Кто-то предал его.

Но он не мог понять, кто именно.



Схееперс открыл дверь помещения для допросов.

Ян Клейн сидел на стуле у стены, с улыбкой глядя на него. Схееперс решил держаться вежливо и корректно. Перед этим он целый час изучал черный блокнот. И по-прежнему сомневался, что покушение на Манделу действительно перенесено в Дурбан. Он пытался взвесить все «за» и «против», но так и не пришел к однозначному выводу. Надежд на то, что Ян Клейн скажет ему правду, он не питал. Возможно, удастся вытянуть из него какую-нибудь подсказку.

Схееперс сел напротив Яна Клейна. Н-да, перед ним сидит сейчас отец Матильды. Он знает его секрет, но воспользоваться им никак не сможет. Нельзя подвергать женщин такому риску. Ведь они не вправе держать Яна Клейна под арестом сколь угодно долго. Он и сейчас выглядит так, будто готов в любую минуту уйти из-под стражи.

Вошел секретарь, сел за столик поодаль.

— Ян Клейн, — сказал Схееперс, — вы задержаны по серьезному подозрению в участии и, возможно, в организации подрывной антигосударственной деятельности, а также в подготовке убийства. Что вы можете сказать по этому поводу?

По-прежнему с улыбкой Ян Клейн ответил:

— Я не намерен отвечать на вопросы, пока рядом со мной не будет адвоката.

На мгновение Схееперс смешался. Нормальная процедура предусматривала, чтобы задержанному была тотчас предоставлена возможность связаться с адвокатом.

— Все сделано правильно, — сказал Ян Клейн, словно угадав неуверенность Схееперса. — Просто адвокат еще не прибыл.

— Мы можем начать с анкетных данных, — сказал Схееперс. — Для этого присутствие адвоката необязательно.

— Разумеется.

Записав анкетные данные, Схееперс вышел и распорядился, чтобы его вызвали, как только появится адвокат. Войдя в прокурорскую комнату, он почувствовал, что взмок от пота. Невозмутимое превосходство Яна Клейна пугало его. Как он только мог так равнодушно отнестись к обвинениям, которые — если они будут доказаны — грозят ему смертным приговором?

Он вновь засомневался, сумеет ли провести допрос так, как надо. Может быть, обратиться к Вервею и предложить, чтобы Яна Клейна допросил более искушенный в допросах чиновник? Но он прекрасно понимал: Вервей ожидает, что он справится с возложенной на него задачей. Вервей ничего дважды не повторял. Если он выкажет слабость, шансы сделать карьеру резко уменьшатся. Схееперс снял пиджак, ополоснул лицо холодной водой. Потом еще раз просмотрел вопросы, которые намеревался задать.

В конце концов он сумел дозвониться до президента и коротко изложил свои подозрения насчет «жучков» в его кабинете. Де Клерк слушал не перебивая.

— Я распоряжусь насчет проверки, — сказал он, когда Схееперс умолк. На этом разговор закончился.

Лишь около шести Схееперсу доложили, что адвокат прибыл, и он сразу же вернулся в помещение для допросов. Адвокат сидел рядом с Яном Клейном — мужчина лет сорока, по фамилии Критцингер. Они сдержанно пожали друг другу руку. Схееперс тотчас понял, что Критцингер и Ян Клейн давно знакомы. Возможно, Критцингер опоздал нарочно, чтобы дать Яну Клейну передышку, а заодно позлить допрашивающего. Впрочем, на Схееперса эта мысль произвела обратный эффект. Он вдруг совершенно успокоился. Все сомнения последних часов как ветром сдуло.

— Я задержался в связи с арестом, — сказал Критцингер, — по очень серьезному обвинению.

— Угроза национальной безопасности тоже весьма серьезное обвинение, — заметил Схееперс.

— Мой клиент категорически отрицает эти обвинения. Я требую, чтобы его немедленно освободили. Какая нелепость — задерживать человека, который в своей повседневной работе как раз и защищает национальную безопасность!

— Вопросы здесь задаю я, — сказал Схееперс. — И отвечать будет ваш клиент, а не я. — Он заглянул в свои бумаги. — Знакомы ли вы с Францем Маланом?

— Да, — не раздумывая ответил Ян Клейн. — Он работает в том секторе военной разведки, который занимается совершенно секретными материалами по безопасности.

— Когда вы видели его последний раз?

— В связи с террористическим актом, совершенным в ресторане неподалеку от Дурбана. Нас обоих пригласили помочь в расследовании.

— Известно ли вам о тайной бурской организации, которая носит название Комитет?

— Нет.

— Вы уверены?

— Мой клиент уже ответил, — запротестовал Критцингер.

— Я имею полное право задать вопрос повторно, — резко бросил Схееперс.

— Никакой Комитет мне неизвестен, — ответил Ян Клейн.

— У нас есть основания полагать, что этот Комитет планирует убийство одного из лидеров черных африканцев, — сказал Схееперс. — Упомянуты различные места и даты. Вам это известно?

— Нет.

Схееперс вынул черный блокнот:

— Сегодня при обыске вашего дома полиция обнаружила этот блокнот. Вы узнаете его?

— Конечно. Это мой блокнот.

— Среди записей упоминаются различные даты и места. Вы можете сказать, что они означают?

— Что они означают? — Ян Клейн посмотрел на адвоката. — Это сугубо личные записи, дни рождения, встречи с друзьями.

— Что за дело у вас в Капстаде двенадцатого июня?

Ян Клейн даже бровью не повел:

— Да ничего особенного. Я просто собирался съездить туда и повидать коллегу нумизмата. Но встреча отпала.

Он по-прежнему совершенно спокоен, подумал Схееперс.

— А что вы скажете о Дурбане, третьего июля?

— Ничего.

— Ничего?

Ян Клейн повернулся к адвокату и что-то ему шепнул.

— Мой клиент не желает отвечать на вопросы личного свойства, — сказал Критцингер.

— Личного свойства или нет, я хочу услышать ответ, — сказал Схееперс.

— Просто безумие какое-то, — сказал Ян Клейн, устало разведя руками.

Схееперс вдруг заметил, что на лбу у Яна Клейна выступил пот, а рука на столе легонько дрожит.

— До сих пор вы задавали вопросы совершенно не по существу, — сказал Критцингер. — Очень скоро я потребую закончить допрос и немедля освободить моего клиента.

— Когда речь идет об угрозе национальной безопасности, полиция и прокуратура имеют большие полномочия, — заметил Схееперс. — Прошу вас ответить на вопрос.

— У меня в Дурбане есть женщина, — сказал Ян Клейн. — Поскольку она замужем, мы встречаемся тайно.

— Вы регулярно видитесь с ней?

— Да.

— Как ее имя?

Ян Клейн и Критцингер запротестовали одновременно.

— Что ж, пока я не буду настаивать, — сказал Схееперс. — Мы еще к этому вернемся. Но коль скоро вы встречаетесь с ней регулярно да еще и помечаете в блокноте предстоящие встречи, почему Дурбан упомянут здесь лишь однажды?

— За год я исписываю как минимум десяток блокнотов, — ответил Ян Клейн. — А старые выбрасываю. Или сжигаю.

— Где вы их сжигаете?

Ян Клейн как будто бы опять успокоился:

— В умывальном тазу или туалете. Как вам известно, у моего камина нет дымохода. Прежние владельцы его замуровали. А у меня руки не дошли расчистить.

Допрос продолжался. Схееперс вернулся к вопросам о Комитете, но ответ был один и тот же. Критцингер периодически протестовал. Часа через три Схееперс решил закончить допрос. Встал и коротко сообщил, что Ян Клейн останется под арестом. Критцингер не на шутку разозлился. Но Схееперс осадил его. Закон позволял прокурору задержать Яна Клейна по меньшей мере еще на сутки.

Уже свечерело, когда Схееперс поехал на доклад к Вервею, который обещал ждать его в прокуратуре. Пустыми коридорами Схееперс поспешил к начальнику. Вервей дремал, сидя в кресле. Схееперс постучал и вошел. Вервей открыл глаза, посмотрел на него. Схееперс сел.

— Ян Клейн не сознался ни в том, что знает о заговоре, ни в подготовке покушения. И по-моему, не сознается. К тому же у нас нет прямых доказательств его участия во всем этом. Обыск дал одну-единственную интересную находку. В его сейфе лежал блокнот, где записаны различные даты и места. Все зачеркнуто, кроме одного. Дурбан, третьего июля. Мы знаем, в этот день там выступает Нельсон Мандела. Дата, на которую мы ориентировались до сих пор, Капстад, двенадцатого июня, в блокноте зачеркнута.

Вервей резко выпрямился и попросил блокнот, который лежал у Схееперса в портфеле. Перелистал страницы, направив на них настольную лампу.

— Как он это объяснил? — спросил генеральный прокурор, закончив просмотр.

— Сказал, что помечал встречи. В Дурбане у него якобы роман с замужней женщиной.

— Завтра с этого и начните.

— Он отказывается назвать ее имя.

— Скажите, что он останется под арестом, если не ответит.

Схееперс посмотрел на Вервея с удивлением:

— А это возможно?

— Мой юный друг, — сказал Вервей, — все возможно, когда ты генеральный прокурор и так стар, как я. Не забывайте, человек вроде Яна Клейна знает, как замести следы. Таких побеждают в борьбе. Причем иной раз и сомнительными способами.

— Хотя мне показалось, что несколько раз он терял уверенность, — медленно проговорил Схееперс.

— Как бы там ни было, он прекрасно знает, что мы наступаем ему на пятки, — сказал Вервей. — Прижмите его хорошенько завтра. Одни и те же вопросы, снова и снова. Под разным углом. Но в одно и то же место. Все время в одно и то же.

Схееперс кивнул.

— Да, вот еще что, — сказал он. — Комиссар Борстлап, непосредственно производивший арест, говорит, у него сложилось твердое впечатление, что Клейна предупредили. Хотя о предстоящем аресте знали всего несколько человек.

Вервей долго молча смотрел на него.

— В стране идет война. Уши есть повсюду, человеческие и электронные. Раскрыть секрет — зачастую самое действенное оружие. Не забывайте об этом.

Разговор закончился.

Схееперс вышел из кабинета. На лестнице остановился и полной грудью вдохнул свежий воздух. Он очень устал. Потом прошел к машине, собираясь ехать домой. Когда он отпирал дверцу, из темноты вынырнул один из охранников автостоянки.

— Вам оставили вот это, — сказал он, протягивая Схееперсу конверт.

— Кто?

— Чернокожий мужчина, — ответил охранник. — Но он не назвал своего имени. Только повторил, что это очень важно.

Схееперс осторожно взял в руки конверт. Тонкий, бомбы в нем наверняка нет. Он кивнул охраннику и сел за руль. Потом вскрыл конверт и прочитал записку.



Киллер, вероятно чернокожий, по имени Виктор Мабаша.



И подпись: «Стив».

Сердце у Схееперса учащенно забилось.

Наконец-то!

Он поехал прямо домой. Юдифь ждала его с ужином. Но прежде чем сесть за стол, Схееперс позвонил на квартиру комиссару Борстлапу.

— Виктор Мабаша, — сказал он. — Вам знакомо это имя?

Борстлап на минуту задумался, потом ответил:

— Нет.

— Проверьте завтра утром ваши картотеки и добудьте всю информацию об этом человеке. Виктор Мабаша, чернокожий, вероятно, и есть тот киллер, которого мы ищем.

— Вам удалось расколоть Яна Клейна? — удивился Борстлап.

— Нет. Откуда у меня эти сведения, в данный момент значения не имеет.

Схееперс положил трубку.

Виктор Мабаша, думал он, садясь к столу.

Если это ты, нам нужно остановить тебя, пока не поздно.

32

Именно в тот день в Кальмаре Курт Валландер начал понимать, как скверно он себя чувствует. Позднее, когда убийство Луизы Окерблум и весь последующий кошмар уже отступили назад и казались нереальным, жутким спектаклем, разыгравшимся где-то далеко, он будет упорно твердить, что, только увидев на мосту Эландсбру мертвые глаза и горящие волосы Коноваленко, он осознал, что творится у него в душе. Такова была отправная точка, и он не менял ее, хотя образы памяти и мучительные переживания приходили и уходили, как изменчивые узоры в калейдоскопе. В Кальмаре он потерял над собой власть! Дочери он сказал, что тогда словно бы начался обратный отсчет, в конце которого была одна только пустота. Истадский врач — он занялся Валландером в середине июня, пытаясь справиться с его растущей депрессией, — записал в своем журнале, что, по словам пациента, депрессия началась за чашкой кофе в полицейском управлении Кальмара, когда на мосту горел человек.

Итак, Валландер сидел в полицейском управлении Кальмара и пил кофе, усталый и очень подавленный. Тем, кто видел его в эти полчаса, когда он сидел над своей чашкой, казалось, что он в прострации и совершенно недоступен для общения. Или, может быть, он просто глубоко задумался? Как бы там ни было, никто к нему не подошел, не составил компанию, не спросил о самочувствии. Странный истадский полицейский внушал почтение и робость. Его просто оставили в покое, меж тем как на мосту ликвидировали затор, а в полиции без передышки трезвонил телефон — газетчики, радио- и телерепортеры обрывали линию. Через полчаса Валландер неожиданно встал и попросил отвезти его к желтой вилле на Хеммансвеген. Когда автомобиль ехал по мосту, где все еще дымился «мерседес» Коноваленко, он смотрел прямо перед собой. Зато на вилле тотчас стал командовать, даже не думая о том, что дознание ведет следователь кальмарской полиции, по имени Блумстранд. Однако никто ему не препятствовал, и в ближайшие часы он развил небывалую энергию. И словно забыл про Коноваленко. Интересовали его два обстоятельства. Во-первых, кто владелец этого дома. Во-вторых, он непрерывно твердил, что Коноваленко был не один. Приказал опросить жителей соседних домов, связаться с таксистами и водителями автобусов. Коноваленко был не один, твердил он снова и снова. Кто был этот его спутник — мужчина или женщина, — который теперь бесследно исчез? Как выяснилось, все его вопросы пока оставались без ответа. Управление недвижимости и соседи давали крайне противоречивые сведения о владельцах желтой виллы. Лет десять назад тогдашний хозяин, вдовец по фамилии Яльмарсон, хранитель государственного архива, скончался. Его сын, который жил в Бразилии, представляя там, по словам некоторых соседей, какую-то шведскую фирму, даже на похороны не приехал. Для обитателей Хеммансвеген это было весьма беспокойное время, если верить тогдашнему начальнику отдела губернского совета в Крунуберге, а ныне пенсионеру, который сделал заявление от лица всех соседей. Поэтому они облегченно вздохнули, когда табличка о продаже виллы исчезла и прикатил трейлер с имуществом отставного офицера-резервиста. Сущее ископаемое — майор сконских гусар, немыслимый реликт минувшего века. Звали его Густав Ернберг, и общался он с окружающим миром дружелюбно и громогласно. Однако ж все опять встревожились, когда выяснилось, что большей частью Ернберг жил в Испании, где лечился от ревматизма. На вилле водворился его тридцатипятилетний внук, человек нахальный и бессовестный, который вовсе не заботился о соблюдении общепринятых норм поведения. Об этом Хансе Ернберге было известно только, что он занимался предпринимательством и появлялся здесь как бы налетами, в обществе весьма странных знакомых.

Полиция тотчас начала разыскивать Ханса Ернберга и к двум часам дня установила его местонахождение — это была некая гётеборгская контора. Валландер лично говорил с ним по телефону. Сперва Ернберг прикинулся, будто ничегошеньки не понимает. Но Валландер, который в этот день был совершенно не в настроении вести долгие разговоры и вытягивать правду клещами, пригрозил, что им займется гётеборгская полиция, да еще намекнул, что все это станет достоянием прессы. Посреди разговора один из кальмарских полицейских сунул Валландеру под нос записку. Ханса Ернберга проверили по регистрационным файлам и обнаружили, что он тесно связан со шведскими неонацистами. Секунду-другую Валландер смотрел на записку и наконец сообразил, какой вопрос необходимо задать человеку на другом конце линии.

— Вы можете мне сказать, каково ваше мнение о ЮАР? — спросил он.

— Не понимаю, при чем тут это, — отозвался Ханс Ернберг.

— Отвечайте на вопрос, — нетерпеливо сказал Валландер. — Иначе я звоню коллегам из Гётеборга.

Короткая пауза, и Ханс Ернберг ответил:

— Я считаю ЮАР одной из самых преуспевающих стран на свете. И полагаю своим долгом оказывать всю возможную поддержку тамошнему белому населению.

— И эту поддержку вы оказываете, сдавая свой дом русским бандитам, которые работают на южноафриканцев?

На сей раз Ханс Ернберг искренне удивился:

— Не понижаю, о чем вы.

— Отлично понимаете. А теперь ответьте на другой вопрос. Кто из ваших друзей имел доступ в дом за последнюю неделю? Подумайте хорошенько, прежде чем отвечать. Малейшая неясность — и я потребую, чтобы гётеборгская прокуратура немедля вас задержала. И поверьте, я не шучу.

— Уве Вестерберг, — ответил Ханс Ернберг. — Мой старый приятель, у него тут строительная фирма.

Валландер потребовал адрес и получил его.

Жуткая неразбериха. Впрочем, четкие действия нескольких следователей гётеборгской полиции внесли некоторую ясность в события, происходившие в последние дни на желтой вилле. Уве Вестерберг оказался таким же поклонником ЮАР, как и Ханс Ернберг. Несколько недель назад через третьих лиц, точную связь между которыми установить не удалось, к нему поступил запрос, нельзя ли предоставить дом в распоряжение южноафриканских гостей, за хорошую плату. Поскольку Ханс Ернберг был тогда за границей, Уве Вестерберг его не информировал. Валландер догадывался, что и деньги тоже осели в карманах Вестерберга. Но кто были эти южноафриканцы, Вестерберг понятия не имел. Он даже не знал, были они на вилле или нет. Больше в этот день Валландер ничего выяснить не сумел. Пусть кальмарская полиция сама раскапывает связи между шведскими неонацистами и южноафриканскими поборниками апартеида. Кто именно был вместе с Коноваленко в желтой вилле, оставалось по-прежнему неясно. Пока допрашивали соседей, таксистов и автобусных шоферов, Валландер тщательно осмотрел дом. Сразу видно: в двух спальнях недавно ночевали, и дом оставлен в спешке. На сей раз Коноваленко наверняка здесь «наследил». Он в спешке бежал из этого дома, чтобы никогда больше не вернуться. Конечно, не исключено, что второй постоялец прихватил вещи Коноваленко с собой. Может, осторожность Коноваленко вообще безгранична. Может, он каждый вечер учитывал возможность ограбления и потому перед сном прятал самое важное? Валландер вызвал к себе Блумстранда, который осматривал сарай, и велел бросить все доступные полицейские силы на поиски сумки. Как она выглядит и какого размера, он сказать не мог.

— Просто сумка с вещами. Она должна быть где-то в доме.

— С какими вещами? — спросил Блумстранд.

— Не знаю. Бумаги, деньги, одежда. Может быть, оружие. Не знаю.

Поиски начались. Все найденные сумки приносили на первый этаж, Валландеру. Он сдул пыль с кожаного портфеля, где оказались старые фотографии и письма, большей частью начинавшиеся обращением «Любимая Гунвор» или «Мой дорогой Герберт». Другая, не менее пыльная сумка, извлеченная с чердака, была набита экзотическими морскими звездами и раковинами. Но Валландер терпеливо ждал. Он знал: где-то тут есть след Коноваленко, а значит, и его неведомого спутника. В ожидании он позвонил дочери и Бьёрку. Новость об утренних происшествиях уже разлетелась по стране. Валландер сказал Линде, что чувствует себя хорошо и что все кончилось. Вечером он вернется домой, а потом они возьмут машину и на несколько дней махнут в Копенгаген. По ее голосу он слышал, что она не поверила ни тому, что он хорошо себя чувствует, ни тому, что все кончилось. Да, дочка видит его насквозь. Разговор с Бьёрком закончился тем, что Валландер в ярости швырнул трубку на рычаг. Прежде с ним такого не бывало, а ведь они с Бьёрком работали вместе много лет. Взбесился же он потому, что Бьёрк усомнился в его рассудке, поскольку он, ни слова не говоря, в одиночку отправился ловить Коноваленко. Конечно, Валландер понимал, что в данном случае упреки Бьёрка вполне справедливы. Но его возмутило, что Бьёрк заговорил об этом именно сейчас, когда дознание находилось в самой критической фазе. Бьёрк со своей стороны решил, что этот приступ ярости, увы, подтверждает его опасения и Валландер вправду не в себе. Надо держать Курта под присмотром, сказал он Мартинссону и Сведбергу.

В конце концов нужную сумку нашел сам Блумстранд. Коноваленко спрятал ее за кучей сапог в чулане, расположенном в коридорчике из кухни в столовую. Кожаная сумка с наборным замком. Нет ли в замке взрывного устройства? — подумал Валландер. Что будет, если они вскроют сумку? Блумстранд быстро скатал на кальмарский аэродром, где сумку просветили рентгеном. Но никаких признаков взрывного устройства не обнаружилось. Блумстранд вернулся на желтую виллу. Вооружившись отверткой, Валландер взломал замок. В сумке оказались бумаги, билеты, несколько паспортов и крупная сумма денег. А кроме того, небольшой пистолет, «беретта». Все паспорта были с фотографиями Коноваленко и выданы в Швеции, Финляндии и Польше, на разные имена. Как финн Коноваленко назывался Мякеля, как поляк носил немецкую фамилию Хаусман. Денег было сорок семь тысяч шведских крон и одиннадцать тысяч долларов. Но Валландера интересовали в первую очередь бумаги: объяснят ли они, кто такой неизвестный спутник Коноваленко. К большому его разочарованию и досаде, почти все записи были на незнакомом языке, видимо по-русски. Ничего не поймешь. Похоже, это текущие заметки, которые Коноваленко делал для памяти, потому что на полях были указаны даты.

Валландер обратился к Блумстранду.

— Надо найти человека, владеющего русским, — сказал он. — Чтобы перевести все это, и поскорее.

— Может, попробуем мою жену? — предложил Блумстранд.

Валландер с удивлением посмотрел на него.

— Она учила русский, — продолжал Блумстранд. — Увлекается русской культурой. Прежде всего писателями шестидесятых годов прошлого века.

Валландер закрыл сумку, сунул ее под мышку.

— Едем. А то в здешней обстановке она только разнервничается.

Блумстранд жил в одноэтажном доме к северу от Кальмара. Жена его оказалась умной, открытой и с первого взгляда вызвала у Валландера симпатию. Пока мужчины пили на кухне кофе и ели бутерброды, она взяла бумаги к себе в кабинет и села за перевод, время от времени заглядывая в словари. Ей понадобился почти час, чтобы перевести и записать текст. Наконец Валландер мог прочитать записки Коноваленко. Он словно бы читал о собственных переживаниях из обратной перспективы. Многие детали и ход событий получили свое объяснение, а главное, он понял, что последний, неизвестный спутник Коноваленко, успевший незаметно покинуть желтую виллу, оказался совсем не тем, что он предполагал. ЮАР прислала замену Виктору Мабаше. Африканца по имени Сикоси Цики. Прибыл он из Дании. «Обучение его не вполне закончено, — писал Коноваленко. — Но этого достаточно. А хладнокровием и умом он превосходит Мабашу». Далее Коноваленко ссылался на некоего южноафриканца, которого звали Ян Клейн. Валландер решил, что этот человек — важное связующее звено. Но нитей, ведущих к центру, к организации, которая, Валландер теперь не сомневался, стояла за всем этим, обнаружить не удалось. О своих выводах он рассказал Блумстранду.

— Африканец намерен покинуть Швецию, — сказал Валландер. — Сегодня утром он еще был в желтой вилле. И кто-то наверняка видел его, наверняка вывез его оттуда. Через мост он перейти не мог. И на Эланде его наверняка нет. Возможно, у него был свой автомобиль. Но самое главное — он попытается уехать из Швеции. Каким путем, мы не знаем, знаем только, что попытается. Необходимо остановить его.

— Задача не из легких, — сказал Блумстранд.

— Да, но выполнить ее можно, — ответил Валландер. — Как бы там ни было, через шведский пограничный контроль проходит за день не так уж много чернокожих.

Валландер поблагодарил жену Блумстранда, и они вернулись в полицейское управление. Часом позже по стране был объявлен розыск неизвестного африканца. Приблизительно тогда же полиция нашла шофера, который этим утром подвозил африканца с парковки в конце Хеммансвеген. Произошло это уже после того, как мост перекрыли. Валландер предположил, что африканец сначала несколько часов прятался вне дома. Таксист отвез его в центр Кальмара. Там он расплатился, вышел из машины и исчез. Описать его внешность таксист толком не сумел. Высокий, мускулистый, в белой рубашке, светлых брюках и темном пиджаке. Вот все, что он мог сказать. И еще: говорил он по-английски.

Вечерело. Никаких дел в Кальмаре у Валландера не осталось. С арестом скрывшегося африканца последний кусочек мозаики станет на свое место.

Кальмарские коллеги предложили отвезти его в Истад, но он поблагодарил и отказался. Ему хотелось побыть одному. В начале шестого он попрощался с Блумстрандом, извинился, что днем так безапелляционно взял на себя командование, и поехал домой.



Посмотрев на карту, Валландер пришел к выводу, что самая короткая дорога — через Векшё. Бесконечные леса вдоль шоссе. И та же безмолвная отрешенность, что владела им самим. В Нюбру он остановился перекусить. И хотя больше всего на свете хотел забыть обо всем, что происходило вокруг, заставил себя позвонить в Кальмар и спросить, арестован ли африканец. Ответ был отрицательный. Он сел за руль и опять поехал сквозь бесконечные леса. Добравшись до Векшё, на минуту задумался, как ехать дальше — через Эльмхульт или через Тингсрюд. В итоге выбрал дорогу через Тингсрюд, чтобы сразу же взять курс на юг.

За Тингсрюдом, когда он свернул на шоссе в сторону Роннебю, на дорогу неожиданно вышел лось. В бледном свете сумерек Валландер заметил его, только когда он вырос прямо перед капотом. Отчаянно нажал на тормоз — шины резко взвизгнули — и в тот же миг понял, что уже слишком поздно. Сейчас он сшибется с громадным лосем лоб в лоб, а ведь, как на грех, даже не застегнул ремень безопасности. Но лось внезапно шагнул в сторону, и Валландер, сам не зная как, умудрился с ним разминуться.

Он съехал на обочину, заглушил мотор и сидел не шевелясь. Сердце молотом стучало в груди, дыхание вырывалось толчками, голова кружилась. Успокоившись, он вылез из машины и некоторое время стоял среди безмолвного леса. Опять проскочил на волосок от смерти, думал он. Теперь в моей жизни пожалуй что и не осталось счастливых билетиков. И никакой радости, оттого что чудом удалось избежать аварии, почему-то нет. Только смутное чувство вины и угрызения совести. Вновь нахлынула унылая пустота, которая переполняла его утром, когда он пил кофе. Бросить бы машину прямо здесь, войти в лес и бесследно исчезнуть. Не навсегда, не затем, чтобы никогда не возвращаться, а на время, чтобы восстановить душевное равновесие, избавиться от ощущения дурноты, которую вызывали в нем события последних недель. И все-таки он опять сел за руль и поехал дальше на юг, на сей раз пристегнувшись ремнем. Выехал на кристианстадскую магистраль и свернул на запад. Около девяти в круглосуточном кафе выпил кофе. Несколько водителей-дальнобойщиков молча сидели за одним из столиков, какие-то юнцы негромко ссорились возле игровых автоматов. Валландер не притронулся к кофе, пока тот совсем не остыл. Но в конце концов выпил чашку до дна и вернулся в машину.

Около полуночи он въехал во двор отцовского дома. Дочь встретила его на крыльце. Он устало улыбнулся и сказал, что все хорошо. Потом спросил, не было ли звонка из Кальмара. Линда отрицательно помотала головой. Звонили только какие-то журналисты, сумевшие добыть дедов номер телефона.

— Твою квартиру уже отремонтировали, — сообщила Линда. — Можешь опять перебраться туда.

— Вот и хорошо, — сказал он.

Позвонить в Кальмар или не стоит? Нет, он слишком устал. Отложим до завтра.

В эту ночь они с Линдой долго разговаривали. Но Валландер словом не обмолвился о хандре, которая завладела им. Пока дочери незачем знать об этом.



Сикоси Цики добрался до Стокгольма автобусом-экспрессом. Выполняя чрезвычайные инструкции Коноваленко, он уже в начале пятого был в Стокгольме. Самолет на Лондон вылетал из Арланды в семь вечера. Но поскольку Сикоси Цики заплутал и не нашел стоянку автобусов, идущих в аэропорт, в Арланду он поехал на такси. Шофер, который не доверял иностранцам, потребовал деньги вперед. Сикоси Цики дал ему тысячекроновую купюру и устроился в уголке на заднем сиденье. Он даже не догадывался, что его ищут в Швеции по всем пунктам паспортного контроля. Знал только, что покинет страну как шведский гражданин Лейф Ларсон — это имя он научился выговаривать очень быстро. Он был совершенно спокоен, так как вполне полагался на Коноваленко. Проезжая в такси по мосту, он заметил, что там что-то произошло. Но решил, что Коноваленко наверняка удалось обезвредить незнакомца, который утром явился в сад.

В Арланде Сикоси Цики получил от таксиста сдачу и на вопрос, нужна ли ему квитанция, отрицательно покачал головой. Затем прошел в зал отлета, зарегистрировался и, уже направляясь к паспортному контролю, задержался у киоска с прессой, чтобы купить английские газеты.

Не задержись он у киоска, его бы арестовали на паспортном контроле. Но как раз в те минуты, когда он выбирал газеты и расплачивался, там произошла смена сотрудников. Один из них пошел в туалет. А его напарница, девушка по имени Черстин Андерсон, именно в этот день явилась на работу с огромным опозданием. По дороге у нее сломалась машина, и она прибежала в аэропорт буквально высунув язык. Вообще она была дисциплинированна и честолюбива и обычно приходила на службу заблаговременно, чтобы просмотреть все поступившие за день оповещения и заодно освежить в памяти прежние. Сегодня она сделать этого не успела, и Сикоси Цики со своим шведским паспортом и улыбкой на лице беспрепятственно прошел мимо нее. Дверь закрылась за ним в ту самую минуту, когда коллега Черстин Андерсон вернулся из туалета.

— За кем нынче вечером нужно особо следить? — спросила Черстин Андерсон.

— За черным южноафриканцем, — ответил коллега.

Ей вспомнился африканец, который только что прошел мимо. Но по паспорту он был швед. В десять пришел начальник вечерней смены, спросил, как обстановка.

— Не забудьте про африканца, — сказал он. — Мы не знаем, ни как его зовут, ни с каким паспортом он путешествует.

У Черстин Андерсон внутри все оборвалось.

— Ты же говорил, он южноафриканец, — сказала она своему коллеге.

— Предположительно, — пояснил начальник. — Но кто знает, за кого он себя выдаст, пытаясь покинуть Швецию.

Черстин немедля рассказала, что произошло несколько часов назад. В результате суматошных выяснений было установлено, что африканец со шведским паспортом вылетел в Лондон семичасовым рейсом Британских авиалиний.

Самолет поднялся в воздух точно по расписанию. Он уже успел приземлиться в Лондоне, и пассажиры прошли контроль. В Лондоне Сикоси Цики порвал свой шведский паспорт и спустил обрывки в туалет. Отныне он был замбийским гражданином Ричардом Мотомбване. А поскольку летел транзитом, не проходил паспортного контроля ни со шведским, ни с замбийским паспортом. Вдобавок у него было два разных билета. Багаж он не сдавал, и потому девушка-регистратор в Стокгольме видела только его билет до Лондона. У транзитной стойки в Хитроу Сикоси Цики предъявил второй билет, до Лусаки. Первый билет отправился в унитаз вместе с остатками паспорта.

В половине двенадцатого самолет Замбийской авиакомпании DC-10 «Нковази» взял курс на Лусаку. В субботу в половине седьмого утра Цики благополучно приземлился в Лусаке. Там он взял такси до города и в представительстве Южноафриканской авиакомпании купил билет на вечерний рейс до Йоханнесбурга. Броня ни него была уже зарегистрирована. На сей разгон полетит под собственным именем, Сикоси Цики. Вернувшись на лусакский аэродром, он зарегистрировался, потом пообедал в ресторане для отлетающих пассажиров. В три он поднялся на борт самолета и почти ровно в пять был на аэродроме Яна Смэтса неподалеку от Йоханнесбурга. Франц Малан встретил его и отвез прямо в Хамманскрааль. Там Малан предъявил ему приходный ордер на полмиллиона рандов, которые составляли предпоследнюю долю оплаты, а затем оставил его одного, предупредив, что вернется на следующий день. До тех пор Сикоси Цики не должен покидать дом и прилегающий огороженный участок. Оставшись один, Сикоси Цики принял ванну. Он устал, но был доволен собой. Путешествие прошло без сучка без задоринки. Беспокоило его только одно: что случилось с Коноваленко? А вот особенного любопытства к тому, за чье именно убийство ему заплатили такие деньги, он не испытывал. Неужели вправду один-единственный человек может цениться так высоко, думал он. Но не стал задерживаться на этой мысли. Около полуночи улегся на влажные простыни и заснул.



Утром в субботу, 23 мая, почти одновременно произошли два события. В Йоханнесбурге выпустили из-под ареста Яна Клейна. Однако Схееперс предупредил, что его наверняка вызовут для повторного допроса.

Стоя у окна, Схееперс смотрел, как Ян Клейн и его адвокат Критцингер идут к своим машинам. Схееперс приказал установить за Клейном круглосуточное наблюдение, но, предполагая, что тот учитывает такую возможность, надеялся по крайней мере принудить его к бездействию.

Он не смог выжать из Яна Клейна совершенно никаких сведений, которые хоть немного прояснили бы ситуацию с Комитетом. Зато был теперь твердо уверен, что покушение запланировано на 3 июля в Дурбане, а не на 12 июня в Капстаде. Всякий раз, когда речь заходила о блокноте, Ян Клейн выказывал признаки нервозности, и Схееперс решил, что человек не в состоянии произвольно вызывать у себя такие физические реакции, как пот и трясущиеся руки.

Он зевнул. Скорей бы уж все кончилось. Что ни говори, а шансы заслужить одобрение Вервея, пожалуй, весьма возросли.

Внезапно ему вспомнилась белая львица в лунном свете на берегу реки.

Скоро он сможет вновь навестить ее.



Приблизительно в то же время, когда Ян Клейн в Южном полушарии вышел из своей камеры, Курт Валландер сел за стол в своем истадском кабинете. Коллеги, которые были на месте в это раннее субботнее утро, поздравляли его, желали успехов. А он криво улыбался и бормотал в ответ что-то невразумительное. Придя в кабинет, комиссар закрыл за собой дверь и снял телефонную трубку. Такое ощущение, будто накануне выпил лишнего, хотя на самом деле капли в рот не брал. Совесть грызет. Руки трясутся. Весь в поту. Только минут через десять он собрался с силами и позвонил в кальмарскую полицию. Ответил Блумстранд и тотчас огорошил его сообщением, что разыскиваемый африканец, видимо, вчера вечером покинул страну через Арланду.

— Как же это вышло? — возмущенно спросил Валландер.

— Халатность и невезение, — ответил Блумстранд и коротко рассказал, что произошло.

— Ну и чего ради мы вообще надрывали пуп? — спросил Валландер, когда Блумстранд умолк.

— Хороший вопрос. Откровенно говоря, я и сам все время думаю об этом.

Валландер попрощался и положил трубку. Открыл окно, постоял, слушая птичий щебет в листве. День, похоже, будет теплый. Первое июня не за горами. Вот и май прошел, а он даже не заметил, как распустились деревья, выросли цветы и воздух наполнился густыми ароматами.

Он опять сел за стол. Нет, это дело нельзя откладывать на следующую неделю. Он вставил в машинку лист бумаги, положил рядом английский словарь и начал медленно писать письмо неизвестным южноафриканским коллегам. Изложил все, что знал о планируемом покушении, подробно рассказал о Викторе Мабаше. К концу рассказа о его гибели пришлось заправить в машинку новую страницу. Примерно через час письмо было готово, в заключение он сообщил самое важное: взамен был прислан другой киллер, по имени Сикоси Цики, который, к сожалению, сумел выехать из Швеции и, по-видимому, находится на пути в ЮАР. Далее Валландер написал, кто такой он сам, присовокупил номер телекса шведского отделения Интерпола и попросил южноафриканских коллег связаться с ним, если потребуется дополнительная информация. После этого он отнес письмо в дежурку и сказал, что нужно сегодня же отправить его телексом в ЮАР.

Потом он пошел домой. Впервые после взрыва переступил порог своей квартиры.

Странно, она показалась ему совершенно чужой. Закопченная мебель сдвинута в кучу и накрыта пластиком. Он вытащил стул и сел.

Духота, нечем дышать.

Сумеет ли он справиться со всем происшедшим?



Письмо его между тем добралось до Стокгольма. Увы, отправить его в ЮАР поручили неопытному практиканту. По причине технических сложностей и скверного контроля вторая страница валландеровского донесения отослана не была. Вот почему в этот вечер 23 мая южноафриканская полиция получила депешу, что на пути в ЮАР находится киллер по имени Виктор Мабаша. Принявшие телекс интерполовские сотрудники в Йоханнесбурге недоумевали — телекс был без подписи и как-то очень уж неожиданно обрывался. Но, зная, что все телексы из Швеции надлежит пересылать в полицию, комиссару Борстлапу, они все же так и сделали. А поскольку телекс пришел в Йоханнесбург поздно вечером в субботу, Борстлап прочитал его только в понедельник. И немедля связался со Схееперсом.

Телекс подтвердил то, что стояло в записке, полученной от таинственного Стива.

Человек, которого они ищут, зовется Виктор Мабаша.

Схееперсу тоже показалось, что телекс какой-то оборванный и без подписи. Но так как это сообщение лишь подтверждало его информацию, ничего не предпринял.

Отныне розыски целиком сосредоточились на Викторе Мабаше. Были оповещены все пограничные пункты страны. Готовность номер один.

33

Выйдя из-под ареста, Ян Клейн сразу же позвонил из своего дома в Претории Францу Малану. Он не сомневался, что его телефоны прослушиваются. Но имел в запасе еще одну линию, о которой не знал никто, кроме специального сотрудника разведслужбы, занимающегося вопросами секретной связи. В стране существовал целый ряд телефонов, которых официально будто и не было.

Франц Малан явно удивился. Он не знал, что Яна Клейна в тот день выпустили на свободу. Обоснованно полагая, что телефон Малана тоже прослушивается, Ян Клейн прибегнул к заранее условленному паролю, чтобы Малан не сказал лишнего. Все было закамуфлировано под случайный ошибочный звонок. Ян Клейн спросил Хорста, попросил прощения и положил трубку. Франц Малан проверил пароль по особому списку. Два часа спустя он позвонит сам с определенного телефона-автомата на другой телефон-автомат.

Яну Клейну не терпелось поскорее выяснить, что произошло за то время, пока он сидел под арестом. Вдобавок Франц Малан должен был смекнуть, что главная ответственность и впредь останется на нем. Ян Клейн был уверен, что сумеет отделаться от хвостов. Тем не менее риск слишком велик, чтобы вступать в личный контакт с Францем Маланом или посещать Хамманскрааль, куда, вероятно, уже прибыл или скоро прибудет Сикоси Цики.

Выехав из ворот своего дома, Ян Клейн буквально через несколько минут засек хвост — машину, которая следовала за ним. Он знал, что впереди есть вторая машина. Но сейчас его это не волновало. Они, конечно, заинтересуются, что он остановился у телефона-автомата и куда-то позвонил. Сообщат куда надо. Но никогда не узнают, о чем шла речь.

Ян Клейн все же не ожидал, что Сикоси Цики уже вернулся. Странно было и то, что Коноваленко не дал о себе знать. План предусматривал, что Коноваленко примет контрольное подтверждение о возвращении Сикоси Цики. Послать его нужно было самое позднее через три часа после условленного времени прибытия. Ян Клейн отдал Францу Малану несколько коротких распоряжений. Кроме того, они договорились созвониться на следующий день с двух других, заранее условленных телефонов-автоматов. Ян Клейн старался услышать, не нервничает ли Малан. Но помимо обычной, слегка нервозной манеры выражаться, ничего не заметил.

Закончив разговор, он пообедал в одном из самых дорогих ресторанов Претории. И с удовольствием думал о том, как они там разозлятся, когда «хвост» представит Схееперсу свой отчет. Он видел соглядатая за одним из столиков в другом конце ресторана. В глубине души Ян Клейн уже решил, что Схееперсу не жить в ЮАР, которая через год-другой восстановит свои давние принципы, некогда созданные солидарными бурами и постоянно ими обороняемые.

Но бывали минуты, когда Яна Клейна одолевала страшная мысль, что все это обречено на гибель. Возврата нет. Буры проиграли, впредь их страной будут править чернокожие, которые не позволят белым иметь привилегии. Он с огромным трудом противился этому негативному ясновидению. Но скоро взял себя в руки. Минутная слабость, думал Клейн. Я поддался негативному отношению южноафриканцев английского происхождения к нам, бурам. Они знают, что именно мы — подлинная душа этой страны. Народ, избранный в Африке Богом и историей, — это мы, а не они, отсюда и неистребимая зависть, от которой они не могут освободиться.

Ян Клейн расплатился за обед, с улыбкой прошел мимо «хвоста», маленького потного толстяка, а потом поехал домой. В зеркало заднего вида он заметил, как «хвост» заменили. И, ставя машину в гараж, продолжал методично анализировать, кто выдал его и снабдил Схееперса информацией.

Он налил себе рюмочку портвейна и устроился в гостиной. Задвинул шторы, погасил все лампы, кроме настольной. Лучше всего ему думалось в полутьме.

Дни, проведенные в обществе Схееперса, еще усилили его ненависть к новому порядку в стране. Какое унижение — его, высокопоставленного, облеченного доверием, лояльного сотрудника разведки, арестовали по подозрению в подрывной деятельности против государства. Ведь он действовал как раз во имя государства! Если он и Комитет прекратят свою тайную работу, риск национального краха станет реальным, а не надуманным. Сидя с рюмкой портвейна в гостиной, он был, как никогда, уверен в необходимости убить Нельсона Манделу. С его точки зрения, это было даже не убийство, а казнь в соответствии с неписаным законом, какой он воплощал.

Был и еще один тревожный момент, который усиливал его нервозность. В ту минуту, когда ему позвонил доверенный охранник из личного штаба президента, он понял, что кто-то явно снабдил Схееперса информацией, до которой тот, собственно говоря, сам добраться не мог. Кто-то в его, Клейна, окружении попросту совершил предательство. И необходимо как можно скорее выяснить, кто это. Тревога росла еще и потому, что виновником мог быть и Франц Малан. Или кто-нибудь другой из Комитета. Не считая их, еще двое, максимум трое сотрудников разведки могли покопаться в его жизни и по неведомым причинам пойти на предательство.

Ян Клейн сидел в темноте, думая о каждом из этих людей, искал в памяти путеводные нити, но не находил.

Действовал он методом исключения, привлекая на помощь чутье и факты. Спрашивал себя, кому выгодно сдать его, кто невзлюбил его настолько, что жажда мести оказалась сильнее риска быть раскрытым. Круг подозреваемых сузился с шестнадцати человек до восьми. Затем Ян Клейн начал все сначала, и каждый раз возможных предателей становилось все меньше.

В конце концов не осталось никого. Вопрос по-прежнему был без ответа.

И вот тогда он впервые подумал, что это могла быть Миранда. Когда никого другого не осталось, он невольно подумал и о ней тоже. Эта мысль возмутила его. Запретная, невозможная. И все же подозрение не отступало, не желало уходить, пришлось принять в расчет и Миранду. Он допускал, что подозревает ее незаслуженно. А поскольку она наверняка не сможет ему солгать, ничем себя не выдав, он быстро с этим покончит — достаточно поговорить с ней. В ближайшие дни надо будет стряхнуть «хвост» и наведаться к ней и Матильде в Безёйденхаут. Настоящий предатель безусловно в том списке, который он уже проработал. Только он его пока не обнаружил. Ян Клейн убрал бумаги, до поры до времени отбросил эти мысли и занялся своей нумизматической коллекцией. Он всегда успокаивался, рассматривая красивые монеты и представляя себе их ценность. Вынул из ячейки блестящий старинный золотой. Старинный крюгерранд, такой же вечный, как бурские традиции. Поворачивая монету под лампой, он заметил крохотное, почти невидимое пятнышко грязи. Достал аккуратно сложенную бархотку и осторожно тер желтую поверхность до тех пор, пока монета не засияла.



Три дня спустя, поздним вечером в среду, Ян Клейн наведался в Безёйденхаут к Миранде и Матильде. Не желая, чтобы «хвосты» последовали за ним в Йоханнесбург, он решил стряхнуть их еще в центре Претории. Нескольких простых маневров оказалось достаточно, чтобы запутать посланцев Схееперса. Но и после этого, уже направляясь по магистральному шоссе в Йоханнесбург, он все же внимательно поглядывал в зеркальце заднего вида. На всякий случай покружил в центральных торговых кварталах Йоханнесбурга и, только убедившись в отсутствии «хвоста», свернул в сторону Безёйденхаута. Визит посреди недели был весьма непривычен, тем более что он не предупредил по телефону. Для них это будет сюрприз. Неподалеку от нужной улицы он остановился у продуктового магазина, купил провизию на обед и около половины шестого был у цели.

Сперва он просто не поверил своим глазам.

Но потом осознал, что это правда: из калитки дома Миранды и Матильды действительно вышел на улицу мужчина.

Чернокожий.

Ян Клейн затормозил у тротуара, наблюдая, как этот человек идет в его сторону, но по противоположному тротуару. Он опустил солнечные щитки на лобовом стекле, чтобы тот его не увидел. А сам продолжал наблюдение.

И внезапно узнал этого человека, которого долгое время держал под надзором. Прямых улик разведка так и не нашла, но имела серьезные подозрения, что он принадлежит к наиболее радикальному крылу АНК, которое несло ответственность за целый ряд террористических актов в магазинах и ресторанах. Звали этого человека то Мартин, то Стив, то Ричард.

И вот сейчас он прошел мимо Яна Клейна и исчез.

Ян Клейн просто окаменел. В голове царил полный сумбур, нужно время, чтобы привести все в порядок. Но отступать некуда, подозрения, которые он упорно не желал принимать всерьез, оказались вполне реальны. В списке подозреваемых в конце концов не осталось никого, и рассуждал он правильно. Его предала Миранда. Это была правда, но совершенно необъяснимая. На миг нахлынула печаль. Потом пришел холод. Как будто температура стремительно падала по мере того, как росла ярость. В один миг любовь обернулась ненавистью. Ненавистью к Миранде, не к Матильде, потому что Матильду он считал невиновной, она тоже была жертвой предательства матери. Он судорожно стиснул руль. И едва подавил желание въехать прямо в дом, вышибить дверь и напоследок посмотреть Миранде в глаза. Но нет, он войдет в дом, только когда внешне будет совершенно спокоен. Бесконтрольное возбуждение — признак слабости. А слабости он не выкажет — ни перед Мирандой, ни перед дочерью.

Ян Клейн не мог понять. И эта непонятность бесила его. Он посвятил свою жизнь борьбе с беспорядком. А под беспорядком он разумел и все непонятное. Непонятное нужно истреблять точно так же, как и все другие причины растущего смятения и распада в обществе.

Он долго сидел в машине. Стемнело. Только полностью успокоившись, подъехал к дому. Заметил за шторой в большом окне гостиной легкое движение. Взял пакеты с продуктами, вошел в калитку.

Когда она открыла дверь, он улыбнулся ей навстречу. В эти краткие, едва уловимые секунды ему хотелось, чтобы все оказалось выдумкой. Но теперь он знает правду и должен выяснить, что за этим стоит.

Во мраке комнаты было трудно различить темное лицо Миранды.

— Вот заехал к вам в гости, — сказал он. — Решил преподнести сюрприз.

— Раньше такого не случалось, — заметила она.

Ему показалось, что голос ее звучит хрипло и чуждо. Хорошо бы разглядеть ее поотчетливее. Может, она догадывается, что он видел человека, вышедшего из дома?

В эту минуту из своей комнаты появилась Матильда. Молча посмотрела на него. Она знает, подумал он. Знает, что ее мать предала меня. Как иначе она может защитить ее? Только молчанием.

Он поставил пакеты на пол и снял пиджак.

— Я хочу, чтобы ты ушел, — сказала Миранда.

Сперва он просто не поверил своим ушам. Повернулся к ней с пиджаком в руках:

— Ты просишь меня уйти?

— Да.

Секунду он смотрел на свой пиджак, потом бросил его на пол. И ударил ее, со всей силы, прямо в лицо. Миранда потеряла равновесие, но не сознание. Прежде чем она успела подняться на ноги, он схватил ее за блузку и рванул вверх.

— Ты просишь меня уйти, — тяжело дыша, повторил он. — Если кто-то и уйдет, так это ты. Но и тебе никуда не уйти.

Он втащил ее в гостиную, швырнул на диван. Матильда хотела было помочь матери, но Клейн гаркнул, чтобы она не двигалась с места.

Сам сел на стул перед Мирандой. Темнота в комнате вдруг опять привела его в ярость. Он вскочил, зажег все лампы. И увидел, что из носа и изо рта у Миранды течет кровь. Снова сел на стул и уставился на нее.

— Из твоего дома вышел мужчина. Чернокожий. Что он здесь делал?

Она не отвечала. Даже не смотрела на него. На кровь, которая текла по лицу и капала на пол, она вообще не обращала внимания.

Ян Клейн подумал, что все это бессмысленно. Что бы она ни сказала и ни сделала, она предала его. Дорога кончилась. Дальше пути нет. Что делать с Мирандой, он не знал. Не мог представить себе, чем ей отомстить. Посмотрел на Матильду. Та по-прежнему не шевелилась. На лице у нее застыло выражение, какого он прежде никогда не видел. Не понимал, что оно означает. И от этого тоже чувствовал неуверенность. Затем он обнаружил, что Миранда смотрит на него.

— Я хочу, чтобы ты ушел, — повторила она. — И я не желаю больше видеть тебя. Это твой дом. Ты можешь остаться, но тогда уйдем мы.

— Никто отсюда не уйдет, — сказал он. — Я хочу только, чтобы ты все рассказала.

— Что ты хочешь услышать?

— С кем ты разговаривала. Обо мне. Что сказала. И почему.

Она смотрела ему прямо в глаза. Кровь под носом и на губах уже свернулась и почернела.

— Я рассказывала о том, что находила в твоих карманах, когда ты спал здесь. Я слушала, что ты говорил во сне, и записывала. Может быть, это не имеет значения. Но я надеюсь, что это приведет к твоей гибели.

Миранда говорила чужим, хриплым голосом. И он понял, что таков ее настоящий голос, а тот, каким она говорила все эти годы, был притворным. Все было притворным, он уже вообще не находил искренности в их взаимоотношениях.

— Чем бы ты была без меня?

— Возможно, я бы уже умерла. А возможно, была бы счастлива.

— Ты жила в трущобах.

— Думаю, мы способствовали тому, чтобы их снесли.

— Не приплетай сюда мою дочь.

— Ты — отец ребенка, Ян Клейн. Но дочери у тебя нет, у тебя нет ничего, кроме собственной гибели.

На столике между ними стояла стеклянная пепельница. Теперь, когда у него не осталось слов, он схватил ее и с размаху швырнул Миранде в лицо. Она едва успела увернуться. Пепельница упала рядом с ней на диван. Ян Клейн вскочил на ноги, отшвырнул столик, снова схватил пепельницу и занес над ее головой. В этот миг он услышал странный звук, шипящий, словно звериный. Матильда шагнула вперед и что-то шипела сквозь зубы, он не разбирал слов, но видел в ее руках оружие.

Матильда выстрелила. Пуля ударила Яна Клейна прямо в грудь, и он как подкошенный рухнул на пол. А они стояли и смотрели на него — это было последнее, что различил его гаснущий взгляд. Он пытался что-то сказать, пытался удержать жизнь, которая стремительно уходила. Но уцепиться было не за что. Не за что.

Облегчения Миранда не ощущала, но и страха не испытывала. Посмотрела на дочь — та повернулась к мертвецу спиной. Миранда забрала у нее пистолет. Потом пошла к телефону и позвонила человеку, который приходил к ним и которого звали Схееперс. Она еще раньше звонила ему и оставила листок с номером возле телефона. Теперь она поняла, почему так поступила.

Ответила женщина, назвала свое имя: Юдифь. Потом позвала мужа, который тотчас взял трубку. Он обещал немедля приехать в Безёйденхаут и попросил Миранду ничего не предпринимать до его появления.

Юдифи Схееперс объяснил, что с обедом придется подождать. Но не сказал почему, а она расспрашивать не стала. Ведь скоро все кончится, он сам сказал накануне. Жизнь опять вернется в давнюю колею, они опять поедут в парк Крюгера и посмотрят, там ли еще белая львица и все так же ли они ее боятся. Схееперс связался с Борстлапом, обзвонил несколько номеров, пока разыскал его, сообщил адрес, но просил не заходить в дом, подождать его самого.

Когда он приехал в Безёйденхаут, Борстлап ждал на улице, возле своей машины. Открыла им Миранда. Провела в гостиную. Схееперс положил руку на плечо Борстлапа. До сих пор оба не проронили ни слова.

— Мертвец, который лежит там, — это Ян Клейн, — сказал Схееперс.

Борстлап ошеломленно воззрился на него, тщетно ожидая продолжения.

Ян Клейн был мертв. В худом, чуть ли не изможденном лице ни кровинки. Что здесь произошло — преступление или трагедия? — думал Схееперс. Но пока не нашел ответа.

— Он ударил меня, — сказала Миранда. — И я его застрелила.

Когда она произносила эту фразу, Схееперс случайно посмотрел на Матильду. И заметил, что слова матери удивили ее. Яна Клейна застрелила Матильда, сообразил он, дочь застрелила отца. Ян Клейн бил Миранду, свидетельством тому синяки и кровь на ее лице. Успел ли он понять? — подумал Схееперс. Успел ли понять, что умирает и что его родная дочь держит в руках оружие, которое принесло ему смерть?

Ни слова не говоря, Схееперс знаком предложил Борстлапу выйти с ним вместе на кухню. И закрыл дверь.

— Меня не интересует, как вы это сделаете, — сказал он. — Но вы должны вывезти труп и сделать так, чтобы все выглядело как самоубийство. Ян Клейн сидел под арестом. Это оскорбило его. И, спасая свою честь, он покончил с собой. Вполне приемлемый мотив. Пресечь слухи, связанные с разведслужбой, обычно труда не составляет. Желательно сделать все это сегодня же вечером или ночью.

— Я рискую своей должностью, — сказал Борстлап.

— Даю слово, что вы не рискуете ничем, — ответил Схееперс.

Борстлап долго смотрел на него, потом спросил:

— Кто эти женщины?

— Вы вообще никогда их не встречали.

— Все дело, конечно, в безопасности ЮАР, — сказал Борстлап, и Схееперс расслышал в его голосе усталую иронию.

— Да, совершенно верно.

— Опять фабрикуем ложь, — сказал Борстлап. — Наша страна просто конвейер, который фабрикует ложь, круглые сутки. Что же будет, когда все это рухнет?

— Чего ради мы пытаемся предотвратить покушение?

Борстлап медленно кивнул:

— Ладно, я все сделаю.

— В одиночку.

— Никто меня не увидит. Я оставлю труп на улице. И постараюсь, чтобы расследование было поручено мне.