— Нет, Ганин, спасибо, я только что из ресторана. — Я разбавил японской плотью славянский дуэт.

— А че, курочка здесь классная! — совершенно искренне удивился парень, отдирая своими никогда не знавшими не только маникюра, но и элементарного мыла пальцами золотистую корочку от очередного куска куриной плоти. — Я, бля, как пообедаю лапшой китайской, потом сразу в «Макдоналдс» картошечки с котлеткой намять или сюда вот — курочку-то я люблю…

— Познакомьтесь! — предложил нам вежливый и воспитанный Ганин. — Это, Такуя, Олежка. А эго Минамото-сан.

— Ага, понятно, че Минамото… Я знаю, — выдавил своими маслеными губами новоявленный Олежка.

— Мы с Олежкой сейчас в автомастерской познакомились, — пояснил Ганин и любовно посмотрел на забавный персонаж, работающий перед ним своими здоровенными скулами.

— Ну я че говорю-то, возьмешь, прикинь, Ганя, ты бесстоечные дела, — Олежка показал, что мое появление на его интеллектуальном горизонте особых изменений в его ближайшие речевые планы не внесло, — оно, само собой, кусок один — всё не два. Но ты сам-то прикинь, грузит-то его как! Чуть сгиб какой пойдет, допустим, по грунтовке ты поехал, да? Треск — плеск — и никакого блеска!

— То есть ты, Олежка, говоришь, что лучше классику брать — со стойками, там, с форточками, да? — заинтересованно подыграл разошедшемуся не на шутку Олежке хитрый Ганин.

— Ну! Че я те говорю-то! Твои дела, само собой, Ганя, но сам прикинь! Они же, — Олежка кивнул в мою сторону, — аквариумов тут понаделали, да? Прикинь!

— Каких аквариумов, Олежка? Я не совсем в курсе, — сокрушенно признался Ганин.

— Да ты че! Как нерусский все равно! Ну аквариумы ихние, вэны гребаные!

— Микроавтобусы, что ли? — догадался Ганин.

— Ну! Там же стекло одно! А будешь на дачу ездить, да, прикинь! Пацаны камнем захерачат, козел какой на обгон по гравийке пойдет, ну, прикинь!

— Прикидываю — прикидываю, — задумчиво закачал головой основательный Ганин.

— Ну я и базланю, че! Где замену будешь искать, ну? Во Владике ща, да, на Первой Речке лобовуха — триста — пятьсот, ну? Боковухи так же где-то, ну? Задники и люки крышевые — ваше не подступишься! Ну? На Балке, может, подешевле, но на полтинник — не больше. Да и пока до Находки доберешься, до Балки этой, сто лет пройдет…

— Ну! — поддакнул Ганин.

— Давай, Гань, еще по курочке, а? — Олежка покончил с последним крылышком. — А кореш твой че, только суши, что ль, хавает? Нашей пищи не признает?

— Кореш его только что отобедал, — поставил я на место невоспитанного поклонника своим безупречным русским. — А курочку жареную кореш очень даже уважает!

— Ух ты, — как он по-русски херачит! — с неподдельной искренностью удивился Олежка.

— Ну! — промычал я в его направлении.

— А ты чего, тоже тачку брать хочешь? — обратился Олежка ко мне. — Ты же японец?

— Нет, мне машина не нужна. Я вот с господином… корешем Ганиным пришел поговорить…

— А, ну вы базланьте, а я пойду еще сетик закажу! — Парень побежал к прилавку а я, проводив его взглядом через плечо, поинтересовался у довольного Ганина:

— Что это за чудо в перьях, Ганин?

— Олежка… — ласково и мечтательно протянул Ганин.

— Какой Олежка?

— Вот такой, Такуя! Какой есть! Вся правда нашей суровой российской жизни перед тобой! Не то что всякие там Гоголи с Булгаковыми! Сиди вот и слушай!

— Ты, Ганин, как он говорит, «че»? Сдурел совсем? Я на работе, а ты мне тут Олежку подсовываешь!

— Не кипятись, Такуя. Я его в автомастерской откопал и сюда затащил, — зашептал мне на ухо Ганин.

— Ну?

— Баранки ту, согну — дам одну! Говорят тебе, сиди и слушай! У них там машины для Владика. Я толком поговорить не успел, он согласился на мои вопросы отвечать, если я ему курицы куплю!

— Эй, Ганя, семьсот восемьдесят иен с тебя! — закричал через весь зал довольный жизнью и самим собой Олежка. — Гони давай!

— Проглот хренов… — прошипел Ганин, вставая и доставая из внутреннего кармана бумажник.

— Во курочка! — пропел счастливый Олежка, вернувшись на свое место с пластиковым подносом в грязных руках. — Ща навернем! Курочка — корочка ты моя!..

— Вы… ты здесь давно? — спросил я парня.

— Пятый год, — все теми же маслеными губами ответил Олежка, принимаясь за разоблачение новой порции жаренных в тесте цыплят: — Пятый год как…

— Сам откуда?

— Гы, откуда? Оттуда, блин! Откуда я могу, бля, здесь быть?! Чудной у тебя кореш, Ганя! — Олежка как-то слишком уж сильно заудивлялся и начал стрелять изо рта вокруг себя жеваной куриной крошкой. — Вопросы, блин, как у ментов прям…

— Из Владика, что ли? — покосился я на Олежку.

— Из блядика! — зло огрызнулся он мне в ответ.

— Сахалинский тогда?

— Ну!

— Южный?

— Херужный! — продолжал демонстрировать свои незаурядные способности в рифмовании географических названий троглодит Олежка.

— А Корсаков с чем будешь рифмовать? — поинтересовался чуткий к поэтическому слову Ганин.

— Корсаков со многим рифмуется: сраков, например, или хераков, опять же… Только я сам-то корсаковский…

— И чего в Отару делаешь?

— Иену сверлю! Буровыми работами занимаюсь! Типа нефтяник!.; Чего тут у вас можно еще делать?!

— А что, совсем нечего, что ли? — спросил я.

— А че, есть, что ли?

— А в Корсакове — херакове твоем есть чего делать, да? — обиделся я за наш Отару.

— Блин! Корсаков — это да, это жизнь! Там такое… А здесь… — Олежка принялся за второй кусок из своего свежего набора. — Тоска! По телику непонятно ниче! Видео в прокате возьмешь: базары по-английски, титры — по-японски, и че?

— Да, это точно, Олежка! — закивал ему в рифму Ганин. — Я тоже вот злюсь! Прикинь, да? Позавчера воскресенье было, да? Взял «Вора» нашего, ну; с Машковым, да?

— Ну! Классный фильм! — Олежка оторвал от истекающей золотистым холестерином куриной ножки свои не обремененные интеллектом глаза. — А мне еще «Брат» нравится, да! Тоже ништяк кинцо! И «Брат—2» тоже отпад! Даже еще клевее!..

— Ну! Я о чем? — интимно — доверительно продолжил Ганин в его направлении. — Вот! Кассету ставлю, блин: Машков по-японски, Редникова — по-японски, и хочешь — спать ложись, хочешь — песню пой! Я, блин, чуть телик не грохнул со злости, ну?

— Ну! — согласился с Ганиным Олежка. — Я ж говорю: козлы! И ваще! Я, бля, вчера…

— Ты погоди, Олежка, про вчера! — Ганин исподволь заглянул себе за левую манжету где прятались его «Картье», подаренные ему его любезной Сашей на славное сорокалетие. — Ты про сегодня закончи! Значит, ты говоришь, «марка» брать не стоит?

— Прикинь сам, Гань! — Олежка стукнул обглоданной косточкой об тарелку — «Марчелло» — тачка понтовая, особенно «второй марик», ну? А с понтами тебе у нас тяжко придется…

— Почему это? — метнул Ганин Олежке, а мне шепнул: — «Марчелло» — это «тойота — марк»…

— Ну че ты как этот?! — заерзал Олежка. — «Маркуха», она же понтовее, чем «целка» или, там, «корова», да?

— Чего? — Здесь уже и Ганин оказался бессилен перед лексическим напором Олежки.

— «Королла», блин, «тойотовская» и «целика», — крякнул от досады за своего туповатового друга Ганю опытный Олежка.

— «Селика», — не удержался я, чтобы не поправить не слишком разбирающегося в латыни Олежку.

— Я и говорю: «Целка»!

— Ну и?.. — подстегнул его Ганин.

— Ну вот! «Маркуху» возьмешь или «маджу», «маджесту» то есть, — и все! Это как залетел все равно!

— В каком смысле? — решил уточнить Ганин.

— В прямом, блин! Не девка небось, чтоб по-кривому залетать! На бабки залетаешь, ну?

— По запчастям, что ли?

— А по-всякому! Ты Федота нашего не знаешь? Сталкиваться не приходилось?

— Федота?

— Ну Федю Холмского?

— Нет, не знаю, — признался Ганин.

— Алексей Федотов, что ли? — настала моя очередь проявлять осведомленность и переводить на нормальный русский бешеный дискурс отвязного Олежки.

— Во, кореш твой, Ганя, и то тумкает! Федота не знать — в жопе бывать! Понял?

— И что Федот твой? — вернул Ганин Олежку в изначальную колею. — Что он, Федот?

— То, бля! Как тачка понтовая, ну, «фарш» чистый…

— Чего? — прервал его непонятливый Ганин.

— Блин, «фарш» — тачка накрученная: с «кенгурой», молдами, там, фолдами, «желтки» чтоб на передке висели, кондер, понятное дело, чейнджер на девять дисков — короче, «фарш» улетный!

— Ну? — Так и не поняв всей этой номенклатурно-ассортиментной премудрости, Ганин решил все — таки двигаться дальше.

— Вот, блин! Значит, тачка пришла, да? Конкретно пришла, там, чувак взял, все — растаможка, там, ментам — за номера, да? Ни как надо все, как у тебя в Москве, да?

— Да — да, как в Москве у меня! — кивнул ему Ганин. — У нас тоже и растаможка, и менты…

— Ну все, и тут залет, да? Федот тачку эту забирает…

— Как это «забирает», Олежка? Я че-то не въезжаю! — разочарованно закачал головой Ганин.

— Блин, Ганя, это же Федот, врубаешься ты?! Федот! Он все колеса японские в своей территории…

— На, — поправил его Ганин.

— Че?

— На территории.

— Он че у тебя, как это, что ли? — Олежка начал апеллировать уже ко мне по поводу душевного здоровья Ганина.

— Нет, он ваше-то нормальный, просто вторник сегодня, — успокоил я Олежку.

— А — а, ну… Короче, федотовская братва «маркушу» твоего в первый же вечер уводит…

— Как это «уводит»? — Ганин прикинулся… тьфу ты, черт, опять забыл чем! Кабелем? Нет, не кабелем… Надо у него спросить, как Олежка свой монолог закончит…

— Че он тебя, спрашивать будет, что ли? Это, Ганя, Федот — он такой, он, знаешь…

— И?

— И все! «Маркушник» твой ему задаром не нужен, он на джипухах разъезжает, но Федот с понятием: если у тебя «марк — иваныч», значит, ты, чувак, при бабле. А раз при бабле, значит, делиться должен! Это принцип его такой! Въезжаешь?

— Въезжаю, че… — причмокнул Ганин.

— Вот… — Олежка принялся за последний кусок курицы, и, судя по тому что делать это он стал весьма неспешно и размеренно, становилось понятно, что иногда все — таки сытым и умиротворенным он бывает…

— А если, Олежка, я, допустим — прикинь, на Сахалин джип вывезу да? — Ганин, видимо, решился наконец-то подступиться к главному — Ну там, «лэнд — крузер» или «паджеро», скажем. Тогда что? Тоже в залете буду? Тоже на Федота нарвусь?

— Э, Гань, внедорожники — это уже совсем другие понты! — Олежка масленым пальцем проткнул воздух. — Понты, само собой, но другие! «Крузак» или, там, «поджарый» — это крутизна. Туг «кукурузник» секондовый сколько тянет, знаешь?

— Чего тянет?

— Блин, «крузак» твой пиленый?

— Без понятия я, Олежка. Я, так просто, — застеснялся Ганин. — У меня и бабла-то на него нет…

— Ты мне целку не строй тут! — вдруг посерьезнел Олежка. — Ты, блин, думаешь, Олежка — лох, да, Олежка — путяга коридорная, да?

— Да ничего я не думаю, Олежка! — невинно заморгал Ганин. — Чего ты обиделся?

— Того! У тебя, Ганя, спинжак за пять «манов» и «Картыга» на левой заготовке тыщ на двести, а ты мне поешь, что у тебя башлей нема! Ты кончай, Ганя! Я с тобой по-хорошему…

— Ладно — ладно, Олежка! Не сердись! — замахал на него руками покрасневший от такого внезапного разоблачения его буржуазной сущности Ганин. — «Картье» мои не двести, а только сорок тыщ стоили, и то супружница моя оплачивала. А, как ты говоришь, «спинжак» тоже на пятьдесят тысяч никак не тянет…

— А почем брал? — деловито поинтересовался Олежка.

— Девятнадцать тысяч, без налога.

— Не свистишь?

— Чтоб я от запора разорвался! — с кристально чистым взором саданул себя кулаком в грудь Ганин.

— А где?

— В «Сати» в Саппоро.

— Давно?

— В том году.

— Еще там есть такие?

— Не знаю, давно там не был.

— Я те, Ганя, сотовый свой оставлю. Как будешь там, позырь, ладно? Хороший спинжак!

— Позырю, Олежка. Так чего ты мне про «крузака»-то скажешь и про «поджарого»?

— Чего скажу… Серьезные тачки! Без фуфла и задрочки! — весьма серьезно произнес Олежка и задумался о чем-то глубоко своем, так что нам с Ганиным стало понятно, что в данный момент у парня перед глазами не два несвежих мужика контрастных национальностей и не высокая горка бурых куриных костей, а поджарый «челленджер» или вороной «крузак» со всеми наворотами, вернее, «фаршами».

— У тебя в мастерской такие есть? — прервал его мечтания любящий все опошлить Ганин.

— Че?

— У тебя в конторе такие тачки бывают?

— У меня?

— Ты вообще чем здесь занимаешься? — теперь уже я решил удовлетворить свое, не уступающее по силе ганинскому любопытство. — Чем иену сверлишь, Олежка?

— Я в мастерской работаю. При автомагазине.

— Что за магазин?

— «Сахкар» называется — «Сахалинский кар», короче, — «Тачка сахалинская»!

— Машинами торгуете?

— Магазин торгует, а я — в мастерской работаю.

— Чего делаешь?

— «Преподка» на нас…«Чего делаешь»…

— Что на вас? — Въезжать в олежковские базары мне был конкретный напряг.

— «Преподка», блин… — пригорюнился Олежка.

— Предпродажная подготовка, — пояснил мне Ганин. — Перед тем как машины в Россию продавать, их Олежка с корешами до ума доводит. Правильно я говорю, Олежка?

— Ну! Товар-то у нас, сам понимаешь, лежалый. На помойке то есть лежалый…

— Так прямо уж и на помойке?

— Ну не на свалке, конечно, но рядом. Старые тачки…

— Счетчик назад подкручиваете? — Я решил проверить Олежку и его «Сахкар» на обычную для большинства наших комиссионок вшивость. — Километраж снижаете?

— Не, это нам ни к чему! Это твои тут пускай пыхтят! А нам килы сгонять упало! Мы, бывает, в обратном направлении крутим!..

— Чего так? — удивился я.

— Того, бля! Твои ведь родичи косо… ну японцы то есть… они ведь в «комке», если тачка больше сотни прошла, они ведь к ней даже подойти побрезгуют, да?

— Больше сотни чего? — Я решил уточнить свидетельские показания всезнающего Олежки.

— Сотни тыщ кило — чего, блин! Через плечо! Как все равно нерусский прямо!

— И что?

— То, блин. А у нас на Сахалине, там, или во Владике, в Хабе — ну везде, короче, сотня — это детский сад и ясли.

— А? — Я, конечно, понимал, к чему клонит словоохотливый Олежка, но все — таки хотелось как можно больше конкретики…

— На! Я говорю, на первой сотне, на первой сотне тыщ, еще конь не валялся и кровь из носа не шла!

— Э?

— Такуя! Олежка имеет в виду, что пробег в сто тысяч километров русского покупателя не остановит, — вмешался понятливый Ганин. — Так ведь, Олежка?

— Ну! Движок родной, косо… японский, он до двести тыщ…

— Двухсот, — громким шепотом поправил малограмотного Олежку строгий, но улыбчивый сэнсэй.

— …без ремонта ходить может. — Увлекшийся Олежка проигнорировал коррекцию своей грамматики. — А у вас тут сто тыщ прошла тачка — давай меняй!

— А внедорожники? — Ганин опять попытался направить логореичного Олежку в нужное нам русло.

— Джиповня то же самое, только джип джипу рознь…

— Чем это они друг другу рознь, Олежка? — потребовал Конкретизации категоричного постулата Ганин.

— «Крузер», «поджарый», «трупешник»…

— «Исудзу — трупер»? — уточнил я.

— Ну… это все тебе не «микрики» и даже не «ярвики» с «сирвиками», это, брат…

— Не мети так быстро, Олежка! — остановил его Ганин. — Корефан мой по-нашему не очень! Поясни товарищу что с чем?

— Блин, сами же их делаете, и им же еще поясни! — искренне сокрушился Олежка.

— Так что с чем?

— Ну, «микрики» — рафики то есть по-нашему, вэны, блин, микроавтобусы!

— Логично! — согласился с ним я. — Микроавтобус значит «микрик», вполне логично.

— А «ярвик» — это че? — спросил Ганин.

— «Ярвик» — это паркетник «мицубисевский». Там по-русски и по-английски написано… Поэтому «я — рвик»!

— Как это «по-русски»? — удивился Ганин.

— Ну так! Там, значит, первая буква в сокращении — наша «я». А уж потом английские «рэ» и «вэ».

— Русское «я»? — продолжал играть в новозаветного Фому упрямый Ганин.

— Ну, блин, тебе говорят — русское! — Олежка закачал головой от такой бестолковости своего соотечественника.

— Это, наверное, английское «ар» перевернутое, — предположил Ганин, — как в названии магазина игрушечного, американского, — «Тойз — ар — ас», знаешь, Такуя?

— Знаю… — мне стало не по себе от такого совпадения: надо же, два дня подряд всплывает на моем горизонте в абсолютно разных контекстах это перевернутое. «ар», с которого, в сущности, вчера все и началось.

— А «сиврик» тогда — это что? — продолжил допрос Олежки дотошный Ганин.

— Не «сиврик», а «сирвик», — поправил теперь уже сэнсэя его неблагодарный ученик.

— Ага, «сирвик»…

— Это тоже паркетник, только уже «хонда»… Там уже русских букв нет, там все по-английски…

— «Си — ар — ви» — так, что ли? — попробовал я расшифровать эту аббревиатуру.

— Ага, типа… — приуныл Олежка, явно брезговавший уроками английского языка в своей самой что ни на есть средней корсаковской школе. — Типа такого…

— Это все паркетники, Олежка. — Я опять подтолкнул парня к нашей теме. — А если мой друг Ганя хочет все — таки внедорожник?

— Да понял я вас давно! Че, блин, повторять-то мильон раз? Внедорожник — дело тонкое…

— Ну где тонко, Олежка, там и рвется, — молвил сосредоточенный Ганин. — Давай просвети нас!

— Я те че, рентген?! Ха — ха — ха! — взорвался Олежка от собственной шутки.

— Давай, Олег Рентгеныч! Рассказывай, почем в вашем «Сахкаре» можно «поджарого» взять?

— У нас сейчас джипов нету, — загрустил Олежка.

— Че так хило-то? — подыграл ему Ганин.

— Преподку сильно подержанным делать, бля, замудохаешься, а те, что поновее… — Олежка вдруг застопорился.

— Те что? — попытался катализировать процесс Ганин.

— Те, блин, третий год мимо кассы идут! — кислым голоском пропел унылый Олежка.

— Чего ж они мимо вас идут? — спросил я.

— Того!..

— Чего «того»?

Да начальство, говнюки последние, брать не велят. Я им говорю, мне до ума «крузака» девяносто пятого года до сверкания яиц довести, как два пальца в задницу засунуть! А они говорят: блин, не твоя забота! Иди свои «паскуды» копеечные полируй!

— Че за «паскуда» такая? — поинтересовался Ганин.

— Да «судзуки» кургузый такой, «эскудо» называется, — расстроенным голосом пояснил Олежка.

— Давно это не твоей заботой стало, Олежка? — осторожно спросил я расстроенного, как забытое всеми пианино, автомеханика.

— Говорю, третий год!

— А раньше легче было?

— А раньше все, чего под руку шло, все шлифовали, бля, полировали и во Владик отправляли! — В Олежке вдруг опять проснулся доморощенный пиит.

— Так чего вдруг прекратилось-то все?

— Че, че! Товар-то самый ходовой, ну? Бабло самое крутое с него прет. А мы не крышуемся, сами пробавляемся. Шефу сказали, видно, не трожь чужое. Ну он и нам отбой…

— А кто у тебя шеф, Олежка? — спросил Ганин.

— Фудзивара его фамилия. Дед уж почти. По-русски неплохо базланит, смешно немного, само собой, но понятно все…

— Откуда он русский знает?

— С Сахалина, откуда! Он из этих… из тех, что под нами в сорок пятом оказались.

— Пленный, что ли?

— Сам ты пленный! Ему в войну лет десять было, ну, может, чуть побольше… Пленный — охрененный!

— Значит, просто там жил, что ли?

— Ну! Он и лабаз-то свой здесь завел, чтоб с русскими почаще базары заводить, а так ему эти тачки упали!.. У него пенсия…

— Так через кого теперь внедорожники в совок идут, Олежка, а? — продолжил наш совместный допрос Ганин.

— Без понятия! Знаю, что идут, и идут конкретно, но вот через кого и как — сказать трудно…

— Может, через пакистанцев? — подбросил я Олежке вариант устроившего бы меня ответа.

— Через херанцев! — Олежка подсказкой пользоваться наотрез отказался. — Им джипы упали, им «лимы» подавай! Да вообще серьезные чернявые на югах работают!

— Почему на югах? — Я решил до конца разработать эту тему — В Саппоро они вон даже пакистанский ресторан держат!

— Говно какое-нибудь по сортирам собирают и с перцем жарят! Знаю я их хавку! Хрен — перец один, и потом собачатиной три дня рыгаешь! Ходишь, как этот…

— Так они джипами, значит, не балуются?

— Не слыхал!

— А чего слыхал?

— Слыхал, что башлей здесь с внедорожников капать перестало. — Олежка по-прежнему звучал декадентски.

— Э? — не понял я его смачного ответа.

— Джипы перестали приносить доход на японском рынке, — перевел мне Олежку образованный Ганин.

— Ну! — одобрил Олежка правильность ганинского перевода. — Раньше-то как было?

— Как раньше было? — подобострастно поинтересовался Ганин.

— Зашибись было! — Олежка мечтательно причмокнул. — Тыщ за пятьсот «поджарого» или «прадо» в «комке» задрипанном возьмешь, с пробегом не больше сотни только чтоб; молды пошлифуешь, фолдера подстучишь, в гидрач спиртяги свеженького впрыснешь, короче, косяки все завыпрямишь — и готово, блин. За «лимон» — а то, если лохастый чувак при башлях, и за полтора заклинишь — рыбачку джипуху скинешь. И всем хорошо! Мужик бабе беспробежный внедорожник с доставкой на дом или, там, на перепродажу а мы пол — «лимона» — в карман. Прикинь сам, за месяц десяток таких похерачишь нулевочкой — и жизнь прекрасна и удивительна, как Максим Горький нам в школе втюхивал. А теперь…

— Ты сам-то как эту ситуацию читаешь, Олежка? — обратился к нему Ганин, на этот раз решивший для ускорения процесса не отмечать ошибку Олежки в источнике цитаты и не задавать глупых вопросов о том, что такое «косяк» применительно к машине, чем «молды» отличаются от «фолдеров» и какую именно часть внедорожника — если только правда внедорожника — требовалось в прежние славные времена «херачить нулевочкой».

— Так читаю, что серьезные люди начали этим делом заниматься, — продолжал грустить Олежка.

— Каким делом? — спросил я. — В гидрач спиртягу прыскивать или нулевочкой херачить?

— Да нет… — Олежка не стал реагировать на мой выпад и только вяло отмахнулся рукой. — Поставки пошли серьезные… И на Балку, и на Первую Речку, и к нам, на Сахалин гребаный, товар попер такой, что в полтора «лимона» не уложишься!

— А сколько теперь «лимонов» надо?

— В баксах если, то не меньше полтинника.

— Пятьдесят тысяч за подержанный джип? — высказал неудовольствие региональной ценовой политикой Ганин.

— Смотря кем подержанный, — мудро заметил Олежка. — Полтинник, там, или шестьдесят — семьдесят — это все на полный «фарш» цены, и на счетчиках у них не больше десятки.

— Десяти километров? — мне потребовалось уточнение.

— Десяти тыщ…

— А подешевле нету, что ли?

— Да есть, конечно, но им последние два года труднее во Владик прорываться.

— Как это «труднее»?

— А так! Мы в том году два десятка внедорожников и паркетников на «Советский Поронай» загрузили и в Находку отправили. Пароход хилый, рыбовоз типичный — ну тачки, само собой, блин, на палубу выставили. Тросами, там, все, как у людей, закрепили — прихерачили. Понятное дело, корабль-то для этого дела неприспособленный. Ну и там у кого передок, у кого задок, или, может, борт, с палубы свисал. И море ведь тихое было: ни волны, ни чтоб, там, штормяга какой. Ан нет, братва утром встает: на палубе только пять штук стоят — те, что в центре были, а тех, что по бортам, — их, значит…

— Волной смыло, — подсказал Ганин.

— Типа такого… — на этот раз согласился с ним Олежка. — Ну, кэп орать, вашу мать — перемать. Смотрят, а тросы-то явно не ободранные, а перепиленные… Значит, из своих кто-то бабла срубил…

— А здесь-то что наши говорят? Кто делу-то честному мешает? — воззвал к олеговской совести Ганин.

— Да здесь все «типа» да «вроде», кисель мешают… Бля, прогулки при луне… Соваться никто не хочет, а мне чего, больше всех надо, что ли? Я свое дело делаю, предкам раз в месяц «штуку» шлю… Мне пожить еще охота в Корсакове своем!..

— А здесь что, думаешь, завалить могут? — без обиняков и экивоков спросил Ганин.

— Это тоже, — спокойно отнесся к ганинскому предположению Олежка. — Тут сейчас персонажи конкретные обитают. Косо… японцы то есть визы дают кому ни попадя…

— Кто конкретно обитает? — поинтересовался я.

— Да все больше из братвы приморской…

— Серого знаешь?

— Какого Серого?

— Из «Ясуй — бухин».

— А — а, Серегу, что ли? Знаю…

— И как он?

— Да он что, шестой номер…

— А Илюха его?

— Видал пару раз… Мы у них иногда запчасти берем, если у нас чего нет, а на свалку ехать лень… У них там и мастерская есть, они тоже…

— …нулевочкой херачат, — закончил за Олежку догадливый Ганин.

— Ну а такой человек, как Ливер, тебе знаком? — спросил я.

— Виделись…

— Давно? — Я даже сразу не поверил вот так внезапно, среди всех этих непотребных куриных костей и промасленных салфеток, свалившейся на меня удаче.

— Года два назад. Может, чуть больше… Зима вроде была или весна ранняя…

— Что за мужик?

— Конкретный!

— Из братвы?

— Кто?

— Ливер.

— Из какой братвы?

— Я не знаю. Из приморской?

— Че ты, лохнутый, что ли?

— А че такое?

— Он же косо… япош… японец в смысле. Как тут у вас то называется? Якуза, что ли? Нет, Ганя?..

— И где ты его видел?

— В магазин к нам приезжал.

— Зачем?

— Базары у него с Фудзиварой нашим были.