимания свою удивленную, но чрезвычайно довольную мышь. А еще он заметил, что Вуринам, наблюдая их проявления взаимной дружеской нежности, уже не спешил к аренам, как прежде.
Резко подняв голову, Джулиет хмуро на меня посмотрела. Увидев, что темные глаза превратились в щелки, я воздел руки к небесам, мол, помыслы мои чисты, прошу, не тронь. Порой я захожу слишком далеко, и, когда такое случается, Джулиет тут же посылает мне сигнал.
На границе с верхним небом вдруг показался рокочущий биплан, и заинтригованная Дэйби тут же взмыла вверх, поглядеть, что это. Крохотный источник сигнала на ее ножке в очередной раз привлек внимание Шэма. Как легко оказалось не возвращать его Шикасте.
Как обычно, едва я начал на нее глазеть, остроумие тут же иссякло. Джулиет невероятно, умопомрачительно красива. Кожа начисто лишена меланина, гладкая, как мрамор, и белая, как… Закончите любимым образным выражением. Если выбрали стандартное «как снег», представьте ее глаза, бездонные, как омуты, темные, как ночь. Коварный рыбак притаился не на берегу, а в глубине этих омутов, и крючок можно почувствовать, лишь когда он вопьется в горло. Волосы тоже черные, гладкой шелковой волной ниспадающие чуть ли не до пояса. А тело… Даже описывать не буду, скажу одно: от такого легко потерять голову и пропасть, как случилось со многими, духом куда сильнее, чем я; пропасть безвозвратно.
Аэроплан, жужжа, двигался на запад. Возможно, он был с Морнингтона, острова модников-авиаторов. Или транспорт богатой команды откуда-нибудь с Салайго Месс. Сложное техническое обслуживание и топливо были доступны не на всех островах рельсоморья, да и длинные прямые взлетных полос тоже на каждом не построишь — везде одни горы да скалы, — а потому воздушные путешествия оставались удовольствием дорогим и редким. Шэм с сожалением взглянул на летательный аппарат, задаваясь вопросом, что, интересно, видит его команда.
Все дело в том, что Джулиет — знаю, об этом я уже говорил — не человек. Она демон семейства суккуб, излюбленный способ охоты которых заключается в том, чтобы возбудить до состояния, когда мозги переплавляются в моцареллу, а потом через плоть высосать душу. Даже сегодня ее, одетую в скромные черные брюки и свободную белую рубашку с алой розой, вышитой на груди, было трудно принять за обычную женщину. Уверенность и сила, восхитившие Сьюзен Бук, основывались на том, что Джулиет, как совершеннейшее из плотоядных, занимает первое место в пищевом ряду, который не в состоянии представить ни один из смертных. Вот только термин «плотоядное» не совсем точен, Джулиет скорее нужно отнести к разумо- и душеядным. А еще нужнее — не попадаться на ее пути.
Слава Всевышнему, она на нашей стороне, как атеист говорю!
Они отошли от Стреггея уже на несколько дней пути, поезд бодро катил по лесам, переваливал через некрутые холмы. Пейзаж был необычный. Рельсы шли мимо рек и озер, а то и прямо через них, опираясь на свайные платформы.
Еще один шаг — и я уловил ее аромат. Как всегда, он воздействовал на меня в два этапа. Сначала чувствуешь запах лисы, жаркий, прогорклый, пересыщенный, а после того, как острота первой ноты в несколько раз снизит глубину дыхания, окунаешься в целый коктейль запахов, таких сладких и чувственных, что половые органы тут же приходят в состояние боевой готовности. Даже я, хорошо знакомый с действием ее чар, почувствовал внезапную слабость: питающая мозг кровь устремилась к промежности, будто той требовалась дополнительная поддержка. Результат — сильная и болезненная эрекция — не заставил себя ждать. Рядом с Джулиет мужчины превращаются в воск и частично слепнут, потому что смотреть на кого-то, кроме нее, кажется бессмысленной тратой времени.