— Хорошо, когда рядом друг, — шепнул он и смущенно улыбнулся Шэму.
– Но что это за представление? — спросил я, невольно сжав свой посох так сильно, что заболела рука.
O, fallacem hominum spem!* Облизывающиеся физиономии антагонистов вытягиваются и принимают крайне разочарованный вид. Ожидаемое развлечение не состоялось, и таким образом единственное пятно, лежавшее на прессе, сослужившей такую блестящую службу в деле открытия скопинских дебоширств, стушевывается до нуля… Не отказавшись от показания (что сделали другие гг. редакторы), г. Пастухов оказал тем самым немалую услугу… Им было констатировано, что Рыкову, подкупавшему всех и вся, не удалось подкупить ни одного русского печатного органа.
«Что? — подумал тот. — Ты еще в друзья напрашиваешься?»
– Привидения, привидения и привидения, — ответила старуха и досадливо сплюнула на землю. — Смерть, видите ли, любит поиграть. В сущности, она с каждым из нас играет и неизменно выходит победительницей. В некоторые игры, которые ей особенно по нраву, она играет снова и снова здесь, в Долине Врунга.
____________________
Но он не мог рисковать свободой или даже жизнью своей мыши. И потому, проглотив отвращение, Шэм улыбнулся в ответ.
– Так значит, духи просто играют? — Я почувствовал некоторое облегчение.
Дождавшись, когда стихнут шаги юного тюремщика, Шэм распахнул крохотное окошко своей камеры и как можно дальше просунул в него руку, которую тотчас обдал сильный порыв ветра. Ему было неудобно, рука заныла, к тому же в нее ударялись какие-то летучие частички, мелкие и твердые, как шлак. Шэм махал, он шептал, издавал звуки, которые наверняка сразу подхватывал ветер и заглушал стук колес, но он все равно звал, не переставая. И совсем скоро испустил ликующий крик, потому что с высоты ему на руку упала и прижалась к ней, приветственно чирикая, тяжеленькая, теплая, мохнатая Дэйби.
– Вся жизнь — игра, запомни это. А Смерть играет в самые интересные игры: например, война… или… любовь.
* О, превратная человеческая надежда! (лат.)
Глава 53
Вдруг Мэгги взвизгнула и отскочила в сторону.
Отпустив г. Пастухова, который был последним свидетелем, суд приступает к чтению различных документов. Прочитывается, между прочим, и рыковский формулярный список. Рыков находит его недостаточно полным.
— Наверное, ангелы плохо смотрели за тем мостом, — сказал Деро.
– Утю-тю, утю-тю! — раздался тоненький голосок ниоткуда.
– Там не обозначено еще, что под конец моей служебной деятельности я был пожалован Владимиром 3-й степени и орденом «Льва и Солнца». Не обозначено также, что я состоял попечителем скопинского реального училища.
— Божественное вмешательство, — отозвалась Кальдера. — Оно уже не то, что раньше.
– Полтергейст! Уу-у! Уу-у! Прочь отсюда! — Мэгги дико замахала руками. — Сюда слетятся тучи привидений. И Смерть постарается занять вас во всех своих играх. Берегитесь! Я уже говорила: она всегда выигрывает.
Десятое утро начинается, конечно, речью Рыкова. Все придуманное за ночь новоиспеченный Цицерон выкладывает перед судом утром. Речи его, быть может, и искренни, но они так тяжелы и так часты, что Рыков, говоря их, только проигрывает.
Старуха снова взвизгнула и подпрыгнула.
– Я говорю не как подсудимый, а как русский гражданин, обязанный исполнить свой долг…
— Гляди! — Деро показал пальцем. Дым. Вдалеке. Столб черного дыма — дыхание паровоза, сжигающего в своей топке что-то нечистое, — щекотал нижнюю сторону неба, которое клубилось тучами в тот день.
Говорит он «пред лицом всевидящего бога, пред лицом публики, жадно наполняющей эту залу, и в виду газет, разносящих по нашему необъятному отечеству все слова, которые здесь произносятся…»
– Ну что? Уу-у, Уу-у? — ехидно спросил тоненький голосок ниоткуда. — Старо, бабушка! В наши дни в призрачных кругах в ходу протяжные стоны.
— Что это? — спросила Кальдера. Деро проверял и перепроверял, всматриваясь в горизонт через дальноскопы, и даже убедил поездные ординаторы экстраполировать и выдать предположение.
– Говорю это пред лицом ходатая за моих вкладчиков, которого вся Россия справедливо считает самым красноречивым оратором…
— Не знаю, — ответил он наконец. — Слишком далеко. Но, по-моему… по-моему… — Он повернулся к сестре. — По-моему, это пираты.
– Началось! Мне очень жаль, Эбби, но тебе придется испить чашу до дна!
Но Плевако не удается скушать этот комплимент… Его еще нет в суде… Он приходит обыкновенно на заседания позже всех, около часа дня, бразды же правления оставляет своему социусу юному Дмитриеву.
Кальдера подняла голову.
За речью следует чтение бумаг, найденных при домашнем обыске у бухгалтера Матвеева. Бумаги эти писаны карандашом «для себя»… Матвеев, не обладающий хорошею памятью, записывал «на случай, ежели Иван Гаврилыч спросят», все свои деловые разговоры… Форму предпочитал он катехизическую, с вопросами и ответами:
Она визжала, хихикала и бегала вокруг семи камней, подгоняемая неумолимым «Утю-тю, утю-тю!».
В. Можно ли в отсутствие И. Г. учесть векселя Сафонова?
— Что? — закричала она. — Опять?
Эбенезум чихнул и высморкался в расшитый серебром рукав.
О. Иван Иваныч едва ли согласятся.
В. Протестовать их можно?
– Это низшие духи. Мне они почти не мешают.
О. Да…
Опять. Их уловка — ложный слух, пущенный ими о времени их отправления, — работала столько, сколько она работала. Но теперь на Манихики все, кому надо, уже наверняка знают об их отсутствии, а значит, истории и слухи неизбежно оплетают их след, точно лоза, и вот почему в последние дни они стали то и дело видеть пиратские поезда.
И все в таком же роде. Характерного много, но компрометирующего ничего. Матвеев охотно дает объяснение каждой бумаге… Говорит он складно, с искренностью в тоне и не забывая своих любимых: «мотивируя» и «это не входит в круг моих действий». Вообще на суде держит он себя лучше всех подсудимых; не подпускает свидетелям «экивок» и не отказывается от необходимых объяснений.
Я вдруг осознал, что болезнь Эбенезума впервые проявила себя за все время, пока мы находились в заклятой долине. Может быть, суровые условия и смертельная опасность отчасти излечили учителя? Эбенезум ни разу не чихнул в присутствии Смерти!
Участок рельсоморья, по которому они ехали сейчас, был небезопасен. Его покрывало изобилие островков, весьма приблизительно нанесенных на карту, среди лесов и расщелин которых искусный капитан мог легко спрятать свой поезд. Это были излюбленные места букканеров. Однако Шроаки не ожидали, что их будет так много.
По прочтении его бумаг для публики наступает «большая неприятность» в образе экспертизы… Эксперты изучили скопинское дело «насквозь», но говорят такую тарабарщину, что дамочкам делается дурно. Из 500 человек публики экспертов понимает разве только одна пятисотая часть, да и то по теории вероятностей.
Однако, когда я изложил волшебнику свою теорию, он лишь покачал головой:
В их тарабарщине я ничего не смыслю, но от знатоков дела слышал, что экспертиза исполнена добросовестно и с знанием дела, несмотря на ее выходящие из ряда вон трудности. Гг. Кожевников, Зарубин и Романов каждый день завалены работой, а вопросам, предлагаемым на их разрешение, нет числа…
Несколькими днями раньше у них уже была первая встреча. Правда, тогда они еще думали, что это случайность. Небольшой поезд, увлекаемый тягловыми животными, выскочил из-за кустов почти совсем рядом и бросился за ними в погоню. Щелкая громадным кнутом — поезд, правда, был очень близок к Шроакам, и ветер доносил звуки, — капитан пустил в тяжелый галоп шестерку могучих зверей, которые бежали по трое с каждой стороны рельсов, покуда малочисленная, но злобная с виду пиратская команда за спиной капитана орала и свистела на резной деревянной палубе.
– А с чего мне было чихать? Смерть — самая обыкновенная, самая естественная вещь на свете. — Он подергал себя за бороду. — И боюсь, что, если мы не выработаем плана действий, нам обоим очень скоро предстоит познакомиться с ней ближе, чем хотелось бы.
Следствие окончено, и теперь очередь за прениями.
— О-о, глянь, — воскликнул Деро. — Носороги. Вот не думал, что когда-нибудь их увижу.
Поднялся сильный ветер.
— У-гу. — Кальдера снисходительно кивнула, чуть тронула рычаг скорости, и их преследователи остались далеко позади, чихая и отплевываясь в клубах выхлопа. Вообще-то мотор поезда Шроаков работал в герметичном режиме и никаких выхлопов не давал; однако на поезде была специальная установка, в которой скапливались искусственно синтезированные вонючие пары, — их выпускали наружу нажатием одной кнопки, как раз в таких случаях.
«11. 4 декабря»
– Держись поближе ко мне! Если нас разделят… — Учителю пришлось кричать, чтобы я услышал.
— Хорошие были носорожки, — сказал Деро. — А, Кальдера? — Она не ответила. — Тебе иногда хочется, чтобы меня здесь не было, правда? — буркнул он.
Одиннадцатое утро.
Кальдера закатила глаза.
Эбенезум и чихнуть не успел, как три привидения подхватили его на свои сани и умчали ввысь. Привидения, сани и отчаянно чихающий Эбенезум скрылись.
— Не говори глупостей, — сказала она. Просто иногда ей хотелось, чтобы рядом был кто-то еще, вот и все. — Радуйся своим носорожкам, пока можно, Деро, дальше ты их не увидишь.
Я остался один в непроглядной ночи. Но ненадолго. Вокруг меня тут же собралась куча народу. Они расселись рядами на склоне холма. Толпа ревела, глядя на группу людей в форме на зеленом лугу. Некоторые из них бегали, но большинство стояли не двигаясь.
Наступает самая интересная часть процесса - прения сторон. Г. Муравьев становится за свой стол, кладет на пюпитр большую тетрадь, но… прежде чем публика слышит его первое слово, ей приходится быть свидетельницей из ряда вон выходящего недоразумения.
— Почему?
Ко мне подошел какой-то мужчина с большим серебряным коробом.
Дело в том, что пунктуальный Рыков и это утро хочет начать своею речью…
— В рельсоморье не так много мест, где спокойно ходят зверопоезда, — сказала она. — Тут есть такие твари, которые съедят носорога и не подавятся. Так что они здесь долго не протянут. Слишком далеко забрались от дома. Наверное, что-то ищут.
– Хот-доги! — кричал он. — Хот-доги!
– По-видимому, вы не знакомы с порядком судопроизводства! - останавливает его председатель. - Теперь вы должны слушать обвинительную речь и молчать…
При этих словах брат с сестрой переглянулись, но не догадались, что целью этой пиратской вылазки могли быть они. Лишь два дня спустя они сообразили, когда целый выводок мелких экипажей, бронированных, словно черная черепаха, едва не догнал их ночью, удивительно ловко маневрируя на рельсах. Когда у Шроаков сработала сигнализация и они понеслись прочь, то слышали, как кто-то из дизельных хулиганов кричал им вслед:
«Он не настоящий», — сказал я себе. Все, что творилось вокруг, было выше моего понимания. Я посторонился, чтобы пропустить продавца хот-догов. Но, похоже, он шел именно ко мне:
Но Рыков настойчиво требует слова…
— Это они!
– Хот-дог не желаете?
– Я хочу защищаться!
С тех пор они почти не сбавляли скорости, чтобы избежать слежки.
Председатель угрожает подсудимому выводом из залы заседания, но это еще больше вдохновляет речистого Рыкова. Он еще раз требует «пред лицом публики», и… его торжественно выводят из залы… Иван Руднев и Ник. Иконников остаются без соседа…
Собрав весь свой здравый смысл, я сумел справиться с нервной дрожью. Я посмотрел на свой посох и сжал его покрепче. Если призрак начнет возникать, я ему врежу! Хотя, с другой стороны, если верить тому, что я слышал о призраках, мой посох просто пройдет насквозь.
После этого председатель дает звонок, и г. Муравьев начинает прения…
— Знаешь, — сказала Кальдера, — на юге есть целые народы, чьи поезда регулярно называют пиратскими, хотя они ничего плохого не делают, только охраняют свои берега от нелегального сброса мусора. Мне мама рассказывала. Многие из тех, кого называют пиратами, никакого вреда никому не приносят.
Я с опаской осведомился:
— Но это не те, — сказал Деро, не спуская глаз с преследователей.
Эти строки пишутся во время обеденного перерыва, а потому о речи г. Муравьева я могу судить только по ее плану и форме, так как содержание ее вступления есть только художественная перефразировка обвинительного акта.
– А что это такое — хот-дог?
— Ты прав, — согласилась Кальдера. — Эти, похоже, другие. — Их маршрут сложился частью из того, что еще раньше успели рассказать им родители, частью из того, что они сами угадали по их отрывочным записям и путаным воспоминаниям последнего отца. Они, да ординаторные файлы, да описания снимков, которые дал им Шэм, легли в основу их маршрута.
– Я так и думал, — понимающе кивнуло привидение. — Ты не местный. Это твой первый матч? В таком случае ты сделал правильный выбор, приятель!
Они подъезжали к реке.
— Мост? — наудачу спросила Кальдера. Сама она ничего такого не видела.
Я посмотрел на поле внизу.
Уже один план ее показывает, как блестящ талант г. Муравьева и сколько страшного труда потребовало от него рассечение скопинского гордиева узла!
— Хм. — Деро сверился с картами. — Думаю, если мы будем ехать вправо… лет примерно сто, то найдем. — Кальдера мысленно прикинула время. — Знаешь что? — продолжал меж тем Деро задумчиво. — Можно пойти коротким путем. Как насчет тоннеля?
– Матч… — растерянно повторил я, силясь понять, о чем речь.
— Тоннеля? — Кальдера удивилась. — Ты думаешь?
Манера говорить у г. Муравьева профессорская. Он даже и жестикулирует, как профессор. Лекция его начинается с «истории предмета»… История эта коротка, но слушатель узнает из нее все необходимое для освещения последующей сущности… Привожу характерную оценку показаний самих подсудимых (приблизительно):
Подземелья всегда старались объезжать стороной. Было что-то святотатственное в том, чтобы поезд полз внизу по рельсам, словно глубинный копальщик, возвращающийся домой. Особенно не любили тоннелей люди набожные. Поэтому обычно поезда держались как можно дальше от мрачных подземных пределов. Но то обычно.
– Ну! Всем матчам матч! Списали «Красные Носки»! А они еще всем покажут! Теперь Торрес задаст этим янки! Семьдесят восьмой год будет наш! Это точно!
— Сэкономим время, — сказал Деро. Он был возбужден.
Я внимательно смотрел на призрака, надеясь, что его мимика и жестикуляция помогут мне разобраться в той ахинее, которую он нес. Но, кроме фанатизма и одержимости, в его глазах ничего не было.
— Хммм, — сомневалась Кальдера. Судя по карте, прямо под рекой и впрямь проходили какие-то пути.
– Расхищены 12 миллионов. Кто же виноват? Рыков сваливает всю вину на неполноту нормального устава, на недостаток контроля… Он не виноват… Не виноваты также и его товарищи Рудневы и Иконников, потому что по неграмотности они подписывали все, что только им ни подавалось… Не виноват и бухгалтер Матвеев, уезжавший ежегодно перед каждым отчетом на богомолье… Не виноват Евтихиев, который был только письмоводителем… Городской голова В. Овчинников тоже не виноват, потому что у него в Скопине родственные связи, много знакомых и к тому же у него мягкий, уступчивый характер… Кто же виноват и где искать виновников?
Рельсы повели их вниз, сначала сквозь густой кустарник, потом через каменное кольцо, похожее на удивленно открытый рот, в бетонную шахту. Кальдера слышала, что иногда в таких шахтах даже бывал свет. Здесь не было. Мощный луч их прожектора выхватывал из тьмы пути, цементные стены в пятнах сырости и ребра металлических перетяжек.
– Это точно? — переспросил я.
Следует засим короткая, но тщательная диагностика… Г. Муравьев, вооруженный программой и знакомый с умственным цензом своих слушателей, считает также нужным пояснить им, что говорит «нормальный устав», что значит «учет векселей», «городской банк» и проч.
— Какой звук странный, — сказал Деро, округлив глаза. Они ехали как будто в коконе из отголосков — каждый проход колес, каждый удар о стыки рельсов эхом поднимался к бетонному потолку и отражался от бронированной поверхности поезда. — Далеко еще, как думаешь?
– Как пить дать! — Он немного помолчал. — «Красные Носки» должны выиграть… Иначе… — Он содрогнулся. — Представляешь, торговать хот-догами вечность напролет?
После первого перерыва опять недоразумение… Рыков, введенный в залу, опять требует «права защищаться». О том, что его требование нарушает порядок судопроизводства, он и слышать не хочет…
— Да не должно быть, вообще-то, — ответила Кальдера. — Надо только держаться примерно одного направления.
– В таком случае, - заявляет он, разгневанный отказом, - я сам не желаю сидеть здесь и освобождаю моего защитника от защиты! Я не хочу, чтоб он говорил за меня! Освобождаю!
Он не стал дожидаться ответа, а пошел вверх по ступенькам. Я посмотрел вниз, на поле, и попытался сконцентрироваться на «матче». У меня вдруг возникло жгучее непреодолимое желание оказаться в игре и выяснить, что же доводит призрака с хот-догами до такого исступления. Внимательно изучая передвижения мужчин на зеленом поле, рано или поздно я проникну в какую-то великую тайну, и это радостное открытие наполнит мою жизнь новым смыслом!
Из тьмы на них выскакивали жерла других тоннелей, на которые разветвлялся главный, превращаясь в подземный лабиринт. У каждого ответвления они тормозили, проверяли стрелки. Двигались дальше.
И его опять выводят… Глаза всех обращены на г. Одарченко… Этот ни жив, ни мертв…
Вдруг их настиг внезапный, ни на что не похожий звук. Это было пронзительное вибрирующее уханье, от которого звенели пути, тряслись стены. Кальдера ударила по тормозам.
Что-то заставило меня отвести глаза. Я вспомнил предупреждения тетушки Мэгги насчет игр, которые по вкусу Смерти.
На вопрос председателя, находит ли он, как доверенное лицо подсудимого, возможным после заявления Рыкова продолжать свое дело, г. Одарченко подходит к столу и заявляет, что чувство долга он ставит выше своего личного чувства и в силу данной им присяги не находит резонным оставлять без защиты Рыкова, который к тому же сильно возбужден.
Рыков выходит из залы суда с сознанием, что он, уходя и освобождая от защиты г. Одарченко, дает повод к кассации…
Зеленое поле тут же исчезло, и появилась Смерть собственной персоной.
— Что это было? — спросила она. У нее самой перехватило горло. Деро, округлив глаза, стискивал ее руку.
– Первый случай за все время судебной практики! - слышится шепот. - Объясните, как же это? Почему? - и т. д.
– Вот ты где! — сказала она звенящим голосом. — Я за тобой наблюдала. Эти Окаянные вечера такие длинные и томительные! Иногда приятно развлечься играми, чтобы убить время. Скажи-ка, а ты умеешь играть в Красный Цвет — Зеленый Цвет?
Очевидно, Рыкова подучил кто-то… Сам он своими плебейскими мозгами не мог додуматься до такой штуки!!.
Звук повторился. Агрессивнее и ближе. За ним последовал кашель, кто-то громко сглотнул, визгливо удивился. Потом раздались какие-то хлопки.
Вдруг оказалось, что Смерть уже стоит гораздо ближе ко мне, чем вначале. Я разглядел ее бледную кожу, туго обтягивающую череп, и темные провалы глазниц. Однако улыбка Смерти была вполне доброжелательной. Хотелось верить всему, что она говорит, как хочется в базарный день верить барышнику, который выдает заморенных кляч за молодых и сильных лошадей.
Г. Муравьев продолжает… Присяжные глядят в его сторону и слушают. По мнению некоторых из публики и юристов, присяжные слушают «плохо». По-видимому, они, изучившие дело по следствию, уже «порешили»…
– Ну так как? — напомнила о себе Смерть.
Из тьмы на свет поездного прожектора выходило нечто. Оно шаталось. Припадало к земле и молотило конечностями. Его обширное трепещущее горло отражало свет. Птица. Птица с затянутыми пленкой глазами, покрытая пухом, ростом выше самой крупной женщины или мужчины. Она трясла обрубками крыльев, слишком куцыми, чтобы они могли поднять ее вес, она ковыляла. За ней такой же неровной, спотыкающейся походкой шли другие.
Коридоры суда и в особенности буфет полны народа… Буфет, выручающий в обыкновенные «рыковские» дни по 150 - 200 рублей ежедневно, сегодня выручит, наверное, вдвое больше.
– Н-нет, — процедил я сквозь зубы. — Я… я не знаю правил… и все тут!
— Ты только посмотри на них! — закричал Деро. — Что они здесь делают? Это же… это птенцы! — Он улыбнулся. — Что ты делаешь, Кальди? — Его сестра уже возилась с переключателями, настраивая радар; ее руки так и мелькали, губы были плотно сжаты. — Кальди, они не войдут. — Совята едва могли ходить. Они то и дело падали, наступали друг на друга, пронзительно вскрикивая и заливаясь жалобными трелями.
«12. 5 декабря»
– Велика важность! — Смерть ласково дотронулась до моей руки. — Я тебе все объясню. Уж я-то отлично знаю правила.
Одиннадцатый вечер начинается чтением заявления, в котором Рыков, смиряя свой «ндрав» и слагая оружие, поручает присутствовать во время чтения обвинительной речи своему защитнику г. Одарченко. Самого же его в зале нет. В силу каких-то, ему одному только ведомых, высших соображений он предпочитает отсутствовать.
— Здесь гнездо, — сказала Кальдера. — Это, прямо перед нами, птенцы земляной совы, которая поленилась сама вырыть себе нору. Решила лучше въехать сюда, чем самой беспокоиться. А шум, который они поднимают…
– Нет! Я должен найти своего учителя! — Я отдернул руку, как от горячего, и, не оглядываясь, побежал.
Г. Муравьев продолжает свою речь… Вторая, вечерняя половина ее посвящена характеристике обвиняемых… Достается всем сестрам по серьгам… В особенности же достается Рыкову, Ивану Рудневу, Евтихиеву, Матвееву и Владимиру Овчинникову, «сквозь слезы которого, пролитые здесь на суде, слышались другие слезы» - слезы вкладчиков, обобранных чрез попускательство слабохарактерного городского головы… «Выигрышные билеты» выпадают на долю только Краснопевцева и бывшего кассира Иконникова. Первого г. Муравьев рекомендует отпустить на все четыре стороны «за давностью лет». Ему 79 лет, и, кроме того, он перенес на своем веку такую массу превратностей, что прибавлять к ней еще одну превратность в форме наказания нет надобности… Он служил у Рыкова домашним полуграмотным атташе, служил потом в библиотеке, в церкви (помощником старосты), в приюте… делал миллионные вклады и ничего не получил, покупал на 4 миллиона билетов и ничего не выиграл… и в конце концов попал на скамью подсудимых. Иконникову же советует г. Муравьев дать снисхождение за чистосердечное сознание, сделанное им у исправника. Остальным - «ликвидация»…
Деро задохнулся, сообразив, что им грозит.
Вдруг подо мной разверзлась земля. Образовалась яма, на дне которой торчали острые пики. Яма, в которой сидело чудовище с разинутой зубастой и клыкастой пастью. Я попытался остановиться, отступить назад, но не успел, я уже падал, падал, падал…
Сегодня утром наступает очередь присяжных поверенных. Публики чуть ли не больше, чем вчера… До того тесно, что во время одной из нижеописанных речей двое из публики усаживаются на скамью подсудимых… Увидев этих двух оригинальных волонтеров, курьер становится в тупик: «Имеет ли право невинный человек сидеть на скамье подсудимых?» Не беря на себя смелости решения такого «юридического» вопроса, он обращается за разрешением к смотрителю зданий г. Филиппову, который советует «попросить встать - вот и все!»
— …это сигнал тревоги, — закончил он. Он упал на свое сиденье и тоже задвигал переключателями. Поезд попятился. Птенцы продолжали надвигаться, жалобно пища.
Сзади отрывисто прозвучал голос учителя, и я очутился на твердой земле рядом с ним. И никаких привидений поблизости.
Г. Плевако подходит к пюпитру, полминуты в упор глядит на присяжных, «словно выстрелить хочет», и начинает говорить… Речь его ровна, мягка, искренна… Образных выражений, хороших мыслей и других красот многое множество, но… слишком уж поверхностно и витиевато! Дикция лезет прямо в душу, из глаз глядит огонь, но соловья не накормишь пластическими устарелостями вроде «храмина», «скрижаль», «начертание», «логовище»…, которыми пестрит его речь, не накормишь его и общими местами… Речь продолжается час с четвертью, и г. Плевако, отходя от пюпитра, оставляет какое-то странное, смешанное впечатление… Публика долго не верит, что он уже кончил… Ждет она еще чего-то, ибо мало того, что изрек г. златоуст, до того мало, что в голове после его речи не остается ничего, кроме отдельных выражений и афоризмов.
Вдруг откуда-то сзади птенцам ответил другой вопль, более глубокий и громкий. У Кальдеры кровь застыла в жилах. Они услышали скребущие шаги.
Эбенезум чихнул, сильно качнувшись вперед, — такова была невероятная сила его чиха.
После мучительного для г. Одарченко перерыва второй гражданский истец, молодой Дмитриев, заявляет, что его слово после речей гг. Муравьева и Плевако «является лишним». Для начинающего таланта это признание себя «лишним» является подвигом, для утомленных же присяжных заседателей оно составило приятный сюрприз.
– Заклинание, на время изгоняющее духов, — наконец выдохнул он. — Это все, что мне по силам.
Раскачиваясь из стороны в сторону, светя желтыми яростными глазами, потрясая страшным крючковатым клювом, в свет их задних фар вступила сова-мать. Она была готова пустить в ход когти. Она бежала спасать своих детей.
Речь свою г. Одарченко начинает не просто, а с ужимкой… Этот сын далекой Украйны начинает чрезвычайно картинно… Если гоголевский Андрий именно так начинал свое объяснение в любви, то не удивительно, что его полюбила польская панна… Г. Одарченко делает шаг назад и откидывает назад правую руку, как бы желая кого-нибудь ударить…, потом делает два шага вперед, картинно проводит в воздухе обеими руками, вытягивает по-гусиному шею и начинает поэтически-метеорологическую прелюдию: «гремящий гром, блещущая молния, освежающий дождь… яркие лучи солнца!!.» Брови его двигаются, голос дрожит… Он не говорит, а декламирует, жестикулируя и вибрируя голосом, как провинциальные дон-жуаны, декламирующие в туземных клубах некрасовское «Эх ты, страсть роковая, бесплодная»…
Я радостно приплясывал на потрескавшейся земле, пока мой учитель приходил в себя. Так значит, Эбенезум сумел-таки освободиться от призраков в санях! Надежда снова мне улыбнулась.
Говорит он по-хохлацки. Вместо Рыкова выходит у него «Рыкоу», вместо «похвала» - «пофала»…
— Я бы сменил путь, — дрожащим голосом сказал Деро.
– Рыкоу был галава, а остальные скопынци - туловищэ. Галава уже отсэчена и валяется на пэске, обогряя песок кровью, туловищэ же еще живеть, и проч.
На вопрос, как ему удалось бежать, Эбенезум пожал плечами:
Сова была выше их локомотива: чтобы пролезть в тоннель, ей пришлось изрядно пригнуться, а ее раскинутые крылья занимали всю его ширину. Она громко кричала. Ее когти могли выпотрошить поезд Шроаков, как кокон. И добраться до теплых личинок внутри.
Говорит он горячо, нервно… Рука его то и дело протягивается к стакану с зельтерской водой, но не дотягивается до стакана и начинает рассекать воздух. Он силится подчеркнуть, что он не оправдывает, а разъясняет. «История одного города», в которой изображает он Скопин до и после грехопадения, изобличает в авторе и талант, и оригинальную точку зрения.
– Я просто дал себе волю и чихал всласть. Привидения были готовы к колдовству, к поединку интеллектов — словом, ко всему, кроме мощнейшей носовой активности. Они просто испарились, испугавшись разрушительной силы моего чиха.
– Не все на долю злой воли, не все на долю безнравственности, отдайте многое и бестолковщине! - просит он присяжных.
Щелк, кликети чик. С каждым разом переход с колеи на колею давался Кальдере все лучше. Назад, к съезду, пока совята в очередной раз путаются в лапах, а взрослая сова еще не нагнала их, потом снова вперед, на боковую линию, рычаг скорости в пол и скорее прочь из этого логова хищников.
– Но это же чудесно! — воскликнул я. — Теперь мы в два счета выберемся из этой проклятой долины!
— Она не отстает, — сказал Деро.
Эбенезум покачал головой:
«13. 6 декабря»
— Знаю, — бросила Кальдера. Стрелка, вперед, направо, быстрее.
– Смерть никогда не совершает одну и ту же ошибку дважды. Следующая команда призраков будет уже подготовлена к проявлениям моего заболевания.
Попытка г. Одарченко очертить Рыкова как характер sui generis*, не поддающийся аршину, которым измеряются обыкновенные смертные, остается попыткой. Мало у г. Одарченко силы, не мастер он на художественные взмахи, какими изобиловали речи его противников, и к тому, же он достаточно холоден… Дела в его речи много, но силы, как говорится, кот наплакал… Вся сила ушла в жестикуляцию и голосовую дрожь… Несколько раз перечисляет он блага, принесенные Рыковым г. Скопину, и всякий раз почему-то начинает с пожарной команды…
— Она бежит за нами! — воскликнул Деро.
Тетушка Мэгги вынырнула из-за камня. Она едва доковыляла до Эбенезума, упала у его ног и простонала:
— Подожди! — закричала Кальдера — Кажется, мы…
____________________
– Наконец-то! Полтергейст исчез!
Плотное кольцо шума вокруг них вдруг распалось, и они выскочили на поверхность, на свет дня. На дальней стороне реки. Разъяренная сова мчалась за ними едва ли не с той же скоростью, что они: раскинув крылья, переставляя ноги, длинные, точно ходули, она наполовину летела, наполовину бежала, быстро, но все же не так быстро, как уносился от нее поезд Шроаков, скользя через высокую траву.
Волшебник с важностью кивнул:
* своего рода, своеобразный (лат.).
– Заклинание, изгоняющее духов!
— Прощай, сердитая сова! — победоносно воскликнула Кальдера.
В заключение он просит у присяжных снисхождения человеку, который уже много выстрадал и которому остается теперь только одно:
Мэгги облегченно вздохнула:
— Никаких! Больше! Коротких путей! По неведомым дорогам! — вторил ей Деро.
– Боже, будь милостив мне, грешному!
– Он измучил меня! Требовал, чтобы я его тоже пощекотала. Но всему же есть предел! Это было бы уж совсем… Заклинание? Так значит, ты последовал своему призванию и получил-таки диплом волшебника! Я все не решалась спросить тебя об этом. Да, упорства-то у тебя всегда было хоть отбавляй, а вот способностей…
— Тише ты. Это была твоя идея. Вот мы и попробовали.
Вслед за г. Одарченко говорят его многочисленные коллеги… Происходит нечто вроде экзамена. Один говорит, а другой сидит возле на очереди и, волнуясь, перелистывает жиденький конспектик. Во всех речах заметна прежде всего тщательность обработки и стремление к «шикам»… Один именует Скопин «маленькой республикой», другой «восточным, деспотическим государством», третий производит Рыкова в «скопинские князья». У всех на языке вертится «темная туча», которую рассеивает луч солнца, и все пребывают в благополучной надежде, что их «он» выйдет «отсюда с верою и с сознанием, что»… и проч… то есть будет оправдан. Говорят они понемногу, но их самих так много, что не знаешь, кого и слушать. Никакой памяти не удержать всех тех изречений, афоризмов и цифр, которые они выпаливают, не скупясь на заряды, не удержать даже сущности их защиты, ибо, строя оправдания своих клиентов на вине других, они производят несосветимую путаницу.
Эбенезум кашлянул:
Второго члена скопинской «директории» И. И. Руднева защищает г. Скрипицын, человек в сажень вышиною и тощий, как Сара Бернар… Худоба его еще более оттеняется его черной мохнатой головой, которую в публике невежливо именуют «патлами». Когда он, бледно-желтый, с впалыми глазами и костлявыми пальцами, поднимается говорить, то публика ждет замогильного голоса. Но голосом он мало похож на привидение. Из его груди выходит «медь звенящая», слышная даже в далеких коридорах.
— Ага, только знаешь что… — сказал Деро.
Защищая своего Ивана Иваныча, он напирает на невежество его и на авторитет Рыкова. Иван Иваныч 8 лет «подписывал», не ведая, что творит. Говорит г. Скрипицын неплохо, и публика ставит ему четверку.
— Что? — ответила Кальдера. — Неужели ты даже не скажешь мне, какая я молодец, что вытащила нас из этой переделки?
– Это всего лишь временное заклинание. Смерть сильнее обыкновенной магии, и привидения вот-вот появятся снова. Нам нужно что-то решить.
За неинтересными гг. Фогелером и Швенцеровым следует г. Курилов, защитник бухгалтера Матвеева. Наружностью это самый солидный адвокат в свете. Статен, осанист и, как говорят его слушательницы, «интересен». Состоит в штате московских знаменитостей, в особенности с тех пор, когда пролил напрасные слезы за дедушку Мельницкого. Говорит он хорошо и без излишней жестикуляции. Что его речь за Матвеева хороша, свидетельствует уже одно то обстоятельство, что нижепоименованные защитники почти все в своих речах ссылаются на его речь. Публика ставит ему пятерку.
— Просто… разве нужны не две совы, чтобы получилось много маленьких? — спросил Деро.
Мэгги рассмеялась:
Г. Холщевников, защищающий помощника бухгалтера Швецова, проговаривает свою речь, как одну очень длинную скороговорку. Он говорит быстро, как хорошо заученный урок, изображая собою «колокольчик однозвучный». Постороннему уху кажется, что слово перескакивает через слово и что из уст оратора вылетают по две, по три фразы одновременно, отчего и получается нечто похожее на «тру-ту-ту-ту».
Сверху донесся страшный шум, громовые удары — хлопки крыльев.
Отзвонив и удаляясь с колокольни, защитник уступает свое место г. Гаркави, защищающему пятерых: Шамова, Лазарева, Ивана Овчинникова, Кистенева и слепого Барабанова, гласных и членов управы, бывших рукоприкладчиками на ежемесячных отчетах банка.
И когда громадная тень заскользила над ними, закрыв от них затянутое облачной пеленой небо, они узнали, что в данном случае много мелких совят получились от одной большой и еще одной, ну о-очень большой совы. И она, эта вторая сова, спускалась теперь прямо на них с уханьем, от которого поезд Шроаков задрожал, а у них самих буквально затряслись поджилки. Спикировав на задний край самого последнего вагона, сова сомкнула вокруг него когти, мощные, словно портовые краны, пробила ими стенки, раздавила крышу и, молотя крыльями, начала подниматься в воздух. Не выпуская вагон. А за ним, отрываясь от рельсов, потянулись вверх и все другие вагоны поезда Шроаков, от хвоста до самого локомотива.
– Я уже пережила одну такую ночь с помощью колдовства. Глядишь, переживем и эту. А еще возьмем да и отыграем мое королевство обратно! — Она хлопнула Эбенезума по плечу. — Все-таки из одного из моих учеников вышел толк! Ну-ка посмотрим, на что ты способен. Ничего особенного не надо: сотвори, например, птичку из воздуха или преврати воду в вино — ну что-нибудь простенькое, чтобы порадовать старушку!
Говорит он коротко, но ужасно горячо и так убедительно, что присяжным остается только согласиться с ним и перейти к слушанию г. Муратова, защитника помощника бухгалтера Альяшева. Г. Муратов, хотя и плешив, но еще от юнцов не ушел. Состоит еще пока помощником присяжного поверенного. Речь его производит приятное впечатление своею ровностью, хладнокровием и отсутствием «темных туч», голосовой дрожи и других миндальностей. Зато следующий за ним г. Сазонов, маленький «аблакатик», кучерявый, как барашек, и безусый, по части жалких и ядовитых слов затмевает всех и вся… Прежде чем начать говорить, этот юноша закрывает ладонью лоб, облокачивается о пюпитр и задумывается а 1а Печорин над трупом Бэлы… Подумавши и покачав головой, он гордо поднимает голову и движениями своего языка старается изобразить громы небесные… Глаза функционируют не как простые гляделки, а как молнии… Он говорит, как начинающие jeune premier\'s в мелодрамах, с тою только разницею, что jeune premier\'bi правильно выражаются по-русски, шипучий же г. Сазонов вместо «бухгалтерия» говорит «булгактерия» и частенько забывает о согласовании слов, например: «шайка, цель которого была»… Коньки, на которых он выезжает против обвинения, пряничные…
Глава 54
– Что его долг в сравнении с 12 миллионами?! - восклицает он, забывая, что долг, взятый из большого кармана, подлежит такой же уплате, как и взятый из маленького.
Эбенезум пронзил ее строгим взглядом серьезного волшебника:
Где-то в море шпалы были тверды, как камень, рельсы черны, невзирая на колесную полировку, а земля под и меж ними очень холодна. По таким путям ехал «Мидас».
В конце концов ссылка на силу Рыкова и трескучий финал с поднятием вверх правого указательного пальца.
Рыкову его речь понравилась…
– Наши жизни в опасности. Мне нужно сосредоточиться.
Случись некоему богу-небожителю, сведущему в охоте на кротов, приметить его в то время, он был бы поражен скоростью состава. «Мидас» мчал по мерзлым рельсам в ритме шеккачашек, подходящем скорее для жаркой погони, чем для выслеживания и охоты. Ни одной мульдиварпы поблизости видно не было: наш воображаемый наблюдатель наверняка решил бы, что при данных обстоятельствах поезду лучше сбавить скорость и потише греметь колесами.
– Хорошо, очень хорошо! - похвалил он его во время перерыва, встретясь с ним в коридоре. - Даже в газетах напечатать можно…
Он отошел в сторону, к каменному кольцу.
Мэгги восхищенно улыбнулась:
На корме «Мидаса» капитан, держа в механической руке следящее устройство, попеременно взглядывала то на его экран, то на горизонт. Последний был скрыт мрачными серыми облаками, на первом танцевала одинокая красная точка.
После Сазонова говорят гг. Высоцкий и Шубинский. Первый защищает В. Овчинникова, второй - шестерых «печатников», которых сам Рыков назвал седыми детьми… Речи обоих, а в особенности второго, изложению в сокращенном виде не подлежат. Их красоты могут быть поняты только из прочтения подлинников.
– Вот истинный волшебник! Должно быть, он не знает себе равных в своем деле. — Она глубоко вздохнула. — Хотела бы я колдовать, как раньше! Нет, я уже не та. Могу, конечно, сварганить заклинаньице-другое, когда кураж есть. Но настоящие дела мне уже не по зубам.
— Мистер Мбенда, — сказала капитан, — он взял курс на правый борт. Переводникам переводить. — И те перевели, последовательно проведя поезд через несколько стрелочных переходов так, что огонек на экране радара снова оказался прямо по курсу.
Когда капитан не была занята наблюдением за неумолимой точкой на экране, она читала книги о философиях. Перечитывала мемуары, и мысли, и размышления тех редких капитанов, кому довелось поставить в своей погоне финальную точку. Делала заметки на полях. Что происходит, когда уклончивая концепция, на которую ведет охоту человек, попадается?
Я колебался, рассказать ли ей о хвори Эбенезума, сообщить ли о том, что сложные заклинания, которые могли бы выручить нас из беды, сейчас и ему не под силу. Нет, не стоило понапрасну расстраивать старушку. Лучше уж сам буду расстраиваться за двоих.
«14. 7 декабря»
Трижды дьявольски быстрый зверь, за которым они гнались, стремительно зарывался на такую глубину, где его нельзя было обнаружить, низводя свое сияющее «я» в теснины, недоступные механизму капитана Напхи. и трижды после многодневных скитаний, непрерывно наблюдая экран, включенный на полную мощность, но не забывая и об иных, более традиционных методах поиска кротов, она его находила.
Четырнадцатый день. Говорятся «вторые речи»… Г. Муравьев разбирает речи всех говоривших вчера защитников. Речь его, несмотря на короткую подготовку, дышит такой же силой, как и первая. Более всех достается, конечно, г. Одарченко, который «с искренностью, достойною иного применения», старался придать своему клиенту, Рыкову, не принадлежащую ему физиономию. Одарченко сравнил Рыкова с богатырем Буслаевичем, г. же Муравьев находит, что скопинский атаман похож более на Соловья-разбойника, сидящего на семи дубах и подстерегающего путников, чем на Буслаевича. Достается Матвееву, Евтихиеву, Донскому и в особенности Владимиру Овчинникову, который уже не нервничает, как прежде, а, бледный и замученный двухнедельным судом, очевидно, махнул на все рукой и с терпеливой апатией ждет конца. Говорит г. Муравьев до 2-го часа.
– Однако позволь поведать тебе мою историю, и ты поймешь, почему я здесь, — сказала Мэгги. — Ты уже знаешь о прекрасном королевстве и о красавице принцессе. Ну вот. А потом, как водится, с неба посыпались жабы. Кстати, я тебе еще не рассказывала о возлюбленном принцессы, Унвине, убитом в день их свадьбы? Нет? О, это самое интересное…
Во второй раз, когда они потеряли, а затем нашли сигнал, означавший большую тальпу, далеко-далеко на горизонте был замечен земляной холм. Сначала пыль столбом взметнулась к небу, заставив всех онеметь от изумления, а когда все улеглось, то на горизонте осталась настоящая гора земли.
После него просит позволения говорить г. Плевако. Он просит «только 10 минут», но говорит гораздо дольше… Впрочем, сколько бы г. Плевако ни говорил, его всегда «без скуки слушать можно»… Нового он ничего не сказал. Ископаемые пластичности, вроде: «хранилище», «скорпион», «тать» пестрят и в сегодняшней речи, рядом с текстами из св. писания.
— Жалко, парнишка не видит, — вздохнул Фремло. — Я слыхал, это он раздобыл ей эту штуку. Ему бы понравилось. — Никто не ответил.
– Утю-тю-тю-тю! — прорезался бесплотный гаденький голосок. Срок действия заклинания истек.
Вслед за ним отвечает на речь прокурора и гражданского истца г. Одарченко. Его речь напоминает газетное опровержение… Чуть не плача и нервно жестикулируя, он декламирует перед присяжными, что он и не думает оправдывать Рыкова, как настаивают на этом гг. Муравьев и Плевако, не разрушает закона, а просит только понять «действительность». Попытка изобразить Рыкова как нечто не от мира сего не удается вторично. После его второй речи кумир поверженный все еще продолжает казаться не богом…
Погоню никто не отменял; кротобои оставались кротобоями: они делали свои умозаключения, полагаясь на свои навыки и охотничье чутье. С той только разницей, что теперь философия капитана Напхи оставляла еще электрический след, который подтверждал или не подтверждал их предположения. А еще раз или два у капитана, когда она возилась со своим приемником, был такой вид, словно она беззвучно повторяла какие-то слова, среди которых было и «спасибо».
Мне в ухо дохнул холодный ветер.
Защитник И. И. Руднева, бледнолицый Скрипицын, тоже считает себя обязанным вложить лепту в сокровищницу сегодняшнего дня… Он, по-семинарски повышая и понижая голос, говорит целую проповедь, говорит протяженно, с претензией на смиренномудрие… Он «и не думал говорить, что сами вкладчики были виновниками скопинского краха, как утверждает представитель обвинения»… Его не поняли… Он хотел только сказать, что слез вкладчиков, о которых было много говорено на суде, присяжные не видели, как не видели они здесь на суде ни одной сироты, ни одной вдовы, ни одной бесприданницы, хотя перед присяжными и прошел длинный ряд свидетелей…, но зато они видят здесь другие слезы, видят представителей осиротевших семей… В конце концов г. Скрипицын так увлекается, что, забыв про своего Ивана Иваныча, взывает к оправданию всех, кроме, конечно, Рыкова… «С одного вола двух шкур не дерут!» - восклицает он, разумея под одной шкурой муки, перенесенные подсудимыми в длинный период следствия и в эти две недели суда…
Насмешник Джек шел под землей не так, как полагается нормальным мульдиварпам.
– Эй, парень, — прошептал женский голос. — Неужели у такого красавчика сегодня ночью еще не назначено свидание?
После него что-то громко, но невнятно проговаривает г. Швенцеров. Вслед за ним становится за пюпитр г. Курилов.
— Откуда он знает? — вслух недоумевал Вуринам. — Ну, вот как он узнает, что мы висим у него на хвосте? Почему он все время пытается сбежать? — Так он интерпретировал необычайную стремительность и уклончивость большого зверя.
Повернувшись, я увидел самое прекрасное в мире привидение. Я просто онемел от восторга; стройное, бледное, с длинными серебристыми волосами и без всякой одежды! И тут все зависело от угла зрения: иногда тело просвечивало насквозь, а иногда… тут уж просто приходилось отводить глаза.
Г. Курилов говорит прекрасно, но длинно… очень длинно…
— Он давно уже дразнит капитана, — шептались другие. Потому-то он ее философия.
– А-а! Ты, значит, молчун, — сказала она, взяла меня за руку и сплела свои пальцы с моими.
Публика утомлена ad maximum*…
Ее прикосновение обожгло холодом. Рука и плечо будто обледенели. Она придвинулась ближе. От ее дыхания веяло осенью. Приоткрытые губы были так близко от моих! Я бы жизнь отдал, чтобы поцеловать эти губы!
Но Хоб Вуринам задавался еще одним вопросом. Как-то вечером, когда они огибали полосу льда, багровевшую в кровавом пламени заката, он, нервно вывернув карманы наружу и снова вставив их на место, обратился к доктору Фремло:
– Можем с тобой сыграть в одну игру, — произнесли эти полные прохладные губы. — Называется «бутылочка».
— Как, по-вашему, это не похоже на мошенничество?
____________________
О да, да, в какую угодно игру! Все девушки, каких я только знал в Западных Королевствах, даже моя полуденная красавица Эли, ничего теперь не значили для меня.
Доктор наблюдал за потасовкой сурков возле норы. Фремло ничего не ответил.
Но мою ледяную возлюбленную оторвали от меня. Она улетела, крутясь в воздухе и распадаясь на куски эктоплазмы.
— Если Напхи возьмет Джека-Насмешника таким способом, — продолжал Вуринам, — не будет ли это мошенническим завершением ее философии? Разве можно облегчать себе путь, пользуясь тайным знанием, как вы думаете, доктор? — Фремло на ходу запустил комком бумаги в дерущихся сурков. — Интересно, что бы сказал Шэм, — продолжил Вуринам.
* до предела (лат.).
– Кое-что я еще могу! — самодовольно улыбнулась Мэгги. — Берегись суккубов. Вредно для здоровья.
— Вряд ли что-нибудь особенное, — отозвался Фремло. — Это же не утиль, верно? Это просто большой крот.
Присяжные, по-видимому, помирились с мыслью, что весь день пройдет в речах. На их лицах написана покорность судьбе, но если завтра начнутся «третьи речи», что весьма возможно, то эта покорность обратится в муку. Присяжные почти все люди семейные и служащие. Прошло уже две недели, как они днюют и ночуют в стенах суда… Не повинность это, а подвиг!
– Старуха! — перед нами вновь выросла Смерть. — Что ты знаешь о любви? Уже сто лет, как тело твое высохло и одряхлело. Ты просто пустая, ненужная оболочка, которую уже ничем не заполнить. Или, может, попробуем?
Подсудимые имеют замученный вид. Они заметно пали духом и глядят меланхоликами. Рыков тоже угрюм и бледен… и не слушает речей… Ведет он себя чинно…
Солнце село, пока они двое продолжали разговор о Шэме, а транспортное средство, лояльность которому они оба сохраняли за повременную оплату, нарезало спирали по пересекающимся участкам путей, постепенно сокращая расстояние между собой и объектом страсти своего капитана.
Смерть взмахнула рукой, и рядом с нами материализовался прекрасный юноша.
«15. 8 декабря»
– Унвин? — пролепетала старуха. — Это ты, Унвин?
Наступает очередь подсудимых сказать свое последнее слово.
Глава 55
Рыков, ссылаясь на свое нездоровье, просит отложить его объяснение до другого дня.
– Мэгредел! — воскликнул юноша. — Что с тобой стало?
Товарищ директора И. И. Руднев, обыкновенно неразговорчивый и угрюмый, на сей раз разговаривается и выказывает даже некоторую сметку.
В первый раз или два, выманивая ее к себе с неба, Шэм просто гладил шерстку Дэйби, наслаждаясь присутствием существа, которому он был важен как таковой, а не как ходячее подтверждение того, что некий фрагмент рельсоморья есть тот самый фрагмент рельсоморья с того самого снимка. Между тем опознание продолжалось. Он уже сказал «да» окаменелому лесу; леднику, который наползал на рельсоморье и уже почти съел рельсы в одном месте; фрагменту узнаваемо кочковатой земли. «Это ты видел?»
Мэгги заплакала: