Хагар указал на первый снимок:

Необходимо было немедленно объявить ей, что она должна подыскать себе иное жилище и оставить нас в покое в нашем собственном доме, не угнетая нас более своим присутствием и властолюбием.

– Здесь миссис Фарго входит в женский туалет в аэропорту. На следующем две уборщицы впускают за ней еще двух женщин, потом вешают знак «Закрыто для уборки» и закрывают дверь. А вот это произошло, когда дверь открыли.

Мой муж готов был умереть, лишь бы не объявлять эту войну; он еще сильнее разрыдался и стал уговаривать меня по-всякому. Я не позволяла растрогать себя и, целуя его, повторяла:

На снимке две уборщицы толкали тележку с двумя большими картонными барабанами.

— Я огорчена не меньше, чем вы, но это не моя вина; вы должны выбрать одну из нас: если она останется, уйду я.

– Я видел этих женщин, – сказал Сэм.

После этой сцены я уснула, сломленная усталостью. Господин ди Верруа не нашел иного выхода, как обратиться к аббату Пети; он надеялся только на него и, как только я закрыла глаза, бросился к нему, видимо полагая, что это более скорый и надежный способ встретиться с ним, нежели отправлять за ним посыльного. Кюре выслушал его; он догадывался, какая обстановка сложилась в нашем доме. Госпожу ди Верруа он знал давно, а меня уже успел распознать, и, предвидя эти раздоры, был готов не допустить их.

– Как именно?

— Помочь в этом деле может только госпожа герцогиня, — сказал он. — Только она обладает властью и волей, способными укротить вашу досточтимую матушку. Она одна поймет, что переживает ваша супруга, ее соотечественница и представительница семьи, к которой она всегда относилась с особым уважением. Отправляйтесь к принцессе, сударь, а если у вас не хватает смелости, я пойду вместо вас, предлагаю вам это от всего сердца.

– Они вышли, провезли тележку и скрылись за дверью без обозначений.

Мой супруг с благодарностью согласился с этим: он был просто счастлив, возложив все свои обязанности на плечи милейшего священника, и тот, расставшись с ним, отправился прямо во дворец, с обычным своим простодушием, в скромной одежде и с присущей ему безмятежностью на лице, которую чаще можно увидеть у бедных, чем у богатых. Госпожа герцогиня, едва о нем доложили, велела пропустить аббата, хотя нередко отказывала в аудиенции самым блестящим вельможам.

– Русская полиция не знает, кто эти женщины. Они разослали фото, и среди там работающих людей их нет. Пленку прокрутили на восемь часов вперед, но миссис Фарго из туалета не выходила. Мы полагаем, ваша жена находилась в одном из этих барабанов.

– Это ужасно! – воскликнул Сэм. – Когда я увидел их, то еще не слишком тревожился. Казалось, они занимаются обычным делом; впрочем, я не знал, обычное оно или нет.

Господин Пети, как всегда, изложил ее высочеству все в самых искренних выражениях. Он рассказал о междоусобной войне, разразившейся в нашем доме, описал ей положение, в которое поставила меня г-жа ди Верруа, и умолял герцогиню усмирить бурю, грозившую все сокрушить, если никто не вмешается.

– Конечно. – Карл показал еще одну фотографию.

Герцогиня знала мою свекровь и ничуть не удивилась; она дала обещание аббату Пети заняться этим делом и, поскольку предполагала, что молодую графиню будет легче уговорить, решила начать с меня.

На ней за пределами терминала женщины с помощью гидравлического подъемника загружали в фургон один из барабанов; им помогал мужчина в комбинезоне. На борту машины виднелась надпись на кириллице.

Нисколько не заботясь о церемониях и этикете, которыми она пренебрегала, перестав быть регентшей, герцогиня в сопровождении конюшего и горничной тут же приехала ко мне в прогулочной карете.

– Что здесь говорится?

Как легко догадаться, я ее не ждала и все еще спала.

Она не позволила будить меня и вместо этого сама прошла в мою спальню. Когда я увидела ее у своей кровати, удивлению моему не было предела, я просто потеряла дар слова.

– «Доставка льна», – сказал Хагар. – Они погрузили один барабан, второй и тележку оставили и уехали. Такая компания привозит белье в аэропорт, она действительно существует. Но полиция говорит – это не их машина.

— Да, это я, — сказала она, смеясь, — не надо так удивляться. Давайте поговорим немного, если вы согласны выслушать меня, нет, если можете выслушать, ведь вы, говорят, нездоровы; надеюсь, все уладится — это пустяки.

– У меня есть предложение, – начал Сэм. – Люди, которые это сделали, должны быть связаны с человеком по имени Арпад Бако, владельцем фармацевтической фирмы в Сегеде, в Венгрии. Он искал сокровища до нас и показал: пойдет на все, лишь бы найти их. Те, кто искал сокровища во Франции и стрелял в нас, работают на человека по имени Леклерк, тот незаконно ввозит медикаменты, произведенные Бако. Кто-то здесь в России ввозит продукцию Бако или снабжает его сырьем.

Она не разрешила мне встать и расположилась рядом с моей кроватью. Ее тонкий ум, доброта так подействовали на меня, что я рассказала ей о своем положении, о страданиях, возмущении, о том, что собираюсь покинуть дом мужа, если свекровь по-прежнему будет жить с нами. Меня не надо было вызывать на откровенность, я изливала всю свою душу.

Хагар ответил:

— Вы знаете мою мать, ваше высочество, — восклицала я, — знаете герцога де Люина, разве их дочь приехала в эту страну как нищенка?

– Узнаю и сообщу вам результаты.

Принцесса терпеливо слушала меня и не перебивала. Это было ее единственным средством обрести хоть какую-то власть надо мной.

– Спасибо.

Когда я закончила, она повторила мой рассказ слово в слово, и один за другим разбила все мои доводы, указала мне, в чем я не права, нисколько не оправдывая поведение графини; она говорила со мной о муже, о ребенке, о моей репутации, обо всем, что могло взволновать меня.

– Еще одно, – сказал Хагар.

Сначала я была неумолима, но она с таким неподдельным участием убеждала меня, что я не устояла и растрогалась. Она воспользовалась этим и взяла с меня обещание, что я никуда не уеду и буду вести себя с г-жой ди Верруа так, как будто ничего не случилось.

Не знаю, что сказала герцогиня г-же ди Верруа, но она полностью утихомирила ее. С этого дня наши споры прекратились, но свекровь возненавидела меня еще больше, ограничившись тихой местью.

– Выкуп, – понял Сэм.

Она действовала с непередаваемой хитростью и ловкостью, обхаживая меня и своего сына, так что за очень короткое время вновь обрела свою власть. Она подчинила его своей воле, как говорят поэты, с одной стороны, превознося его чувство ко мне, с другой — сея сомнения относительно моей любви к нему.

– Совершенно верно. Если миссис Фарго захватили для обмена на сокровища, вами найденные в могилах в Европе, с вами свяжутся. Вероятно, похитители следят за вами и знают о вашем обращении к полиции аэропорта и, возможно, о нашей встрече. Они пригрозят убить ее, если вы и дальше будете обращаться к нам. Вам придется сделать вид, что вы подчиняетесь их требованиям.

Поэтому он в угоду матери был то нежен, предупредителен и доверчив, то ревнив. В первую очередь он был моим любовником, затем мужем, но другом так и не стал никогда. Она убила в его сердце привязанность, способную противостоять любому испытанию, постепенно внушила ему опасения, касающиеся моей натуры, представив ему меня — с бесконечными оговорками и предосторожностями — представив ему меня, повторяю, как ветреницу, сумасбродку, фантазерку, одержимую манией величия, не желающую никому подчиняться и мечтающую лишь о том, как бы унизить его, оскорбить и все подчинить своей воле.

В результате через некоторое время он уже не испытывал ко мне ни любви, ни каких бы то ни было иных чувств. Я не стала ему противна — нет, это было бы чересчур и прошло бы мимо поставленной свекровью цели, не достигнув ее, — просто я ему стала совсем безразлична. Теперь он видел во мне только женщину, носящую его имя, занимающую определенное место за столом недалеко от принцев; я казалась ему достаточно красивой и умной, чтобы польстить его мужскому тщеславию, но неспособной ни на что другое, к тому же с точки зрения богатства и возвеличения его рода мои возможности сводились к нулю.

– Я думал уже об этом.

Мои радужные надежды улетучились одна за другой, потому что я по-прежнему любила его и любила бы еще больше, если бы он захотел этого, ведь он, как бы это ни казалось со стороны, оставался единственной любовью в моей жизни, несмотря на мои грехи и ошибки. Мне следовало быть сильной, но, увы, я такой не была.

Хагар сунул руку в карман и достал сотовый телефон:

Вот что сделала г-жа ди Верруа со мной и моим мужем, вот как она подготовила почву для соблазна, подстерегавшего меня. О матери наших мужей, не дай вам Бог поступать так!

– Вот вам новый телефон. В какой-то момент они потребуют, чтобы вы отдали телефон; отдайте старый. В этот встроен GPS, мы можем следить за вашими передвижениями, постараемся также наблюдать за вами и другими способами, поэтому, даже если пропадет и этот телефон, мы вас не потеряем.

– Хорошо. – Сэм положил новый телефон в карман. – Мне нужно найти гостиницу и ждать контактов с ними. Мы не собирались останавливаться в России, только пересесть с самолета на самолет.

– Мы поселим вас в «Ленинградской». Это здание расположено недалеко от Кремля, его построили в 1954 году по распоряжению Сталина, оно большое, и вокруг много свободного пространства. Когда вы будете регистрироваться, мы посмотрим, кто следит за вами. Возможно, это не даст быстрого результата, но что-нибудь обязательно даст.

IV

– Я в этом уверен. – Сэм встал и пожал Хагару руку. – Спасибо.

Как видите, г-н ди Верруа очень скоро опять попал в полное подчинение к своей матери. К несчастью, ребенка я не доносила: родила его в тяжких муках, пятимесячным, хотя никакого неосторожного шага или какого-нибудь другого повода не было; как сказал врач, просто у меня не было сил вынашивать его дольше.

– Снаружи стоят такси. Садитесь в первое подъехавшее. Я хотел бы познакомиться с вами в лучших обстоятельствах. Руб Хейуорд прав, он сказал так: вы хладнокровны и ничего не боитесь.

Повторяю, это было для меня большим несчастьем; если бы у меня появился сын, свекровь потеряла бы всю свою власть над моим мужем, я стала бы сильнее ее. Но без ребенка я была побеждена, привычка мужа к рабской покорности одержала верх.

– Я ценю комплимент Руба, но он ошибается, – отозвался Сэм. – Эти люди с первого раза определили, чего я боюсь.

Я искала утешения в развлечениях, часто ездила на балы, участвовала в праздничных увеселениях, посещала все интересные собрания и не пропускала возможности провести время при дворе в обществе их высочеств, лишь бы убежать из дома, где меня ожидали одни неприятности. Герцог Савойский еще внимательнее приглядывался ко мне. Он даже два или три раза неожиданно появлялся на загородной вилле, куда я внезапно удалялась, чтобы немного отдохнуть.

Сэм вышел из консульства и увидел ряд такси, встал на обочину, и к нему подъехала машина. Сэм назвал:

Об этом начали перешептываться, но, поскольку я упорно не желала замечать его знаков внимания, слухи утихли в самом начале.

– Отель «Ленинградская».

Однажды я сидела в гостиной, куда почти никто не заходил, и играла с обезьянкой, подаренной кем-то госпоже герцогине; это было самое прелестное в мире существо; вдруг я услышала звуки, которыми принц ди Кариньяно обычно хотел обратить на себя внимание.

Шофер ответил:

Я тут же обернулась; он знаком попросил меня присесть на канапе в маленькой зеркальной нише, и здесь произошел наш безмолвный разговор.

– Да-да, – и нетерпеливым жестом пригласил его садиться, как будто очень торопился на другие вызовы.

Речь шла о его августейшем кузене; принц желал поговорить со мной о любви, которую якобы питал ко мне герцог, и, когда я попыталась объяснить, что ничего подобного нет и в помине, он в раздражении топнул ногой. Затем повторил, что это так и есть, в этом нет никакого сомнения и ему это прекрасно известно.

Сэм сел, и машина влилась в уличное движение. Он сдерживался, чтобы не смотреть в заднее окно, не искать хвост – похитителей или службу безопасности консульства, которые должны сесть на хвост к похитителям. Весь предыдущий день и всю ночь Сэм не спал. Усталость начала сказываться на работе его мозга, и ему труднее стало сосредоточиваться на опасностях, но ему предстояло собраться с силами.

— Нет, сударь, — в свою очередь повторила я.

Он ехал по запруженным машинами улицам города, и вечернее солнце напомнило ему: Москва гораздо севернее всех городов Соединенных Штатов и солнце здесь садится позже. Можно использовать это время.

Шофер остановился перед входом в высокое здание с башней.

— Его высочество любит вас, — очень быстро показал он жестами, — мне это известно; но если вы благоразумны, вы не станете его слушать и дадите ему понять, что вовсе не собираетесь обманывать мужа. Надо соблюдать супружеский долг, сударыня; иначе, безусловно, вы будете несчастны. Этот совет дает вам человек, обреченный судьбой на постоянные размышления. Последуйте ему.

– Шестьсот рублей.

— Будьте спокойны, сударь, я намерена сохранить верность графу ди Верруа, причем не по соображениям долга, а из дружеских чувств к нему.

Сэм знал: это примерно двадцать долларов. Он порылся в купюрах, которые получил в аэропорту, заплатил семьсот рублей, достал багаж, свой и Реми, и вышел. Шофер взял деньги и протянул небольшой пакет.

— Тогда все хорошо, я действительно могу быть спокоен.

— К тому же, супруга герцога Савойского ничуть не старше меня, но намного красивее; он должен любить ее и, без сомнения, любит; с моей стороны было бы просто дерзостью поверить, что его взгляд может обратиться на меня.

– Что это?

Немой покачал головой и на своем удивительном и образном языке, начертав две-три линии, объяснил мне, что самыми прекрасными плодами на дереве всегда кажутся те, до которых нельзя дотянуться.

– Возьмите, – сказал шофер.

Этот знаменитый немой внушал мне неподдельный интерес; позднее он напомнил мне о своих предостережениях, но я и без него часто о них вспоминала; увы, они уже не могли принести никакой пользы!

Сэм взял пакет и посмотрел на дорогу. Если за ними и шла какая-то машина, то он этого не увидел. Впрочем, он понимал: если бы и увидел, это ничем ему не помогло бы. Тут шофер нажал на акселератор, Сэм повернулся к машине и хотел прочесть номер, но тот был замазан грязью. Секунду спустя он догадался: это не грязь, а спрей – смесь цемента и пыли, нанесенная час назад.

Виктор Амедей не сказал мне ни одного такого слова, какого я не хотела бы слышать. Но он взял за правило садиться рядом со мной во время игры, посылал ко мне своих приближенных справиться о моем здоровье, если я в какой-то день не являлась ко двору. Это было замечено только мною и некоторыми наблюдательными придворными; другие вполне могли воспринимать происходящее как некую душевную склонность или желание сделать приятное супруге-герцогине, обращавшейся со мной как с подругой и соотечественницей. Однако я на его счет не заблуждалась и старалась понемногу отстраниться от него.

Зарегистрировавшись, он поднялся в номер и сел на кровать, положил рядом пакет и набрал номер в Ла-Холье.

Герцог во всеуслышание справился обо мне у г-жи ди Верруа, и она не упустила возможности описать мои капризы, отвратительный нрав и муку нашей совместной жизни.

– Привет, Сэм! – произнесла Сельма. – Выяснилось хоть что-нибудь?

Госпожи герцогини в этот момент не было; иначе свекровь не позволила бы себе говорить так в ее присутствии, ибо та знала, в чем тут дело. Герцог не осмелился встать на мою защиту, он уже тогда был очень хитер.

– Надеюсь скоро узнать это что-нибудь. Телефон будет включен. Сейчас открою только что полученный пакет. Буду благодарен, если вы все прослушаете, но ничего не говорите, пока я не разрешу.

Со следующего дня началась Страстная неделя; обычно ее проводят в монастырях или в домашнем уединении, посвящая половину своего времени молитвам. Богослужения в церквах длятся допоздна. Все держат перед собой зажженные фонари и свечи, чтобы читать молитвы, а перед выходом гасят их одновременно: в итоге церковь погружается во мрак и в ней распространяется невероятный смрад.

Благочестивые души продолжают молиться в потемках, а нежные сердца пользуются случаем и встречаются у алтаря, где дают друг другу тайные клятвы, которые от этого не становятся надежнее. В Великий четверг служба длится беспрерывно и верующие всю ночь проводят у святого надгробия.

– Хорошо.

Мне было грустно, и я тоже хотела пойти помолиться, но только в сопровождении слуг и Марион; на этот день она стала моей компаньонкой, поскольку я не взяла с собой никого другого. Мы отправились в домашнюю часовню семейства ди Верруа, где никого не было, — во всяком случае мы на это надеялись. Здесь находилась и исповедальня моей свекрови, расположенная в самом темном углу. Госпожа ди Верруа не допускала, чтобы ее видели стоящей на коленях даже перед служителем Господа.

Сэм осторожно развернул обертку небольшой коробки, внимательно глядя, нет ли провода, соединенного с взрывателем, осмотрел коробку со всех сторон и ничего необычного не заметил.

Я прошла вперед и начала молиться; Марион расположилась чуть подальше от меня. Исповедальня оказалась совсем рядом со мной, но, погруженная в молитву, я не заметила этого. Неожиданно кто-то вошел в часовню; не придав этому значения и не поворачивая головы, я заметила черное платье, похожее на накидку паломника или сутану монаха и очень быстро промелькнувшее рядом со мной.

В этот день паломников и монахов было так много в церквах, что ничего необычного в появлении одного из них я не увидела. Через минуту мне показалось, что из исповедальни доносится голос; испугавшись, я чуть не закричала, но голос остановил меня:

– Это картонная коробка, похожая на конфетную. Ни проводов, ни взрывчатки. Коробку несколько минут назад дал мне таксист, в ней сотовый телефон. А также снимок Реми с русской газетой в руках. Число на газете сегодняшнее. Реми в той же одежде, что вчера вечером, и кажется невредимой. Больше ничего нет.

— Ничего не бойтесь и выслушайте меня. Это в ваших интересах.

Телефон в коробке зазвонил. Сэм взял:

Я обернулась, надеясь увидеть того, кто гак говорит со мной; но в часовне было совсем темно, и я ничего не разглядела. Мне было страшно.

– Алло!

— Вы несчастны, — продолжал неизвестный, — и у вас злая свекровь.

– Здравствуйте, мистер Фарго. Поскольку телефон и снимок у вас, то вы поняли, что ваша жена у нас. Она чрезвычайно красива и, похоже, весьма умна. Вы, должно быть, по ней очень скучаете.

Я ничего не ответила, зная, что здесь ее исповедальня и она вполне могла спрятаться в ней; это мог быть и кто-то другой, кому было поручено следить за мной по ее приказу.

– Что вам так сильно нужно?

— Вы не доверяете мне, и напрасно: я ваш друг. И если вы захотите — у вас появится возможность снова обрести счастье.

– Прямо к делу? Хорошо. Вы забрали три части богатств, в пятом веке награбленных в европейских городах гунном Аттилой. Одну часть нашли в Италии вблизи Мантуи, другую – во Франции у Шалон-ан-Шампани, а третью – на берегу Дуная в Венгрии.

Я стала слушать чуть более внимательно, но по-прежнему ничего не отвечала.

– Я не…

— Вы могли бы избавиться от этого Верруа и выбрать лучшую участь, — добавил таинственный голос.

– Не перебивайте и не спорьте. Я знаю, что их забрали вы, а теперь отдадите мне. Эти находки мне нужны.

— Ну, конечно! — перебила я, пылая гневом и более страстно, чем следовало. — Но я не хочу избавляться от мужа.

– Все три находки переданы национальным правительствам упомянутых стран, – сообщил Сэм. – Существуют договоры и законы, запрещающие…

— Так вы любите его?

– Я же сказал, не спорьте. Я похож на человека, которого останавливают договоры иностранных политиков? Каким образом добыть выкуп – ваша трудность. Как только все сокровища трех захоронений будут у вас, позвоните по номеру, записанному в вашем новом телефоне как «Реми».

— Разумеется, люблю, очень люблю, и кто может усомниться в этом?

– А если я не смогу заполучить эти три клада?

— Значит, вы не позволите любить вас?

– К чему тревожиться и чувствовать себя несчастным? Надеюсь, мне не придется прибегать к жестким мерам. Не хочу обещать, что вы увидите страшную последнюю видеозапись с вашей женой, если не справитесь. Добейтесь успеха! Будьте уверенным и сильным. Думайте только о том, как раздобыть и доставить мне мое золото.

— Я даю любое разрешение на любовь ко мне при условии, что мне не придется отвечать взаимностью.

– Даже если я смогу это сделать, потребуется время.

— Неужели? А если учтивый, богатый, могущественный и молодой влюбленный будет стремиться к вам, вы его оттолкнете?

– Мне не к спеху. Если хотите вернуть жену через неделю, берите неделю. Месяц? Берите месяц. Берите полгода.

— Не знаю, кто вы такой и почему я допускаю слабость, отвечая вам. Я должна была бы позвать слуг и приказать им выставить вас из часовни, принадлежащей моему мужу, куда вы не имеете права входить.

– Где я смогу… – Сэм попытался как можно дольше затянуть разговор.

— Так будьте же жестоки до конца, сделайте, как сказали, но потом вы раскаетесь в этом.

Но похититель повесил трубку. Сэм выключил новый телефон, отнес его в ванную, завернул в полотенце, закрыл дверь и взял свой телефон.

Такая уверенность заставила меня предположить, что незнакомец вполне мог оказаться самим герцогом Савойским, пожелавшим проверить меня, и, вышвырнув его из часовни, я навлекла бы на себя немилость, которая навредила бы мне больше, чем я могла ожидать, и отразилась бы на делах моей семьи. Поэтому я решила удалиться, ничего больше не говоря.

– Сельма?

Человек из исповедальни заметил это и поспешно добавил:

– Я здесь, все записала, но ничего не поняла, кроме того, что он русский, хорошо говорит по-английски и не боится.

— Пощадите! Останьтесь ненадолго, я еще не все сказал.

Сэм задал вопрос:

— С меня довольно, я и так услышала слишком много.

– А как вы, консульство? У вас есть что-нибудь?

— Нет, еще минуту, умоляю вас! Не покидайте меня таким образом.

Ответил спокойный, негромкий голос с американским акцентом – не Хагар, но кто-то похожий:

— Я не разговариваю с незнакомцами, злоумышленниками быть может.

– Мы установили, торговый партнер Арпада Бако – некто Сергей Поляков. Русская полиция готовит для нас досье на него.

— О сударыня, вы губите людей! Но мы еще встретимся, даже если вы этого не хотите, и тогда…

– Где он живет?

Я не хотела слушать его более, позвала Марион, велела предупредить слуг о своем уходе и вышла.

– В Нижнем Новгороде. Занимается импортом-экспортом, владелец поместья к западу от города. До передачи досье русские ничего о нем не сообщили, но офицер, передавший мне информацию, добавил: Поляков очень неприятный тип. У него везде свои люди, даже в Соединенных Штатах.

Мой конюший уже готов был повернуть ключ и запереть часовню; конечно, это был прекрасный способ отомстить неизвестному, но пострадать могла моя репутация; меня могли обвинить в сообщничестве, в том, что я сама там его спрятала. Я знаком приказала не закрывать решетку, добавив вслух, что некий паломник просил у меня разрешения помолиться святому заступнику дома ди Верруа, к тому же граф и его мать могли прийти сюда.

Я вернулась к себе весьма заинтригованная, мысль моя лихорадочно работала; я не переставала думать о случившемся, пытаясь угадать, кто был этот незнакомец, с какой целью он расспрашивал меня и не был ли он посланцем его высочества.

– Спасибо. Начну с него немедленно. Оба сотовых телефона оставлю в номере. Если можно, постарайтесь повозить телефон похитителя – здесь или передайте друзьям в Италии или Франции. Через встроенный в телефон прибор GPS он будет следить за моими передвижениями.

«Никто другой на такое не решился бы, — продолжала я размышлять. — Надо быть очень могущественным человеком, чтобы идти на приступ женщины, которой никто не нужен, и делать это таким образом».

Однако я ошибалась, моя неприступность была не столь надежна, как мне тогда казалось. В скором времени я получила тому доказательства.

– Но где будете вы? В этой стране в одиночку ничего нельзя сделать. Вы даже не говорите на их языке. Ничего не предпринимайте без русской полиции и без нас. Пообещайте мне это.

В том году Страстная неделя выпала на конец апреля; в это время года весна в Италии особенно прекрасна. Повсюду — всевозможные цветы, и первая зелень так свежа, что голова кружится от тонких ароматов и навеянных ими сладких грез.

Человек по имени Оуэнс замолчал и прислушался. На другом конце линии никого не было. Он переключился на внутреннюю линию.

Почти весь вечер в канун Пасхи я провела в церкви, слушая хоралы, вдыхая запах ладана, произнося жаркие молитвы. Я вернулась к себе печальной и усталой, поужинала в одиночестве в своих покоях и, поскольку на моих глазах чудесный лунный свет озарил улыбкой розы клумбы, около которой г-н ди Верруа когда-то обратил внимание на мою красоту, я поддалась искушению и отправилась прогуляться по аллеям сада.

– Мы потеряли след Фарго. Он ушел из отеля. Вероятно, пару недель проведет в районе Нижнего Новгорода. Свой телефон и телефон похитителя он оставил в номере. Пошлите за ними кого-нибудь. Потом отправьте телефон похитителя на каникулы в Рим, Париж и Будапешт. Это поможет на какое-то время сохранить жизнь жене этого парня.

Я так долго и с таким удовольствием гуляла, что не заметила, как наступил день — Светлое воскресенье; обычно с рассвета его встречает звон колоколов, пушечная пальба, возгласы людей, уже заполнивших все улицы.

Народ будет отмечать праздник в кабачках и винных лавках, примыкающих к домам. Нет ничего веселее такого зрелища! Многие дамы и синьоры наслаждаются им инкогнито, прикрываясь плащами и широкополыми испанскими шляпами. Это одно из развлечений на свежем воздухе. Мне очень захотелось принять в нем участие. Я позвала Марион, спавшую не больше меня, и она появилась в сопровождении малыша Мишона, раньше всех прибежавшего пожелать мне приятных праздников.

Глава 23

Меня одели, как того требовала предстоящая затея. Вся моя свита состояла из служанки и розовощекого воспитанника аббата; я окунулась в уличную толпу и была в полном восторге от того, что меня не узнали, а значит, я могла веселиться как ребенок и радоваться тому, что увижу.

Нижний Новгород, Россия


Сэм идет. Сэм придет ко мне, что бы ни случилось. Он уже идет ко мне. Он меня найдет.


Мишон смеялся и прыгал. Его знали везде; добрая сияющая физиономия мальчика вызывала улыбку, стоило ему где-нибудь появиться. Я дала ему несколько монет; он истратил их на колбасу и соленое сало разных сортов. Мы с ним задержались у кондитерской лавки, где продавали великолепные пирожные, и я уже собиралась попробовать одно из них, как вдруг заметила протянутую руку, отстраняющую какого-то пройдоху, который теснил меня. Я обернулась, чтобы поблагодарить моего спасителя, и под огромными полями черной шляпы увидела горящие глаза принца Гессенского, одного из самых верных и настойчивых моих поклонников. Он испросил дозволения сопровождать и охранять меня; я ему не отказала, после чего мы уже шагали рядом, а Мишон со служанкой шли сзади нас.

Реми лежала в постели, хотя подозревала, что уже позднее утро. Она где-то читала об эксперименте: когда людей оставили в пещере без солнечного света и часов, то период сна у них постепенно удлинился и сутки стали двадцатишестичасовыми. Она услышала негромкий стук в дверь: девушка принесла ей завтрак, она сочувствует Реми, стучит, хотя дверь заперта, а ключ у нее.

Как все мужчины, принц сначала завел речь о себе, затем обо мне, а после этого — о нас двоих, то есть хотел дать понять, что он умирает от любви ко мне, но до сих пор не имел возможности признаться в этом и только сегодня смог воспользоваться удобным случаем, боясь упустить его, хотя его поведение могло показаться мне странным.

Девушку зовут Саша. Возможно, это прозвище или даже псевдоним: она работает на преступника и не хочет, чтобы ее настоящее имя стало известно. Ей примерно восемнадцать лет, стройная, светловолосая, со светло-зелеными глазами. Она приходила уже пять раз. И каждый раз Реми пробует говорить с ней.

Полагаю, хоть я и француженка, что пасхальная неделя не самое лучшее время для того, чтобы склонять меня ко греху; однако, в Италии этот период считается наиболее подходящим для любви, потому что очень легко встречаться в церкви, облачившись в одежду, помогающую скрыть свое лицо. Однако, будь то Страстная неделя или карнавал, у меня не было желания принимать эти ухаживания, они казались мне совершенно неуместными, и я сделала бедному принцу строгое внушение. Он был прекрасный человек и совсем не рассердился, только вздохнул и ответил:

– Доброе утро, Саша. Какой хороший завтрак вы мне принесли! Большое спасибо.

— Наверное, мое время пока не пришло; но я появлюсь позднее.

Саша поставила еду на маленький столик и, как всегда, пододвинула стул для Реми. В свои первые посещения девушка ничем не выдала, что говорит по-английски, но Реми продолжала проверять ее, болтала по-английски, как будто они подруги, в каждый приход Саши.

Тем не менее в течение всей прогулки он продолжал вздыхать так открыто, что мне пришлось расстаться с ним и вернуться домой раньше, чем я того хотела. Я была крайне утомлена и бросилась на кровать, чтобы передохнуть до начала торжественной мессы в соборе: там я должна была присутствовать в числе других придворных.

Реми однажды сказала, что ей хочется побыть на свежем воздухе, ей очень не хватает солнца, а больше всего она скучает по цветам, таким, какие растут в поместье; она их видела, когда ее привезли. В следующий приход Саша принесла на подносе вазу с маленькой желтой розой. Реми поблагодарила ее, а в следующий раз появился другой цветок. Реми понравился крепкий чай с сахаром, принесенный Сашей. Но во второй раз она решила им пожертвовать:

Уснуть мне не удалось. Двое мужчин и их обольстительные речи не шли у меня из головы. Может быть, их не двое, а только один, вдруг таинственный незнакомец из часовни и принц — одно и то же лицо? Но если это так, почему он не открылся мне? А если это не он, то кто же?

– Он для меня слишком крепкий. Хочешь?

Мне трудно было ответить на эти вопросы. Надо признаться, что я дольше чем обычно и более тщательно отбирала наряд: хотела быть привлекательной и заметила, что стала красивее, чем считала себя до тех пор. (Супруг так быстро начал пренебрегать мною, что я начала сомневаться в себе.)

И с успокаивающим выражением отдала чай Саше, при этом сказала, что любит кофе с медом. На следующий день Саша принесла как обычно чай, но взяла его себе, а Реми дала кофе с медом. Саша с чашкой чая села на кровать и оставалась, пока Реми ела.

На службу мы поехали втроем: я, муж и свекровь. Сначала мы прибыли во дворец. Нам была оказана честь сопровождать их высочества, поэтому мы обязаны были ждать их, сколько они пожелают.

Теперь на завтрак каждый раз приносили и чай, и кофе, а в обед – цветок. Реми болтала, расспрашивала Сашу о жизни на воле. Когда Саша принесла особенно красивый пурпурно-белый тюльпан, Реми спросила, где он рос, и Саша из чашек, тарелок, салфеток и ложек создала карту поместья. Ставя отдельные предметы, она говорила по-английски: «дом… сад… дорога… конюшня… пастбище… гараж».

Уже несколько недель я не появлялась при дворе. Когда герцог Савойский увидел меня, я уловила выражение радости у него на лице и поспешила отвернуться, почувствовав, что краснею.

Всякий раз Реми старалась укрепить дружбу и побольше узнать о доме и его обитателях. Саша сообщала мало, обычно выслушивала, минуту или две думала, опасна ли такая информация, а потом отвечала, стараясь не сказать ничего лишнего.

Служба проходила как обычно. Принцы и принцессы причащались накануне, как и почти все придворные. В этой стране обряд причастия проще, чем у нас: грехи любви не берутся в расчет. Почти у всех дам здесь имеется по меньшей мере один воздыхатель; наиболее благонравные этим и ограничиваются, тогда как остальные никоим образом не стесняют себя и не считают, что поступают дурно. Если бы священники отказывали в отпущении этого греха, церкви опустели бы.

Таким образом прошло четыре дня – двенадцать приемов пищи. К концу этого периода Реми знала – частично из своих наблюдений в день приезда, частично со слов Саши – примерное расположение дома и участка. Она знала: в поместье двадцать человек, но они не всегда присутствуют все, из-за них Саше нужно больше готовить, убирать, стирать и мыть посуду. И Саша боится этих людей.

После службы все отправились к госпоже герцогине, у которой был накрыт великолепный стол для дам. Здесь не столь требовательно относятся к табели о рангах, и, к счастью, за нашим столом не было герцогов и пэров, которые тиранили бы нас так же, как это делается при французском дворе.

Саша не знала, что на второй день Реми спрятала в рукаве вилку, а потом о край отверстия в стальной раме кровати обломала все зубцы вилки, кроме одного. Муж научил ее открывать замки, этот один зубец можно использовать как ключ.

Виктор Амедей не садился за стол, он лишь обошел его, поговорив с каждой дамой. Приблизившись ко мне, он спросил чрезвычайно взволнованным голосом, поправилось ли мое здоровье и смогу ли я принять участие в празднествах, которые он собирается устроить довольно скоро, между Пасхой и Троицей. Впрочем, можно перенести их, добавил он, если я не совсем хорошо себя чувствую, так как он не допустит, чтобы меня не было на торжествах и тем самым они были лишены лучшего из их украшений.

На шестой день плена Реми вывернула из угла туалетного столика маленький металлический винт и проверила его пригодность, постучав по трубам, чтобы произвести шум, потом вернула винт на место. Если ее комнату будут обыскивать, винт не найдут.

Герцог, отличавшийся крайней бережливостью, не часто устраивал праздники и ясно дал мне понять, что посвящает их мне. Сидя за праздничным обедом, я была задумчива, хотя и старалась держаться как обычно; во мне все трепетало, поскольку герцог Савойский неотрывно смотрел на меня и, видимо, наслаждался моим замешательством. Но он не догадывался, что оно означает. Я всего лишь искала способ избавиться от него, не усложняя нашей семье положение при дворе. Хорошо зная его, я была уверена, что он затаит злобу, подобно всем мужчинам с таким характером, как у него.

Она заслужила еще большее расположение Саши, поделившись с ней десертом. Все это время Реми интересовалась городом, возле которого они находятся, и спрашивала, в какой стороне Москва. Однажды убедившись, что дом затих на ночь, она однозубой вилкой и винтом повернула что-то в механизме дверного замка и открыла его. Она проделывала это снова и снова, пока не научилась справляться легко и быстро. Занимаясь этим, она представляла удивление Сэма от ее умения управляться с замками.

К великой моей радости, после застолья надо было идти к вечерней службе. Ни о чем другом я думать не могла и, увидев у алтаря славного аббата Пети, решила рассказать ему обо всем, и немедля. Я попросила его навестить меня сразу после богослужения; чтобы не пойти на ужин к их высочествам, я заявила, что устала, и сидела одна в своей комнате, сгорая от нетерпения и желая открыть свое сердце достойному аббату.

Реми выскользнула из комнаты. Минут пять она исследовала пустой темный коридор и нашла черную лестницу, по ней привели ее сюда, и два окна, выходящие на поместье и на большую черную реку за ним. Она обнаружила комнату на верху другой лестницы и услышала храп двух охранников. Решив, что узнала достаточно, Реми вернулась в свою комнату, заперла замок зубцом вилки и уснула.

Он не заставил себя ждать. Никогда, какая бы ни случалась беда, ждать его не приходилось; увидев, как я бледна и печальна, он сразу спросил, в чем причина моей грусти.

На седьмой день она начала практиковаться в азбуке Морзе, когда-то ее научил Сэм, хотя она и возражала, мол, в военных организациях больше этому не учат. Она составила сообщение «Реми 4 этаж» и начала выстукивать по трубе, подающей воду в кран над раковиной. Стучать надо было негромко и долго, чтобы обитатели дома привыкли к этому звуку и не замечали его. Они с Сашей поговорили по-английски о хорошей погоде и о том, какой красивый вид на Волгу открывается из Сашиной комнаты. Когда дом затих, Реми снова вышла из комнаты в коридор.

— Увы! Меня искушают, мой добрый отец, именно об этом я и хотела вам сразу поведать.

У Реми было сильное, гибкое тело фехтовальщицы, а муж научил ее кое-каким приемам ходьбы по темному зданию. Сильнее скрипят доски посреди коридора, а не по краям; нужно немного пройти и, услышав скрип, замереть, чтобы те, кто слышал этот первый скрип, не связали его со вторым. Большинство шумов кажутся естественными – старый дом скрипит на ветру, а может, ветка царапает стену снаружи.

— Говорите, сударыня, доверьтесь мне, и да услышит вас Бог!

Я рассказала ему всю историю, с. первого дня, когда у меня закрались подозрения, включая случай в исповедальне и признание принца Гессенского.

Каждый день, делая зарядку, чтобы оставаться сильной, Реми вспоминала выполненные ранее задания. Она старалась не забыть, чему учил ее Сэм. В долгие счастливые часы в доме на берегу Тихого океана в Ла-Холье трудно было серьезно относиться к этой муштре, но сейчас Реми поняла: эти уроки помогают ей прогнать страх, который грозит парализовать ее. Упражнения давали ей цель и занимали с самого начала плена. Все, чем она занималась, напоминало: нельзя отказываться от надежды, а еще сильнее напоминало о Сэме. Тогда могли хлынуть слезы, если она позволит.

Он слушал меня не перебивая, затем похвалил за искренность, за то, что, опасаясь за себя, пришла к нему вовремя, пока зло не успело еще пустить корни.


Сэм идет, он все ближе. Я должна быть готова.


— Самое опасное во всем этом — любовь его высочества; теперь остался только один выход: пусть герцог поймет, что с вами он напрасно теряет время, и поищет утешения в другом месте. Откажитесь от участия в празднествах.

Глава 24

— Я сама только этого и хочу, но как отказать принцу?

Москва, Россия

— Не нужно никаких уловок; сделайте так, чтобы он пригласил вас опять, и смело скажите «нет».

— А если он рассердится на меня, а главное, на графа ди Верруа, если он лишит его доверия и тем самым лишит надежд на будущее?

Шагая в одиночку по Москве в восемь вечера, Сэм был незаметен – тень, не отличимая от сотен тысяч русских, закончивших работу и спешащих домой. Некоторые возвращались радостно, смеялись и шумно общались. Кое-кто уже успел выпить. Другие походили на Сэма – обычные усталые люди садились в автобусы, развозившие их по районам, где жили горожане. Сэм подождал, пока очередь вошла в автобус, заметил, сколько платят другие, и заплатил столько же.

— Это трудно, я знаю; если б вы были постарше, то, быть может, следовало бы хитрить, но такое юное создание, как вы, не должно подвергать себя опасности, так будьте же чистосердечны и откровенны.

Оба своих телефона он оставил в номере для ЦРУ и надеялся – сейчас похитители следят за передвижениями своего телефона по Европе. Сэм проехал на восток до конца автобусного маршрута и пошел за другими пассажирами. Все расходились по жилым многоэтажкам, такие в больших городах Америки называют «социальным жильем».

— Но имею ли я право губить своего мужа, ведь он даже не подозревает об опасности и ее причине?

Летняя ночь стояла теплая, и Сэм переночевал на стройке. Здесь выкопали фундамент и накрыли кучу земли брезентом, обвязав его веревками, прикрепленными к кольцам. Сэм решил: это делается для того, чтобы земля в дождь не раскисала. Он залез на середину брезента, чтобы его не видели с улицы, и лег. Предыдущие двое суток он не спал, поэтому уснул мгновенно и проснулся, когда солнце уже стояло высоко и светило ему в лицо.

— Будьте осторожны, сударыня, вы уже назначаете цену долгу, и было бы грешно предполагать, что господин ди Верруа способен пойти на подобный торг.

Он встал и стряхнул с себя землю, осмотрел одежду, желая понять, насколько она запачкалась, и понял: теперь она совершенно не годится. Вещи, купленные в Германии и Венгрии, совсем не походили на одежду пассажиров в автобусе накануне вечером.

— Я вовсе и не думала об этом; но если бы граф был в курсе происходящего, возможно, он нашел бы выход, которого мы не видим.

Сэм спустился с кучи земли и пошел на восток, стараясь отыскать торговую улицу. Появилось много обычных жителей, идущих на работу, и он постарался затеряться среди них. Позже утром он нашел квартал магазинов. Магазины были небольшие, и перед ними на тротуаре выставили столы с товарами. Он купил плоскую твидовую кепку с коротким козырьком, какие носили американские рабочие во времена Великой депрессии. На улицах Москвы он несколько раз видел такие, особенно на стариках, но ему нужен был головной убор, закрывающий лицо, не позволяя его увидеть. Сэм купил спортивный пиджак из шерсти с полистиролом, искусственной ткани в елочку: такую он видел на многих людях. Пиджак был коротковат и мешковат, поэтому Сэм выглядел шире в плечах и более мускулистым. К пиджаку он подобрал просторные брюки. Новая светло-синяя рубашка была точно такой, какие он видел на людях в автобусе. Наконец он приобрел удобные широкие туфли и сумку через плечо, в каких европейские студенты носят книги. Переоделся он в примерочной одного из магазинов. А потом, проходя мимо другого магазина, увидел корзины с букинистическими книгами.

Кюре покачал головой:

— Тянуть время — значит все потерять, сударыня. Вспомните о высоком положении воздыхателя, его могуществе и его достоинствах.

Сэм принялся листать их, надеясь найти что-нибудь не на русском языке. Брал многие книги на кириллице и делал вид, что просматривает их, пока не нашел кое-что иное – туристический путеводитель на французском, схватил его и пошел искать кассу.

— Я люблю своего мужа, сударь, — просто ответила я.

Пролистав французскую книгу, он открыл карту местности, в которой находился. Он вышел из магазина и шел до тех пор, пока не набрел на небольшой городской парк. Там он сел на скамейку и просмотрел карты районов Москвы. Вокзалов было много, поезда оттуда уходили в разных направлениях. Поезд в Нижний Новгород уходил с Курского вокзала, расположенного на востоке.

— Это лучший из доводов, сударыня, однако ваше отсутствие на празднестве делу не повредит.

Загнув уголок путеводителя, чтобы легко найти нужную страницу, Сэм положил в сумку к запасной одежде книгу и пошел к вокзалу, не спешил, останавливался поесть в таких заведениях, где мог показать, что ему требуется, и, расплатившись, получал разумную сдачу.

Мы проговорили долго, обсудив вопрос со всех сторон, и пришли к выводу, что нужно лишить принца надежды на взаимность и, если меня вынудят присутствовать на празднествах, все рассказать свекрови, которая станет для меня лучшей зашитой и лучшим препятствием в замыслах принца.

В нужный район он добирался пешком целый день. Там пришлось обратиться на улице к какой-то семье с вопросом: «Où est la gare Kursky?»[11] Семью он выбрал, потому что решил: безопаснее обратиться к ним, чем к одинокой женщине, та может испугаться или подумать, будто он полицейский. Ему показали направление и произнесли множество дружелюбных слов по-русски, но он не понял их.

На следующий день после этого разговора я напустила на себя важный вид и ждала, когда герцог Савойский подойдет ко мне, преисполненная решимости вежливо попрощаться с ним.

Сэм подошел к Курскому вокзалу вечером, но здесь по-прежнему было полно народу. Он отыскал расписание и долго изучал его. К своему огромному облегчению, увидел расписание не только на кириллице, но и на латинице. Большинство названий он узнал, но ничего похожего на Нижний Новгород не нашел. Вначале он подумал, что из-за усталости и нетерпения пропустил нужное название, просмотрел снова, потом еще раз, но Нижнего там не было. Он двинулся вдоль ряда справочных стоек и кабин, изучая лица работников вокзала. Следует ли обратиться к женщине, ведь женщины контактнее мужчин, или его вопросы вызовут раздражение? Красивых, наверно, часто приглашают на свидания и флиртуют с ними, а кто знает, что чувствуют другие?

Он приблизился ко мне, когда я отошла к окну, и спросил, преодолела ли я внезапную усталость, помешавшую мне накануне присутствовать на ужине.

И тут он услышал английскую речь. За стойкой находился мужчина в форме, похожей на форму кондуктора. Он говорил похожей на американцев паре, что им нужно заплатить девятьсот рублей. Сэм убедился, что не влез без очереди, и повернулся к служащему.

— Нет, ваша светлость, напротив, я утомлена как никогда.

Тот выжидающе смотрел на него.

— Надо поправиться до праздников: они скоро начнутся, сударыня.

– Сэр, я не смог найти в расписании Нижний Новгород, – произнес Сэм.

— В это время я буду чувствовать себя еще хуже, ваша светлость.

– Горький, – ответил мужчина. – Город раньше назывался Горький, железная дорога не сменила название. Все русские это знают, недоразумений не бывает. Только у иностранцев.

— Что это значит, сударыня?

– О, большое спасибо, – поблагодарил Сэм, испытывая искреннее облегчение. Только представить себе еще один день ходьбы к незнакомому вокзалу!

Я уловила насмешку в его глазах, а также уверенность в том, что он добьется своего, и это возмутило меня. Мой ответ прозвучал очень надменно:

– Надеюсь, я вам помог. Когда вы хотите уехать?

— Это значит, ваша светлость, что я не люблю праздников и не намерена в них участвовать.

— А если подождать до тех пор, пока здоровье позволит вам сделать это?

– Как можно быстрей.

— Даже в этом случае меня там не будет, монсиньор, и особенно в этом случае.

– Отлично. Есть поезд в 22:04. Билет нужен?

— Как угодно, сударыня, — ответил он, явно задетый за живое.

Полагая, что сказано достаточно, я не стала ждать, пока он соизволит меня отпустить, смиреннейшим образом сделала реверанс и удалилась.

– Да, пожалуйста.

Такая невообразимая вольность была красноречивее слов. Герцог еще минуту постоял у окна, чтобы прийти в себя. Он был чрезвычайно разгневан, но снова подошел к дамам и постарался вести себя очень любезно, хотя его переполняла ярость. В этот день он больше не заговаривал со мной и продолжал сердиться еще несколько недель.

– Девятьсот рублей. Сто одиннадцать долларов пятьдесят центов США за билет второго класса в один конец или пятьдесят пять долларов за билет третьего класса.

– А первый класс?

Я не доверила своей тайны моему официальному исповеднику отцу Добантону. Этот иезуит не внушал мне ничего, кроме неприязни, а его манеры святоши не могли обмануть меня и вызвать на откровенность. Аббат не раз пытался заглянуть в отдаленные уголки моего сердца, но видел только то, что я позволяла увидеть. Он делал странные намеки, пытаясь понять, на что я способна и куда меня можно направить. Не знаю, кому он служил — ордену иезуитов, стремившемуся усилить свое влияние при дворе, или г-ну делла Скалья с его страстью ко мне. Как бы то ни было, он посвятил меня в такие дворцовые интриги, о которых я и не подозревала; допуская, что я могла быть замешана в них, аббат спрашивал, что мне об этом известно. Однажды он рассказал мне о тайных страстях, сжигающих членов одной и той же семьи.

– Извините, но эти билеты уже проданы. Четыреста шестьдесят семь миль, восемь часов десять минут ходу, поэтому лучшие места раскупают заранее.

— Брат и сестра, кузен и кузина, дядя и племянница иногда поддаются подобной слабости, — сказал он.

– Ну, тогда второй класс. – И добавил: – Два билета.

Видя, как я поражена и возмущена его откровениями, он не зашел слишком далеко. Но все же успел сделать упор на словах «дядя» и «племянница».

«Никогда не упускай шанса сбить с толку преследователей, – подумал он. – Пары вызывают меньше подозрений, чем одиночки».

Под конец аббат посоветовал мне держаться подальше от подобной преступной любви.

– Хорошо, сэр.

Какая низость!

Сэм отсчитал двести сорок долларов.

Позднее я узнала, что после этого разговора он встречался с аббатом делла Скалья.

– Большое спасибо.

Человек отдал ему сдачу в рублях.

– Разрешите взглянуть на ваш паспорт.

Паспорт лежал у Сэма в кармане, но он решил не объявлять свое имя – ни русской полиции, которая может его забрать, ни людям Полякова, которые его убьют. Он похлопал себя по карманам и с ужасом воскликнул:

– О нет, паспорта у жены!

Он повернулся и стал разыскивать воображаемую женщину. При этом он убедился: очередь за ним выросла до пятнадцати человек и многие из них выглядели озабоченными.

Но в тот период, который я сейчас описываю, между ними состоялся другой, более важный разговор.

– Неважно, держите. – Служащий протянул два билета. – Если в поезде спросят, просто покажите паспорт.

Несмотря на мое молчание и мою сдержанность, Добантон уже узнал о любви герцога Савойского, и можете себе представить, какое значение имело для него и для ордена иезуитов проникновение в подобную тайну.

– Еще раз спасибо.

Теперь я могла стать орудием, посредством которого иезуиты надеялись обрести подлинное могущество.

Сэм торопливо ушел.

И отец Добантон стал пособником герцога Савойского, своими наставлениями пытался склонить мое сердце к любви, не имеющей ничего общего с любовью к Богу.

Оставалось всего двадцать минут, поэтому он прошел на платформу. И стоял, нетерпеливо ожидая поезд. Он видел расхаживающих по платформе двух полицейских, они изредка останавливали людей и о чем-то их спрашивали, иногда даже требовали показать билет. Сэм напомнил себе: это совершенно нормально. Когда в Лос-Анджелесе он бывал в подземке, там тоже помощники шерифа, одетые в брюки и рубашки защитного цвета, с тем же дружелюбно-властным видом останавливали людей: «Вы случайно не забыли билет?» Главное – не выглядеть беглецом или испуганным.

Аббат делла Скалья со своими страстями, не приличествующими его возрасту, был очень искусно отстранен. Отец-исповедник сделал вид, что возмущен его намерениями, и пристыдил собрата. Делла Скалья понял, что ветер подул с другой стороны, и поклялся, что узнает, чьему постороннему влиянию подчиняется мой духовник, хотя он сам выбрал его для меня, доверившись совету монаха Луиджи.

Когда открылись двери вагонов, он взял билет в руку и пошел. Пройдя вдоль состава, нашел свой вагон с надписью «2 м». Он надеялся, что это означает второй класс. Занял место у окна в конце вагона. Почти сразу рядом с ним сел крупный мужчина примерно его лет, от него пахло спиртным. Сэм подумал, не пересесть ли, но не захотел привлекать внимание. Одно за другим места заполнились. Сэм выждал несколько минут, пока двери вагона не закрылись и окружающие не начали устраиваться. Тогда он прислонился к окну и смотрел, как поезд медленно движется мимо платформ, через открытую сортировочную станцию с десятками параллельных путей под вечерним небом. Слева от него набирал скорость поезд, создавалось впечатление, что он движется очень быстро.

Затем, подумав как следует, он сказал себе:

Проходя восточными пригородами, поезд покатил быстрее, Сэм надеялся, что сосед не станет с ним разговаривать, чтобы скоротать время. В этом случае он собирался глуповато улыбнуться, показать паспорт и объяснить, что говорит только по-английски, но обошлось без разговоров. Сосед сложил руки, откинулся на спинку сиденья и уснул, скоро начал посвистывать на вдохе и храпеть, выдыхая. Сэм битый час смотрел в окно, отмечая, как серые здания темнеют, отступают все дальше, а потом совсем исчезают.