Валландер вдруг почувствовал, что очень устал. Неприятное предчувствие крепко засело у него внутри, сердце заныло. Он и теперь не хотел верить, что его догадка справедлива. Он долго сопротивлялся, но больше так продолжаться не могло. Теперь все открылось, и картина, представшая взору Валландера, была ужасна. Маленький мальчик, который боится собственного отца. Рядом — старший брат. Он мстит и капает в глаза отца соляную кислоту. Он берет на себя безумное возмездие, за насилие, совершенное над его сестрой. Теперь все окончательно встало на свои места, концы сошлись с концами. Но Валландер знал, что в его подсознании страшная картина сложилась уже очень давно. Он просто отворачивался от нее. Он добровольно шел по ложному следу, который только уводил его от цели.

В дверь постучали.

— Пришел факс из Лунда, — доложил полицейский. — Из больницы.

Пер Окесон сработал оперативно. Это была копия со списка людей, которые приходили в психиатрическое отделение, где лежала Луиза Фредман. Все имена, за исключением одного, были перечеркнуты. Разобрать подпись было действительно невозможно. Валландер взял увеличительное стекло Биргерсона. Все равно ничего не выходило. Он отложил листок бумаги в сторону. Полицейский по-прежнему стоял в дверях.

— Позовите Биргерсона, — сказал Валландер. — И соберите моих истадских коллег. Кстати, как дела у Шёстена?

— Он спит. Врачи вынули из плеча пулю, — ответил полицейский.

Через несколько минут все были в сборе. Стрелки часов приближались к половине пятого. Все были измождены. Ханс Логорд все еще где-то прятался. На след угнанной машины напасть не удавалось. Валландер попросил всех сесть.

Вот и настал момент истины, подумал он.

— Итак, мы разыскиваем человека по имени Ханс Логорд, — начал Валландер. — И мы будем продолжать поиски до конца, так как пуля из его пистолета прострелила плечо нашему товарищу и Логорд причастен к незаконной переправке людей через границу. Но Ханс Логорд не совершал убийств и не снимал скальпов. Это дело рук другого человека.

Валландер сделал паузу, как будто в последний раз взвешивал все «за» и «против». Но страшную догадку опровергнуть было нечем. Он убедился, что не ошибается.

— Имя убийцы — Стефан Фредман, — произнес он. — Все это время мы охотились за четырнадцатилетним мальчиком. Который стал убийцей своего отца.

В комнате стало тихо. Никто не шевелился. Все глаза устремились на Валландера.

Чтобы изложить свою версию, ему потребовалось полчаса. Никто не усомнился в его правоте. Они решили возвращаться в Истад и пока хранить имя преступника в строжайшей тайне.

Позже, когда Валландер будет вспоминать эту ночь, он так и не сможет ответить на вопрос: какое же чувство из тех, что испытывали тогда его коллеги, было сильнее — чувство облегчения или растерянности?

Они готовились к отъезду.

Валландер говорил по телефону с Пером Окесоном. Сведберг рассматривал факс, полученный из Лунда.

— Интересно, — вдруг произнес Сведберг.

Валландер повернулся.

— Что интересно? — спросил он.

— Да вот эта подпись. Похоже, он подписался как Геронимо.

Валландер выхватил факс у него из рук.

На часах было без пяти пять.

Он понял, что Сведберг прав.

38

Они расстались на рассвете перед полицейским управлением Хельсингборга. Все были усталые, с осунувшимися лицами и, главное, потрясенные страшной правдой, до которой они так долго пытались докопаться. Они договорились встретиться в истадском полицейском управлении в восемь часов утра. Это означало, что времени у них хватит только на то, чтобы добраться до дома и принять душ. А потом они снова примутся за работу. На последней оперативке Валландер честно предупредил их: он считает, что все убийства совершены ради больной сестры. Но полной уверенности у него пока нет. Возможно, самой Луизе тоже грозит опасность, и они должны быть готовы к самому худшему.

Сведберг ехал в машине Валландера. День обещал быть погожим. Никто уже и не помнил, когда в Сконе шел настоящий дождь. Почти всю дорогу они молчали. На подъезде к Истаду Сведберг обнаружил, что куда-то подевал ключи от квартиры. Валландер вспомнил, что его собственные ключи так и не нашлись. Он пригласил Сведберга к себе.

Без нескольких минут семь они были на Мариягатан. Линда спала. Валландер одолжил Сведбергу чистую футболку, они по очереди сходили в душ и расположились в столовой пить кофе.

Никто из них не обратил внимания на чуть приоткрытую дверь гардеробной, которая располагалась рядом с комнатой Линды.

* * *

Хувер пришел в квартиру без десяти семь. Он уже направлялся в спальню Валландера, держа топор наготове, но тут услышал, как в замке входной двери повернулся ключ. Он быстро нырнул в гардеробную. Послышалось два голоса. Через некоторое время Хувер понял, что хозяин и гость расположились в столовой, и слегка приоткрыл дверь. Валландер называл своего гостя Сведбергом. Наверно, тоже полицейский, подумал Хувер. Он прислушался к разговору, ни на минуту не выпуская топор из рук. Вначале суть ускользала от него, он слышал только, что они вновь и вновь повторяют одно имя — Ханс Логорд. Похоже, Валландер пытался что-то объяснить тому другому, которого звали Сведбергом. Хувер слушал их все более внимательно и вскоре понял, что сюда его направила рука Геронимо, что тот уже в который раз пришел к нему на помощь. Ханс Логорд — приближенный Оке Лильегрена. Он нелегально перебрасывал в Швецию девушек из Доминиканской Республики, а может быть, и из других частей Карибов. Вероятно, именно он поставлял девушек Веттерстедту и Карлману. Валландер полагал, что Логорд тоже входит в список людей, которых Стефан Фредман приговорил к смерти.

На этом разговор оборвался. Через несколько минут хозяин и гость ушли. Хувер выбрался из гардеробной. Некоторое время он стоял не двигаясь.

Потом — бесшумно покинул квартиру.

Он шел к пустому магазину — тому самому, где Линда и Кайса раньше устраивали репетиции. Хувер знал, что магазин им больше не понадобится. Вчера вечером он оставил там Луизу, а сам отправился на Мариягатан, чтобы убить полковника Перкинса и его дочь. Но, пока он прятался в гардеробной, уже держа топор наготове, у него закралось сомнение. Оказывается, есть еще один человек, которого необходимо убить. Человек, которого он упустил из вида и которого зовут Ханс Логорд. По описанию Валландера Хувер догадался, что это тот самый мужчина, который однажды грубо изнасиловал и избил его сестру — это случилось еще до того, как ее накачали наркотиками и отвезли к Густаву Веттерстедту и Арне Карлману. Да, именно эти люди в конце концов свели Луизу во тьму, из которой Хувер теперь старался ее вывести. Об этом говорилось в книге, которую он получил от Луизы. Из той же книги он узнал, что должен действовать. Он думал, что Ханс Логорд живет за пределами Швеции, что он — Злой Чужестранец. Теперь Хувер понял, что ошибался.

Проникнуть в пустой магазин оказалось нетрудно. Накануне он видел, как Кайса положила ключ на дверной косяк. Так как теперь ему приходилось действовать днем, он не стал наносить боевую раскраску. К тому же он боялся, что напугает Луизу. Когда Хувер вернулся из дома Валландера, она сидела на стуле, глядя перед собой пустыми глазами. Он уже решил, что переведет ее в другое место. Еще до того как отправиться на Мариягатан, он взял мопед и проверил, все ли в порядке в том доме, который он присмотрел. Дом действительно был пуст. Но они переберутся туда только вечером. Хувер опустился на пол рядом с сестрой. Он думал о том, как ему найти Ханса Логорда раньше, чем до него доберется полиция. Он прислушался к себе, спрашивая совета у Геронимо. Но в то утро сердце странно молчало. Удары были настолько слабы, что Хувер с трудом воспринимал послание друга.

* * *

В восемь часов они собрались в конференц-зале. На оперативке присутствовал Пер Окесон и начальник полиции Мальмё. Интендант Биргерсон из Хельсингборга был на селекторной связи. Все были бледные, но сосредоточенные. Валландер обвел взглядом присутствующих и попросил, чтобы для начала каждый кратко отчитался в проделанной работе.

Полиция Мальмё, стараясь не афишировать свои действия, разыскивала убежище, где прятался Стефан Фредман. Пока поиски не принесли никаких результатов. Зато сосед по дому показал, что не раз видел Стефана на мопеде. Мать мальчика об этом ничего не знала, но свидетель, по сведениям полиции, заслуживал доверия. За домом Фредманов установлено наблюдение.

Биргерсон сообщил по селектору новости из больницы: самочувствие у Шёстена хорошее, но ухо, к сожалению, останется сильно деформированным.

— Сейчас пластическая хирургия творит чудеса! — ободряюще крикнул Валландер. — Передай ему привет от всех нас.

Биргерсон продолжал. Текущая проверка показала, что отпечатки пальцев на обрывке комиксов, на окровавленном бумажном кульке, духовке Лильегрена и левом веке Бьёрна Фредмана не принадлежат Хансу Логорду. Так что пока правильность их версии подтверждается. Сейчас мальмёская полиция снимает отпечатки пальцев Стефана с предметов, взятых из квартиры в Розенгорде. Но почти никто не сомневается в том, что на этот раз осечки не будет.

Затем они перешли к Хансу Логорду. Машина охранной фирмы до сих пор не найдена. Но поиск продолжается, так как Логорд чуть было не застрелил двух полицейских. Логорд опасен, хотя причина его агрессивности неясна.

Валландер подумал, что обязан напомнить и о другой опасности, которую им никак не следовало упускать из вида.

— Хотя Стефану Фредману всего четырнадцать лет, он серьезный противник, — сказал Валландер. — Из всех присутствующих я один встречался с ним лично, и я могу сказать: да, он сумасшедший. Но он не глуп. И очень силен. Реагирует быстро и четко. Одним словом, мы должны быть осторожны.

— Все это просто отвратительно! — взорвался Хансон. — До сих пор не могу поверить, что это правда.

— Нам всем трудно поверить в это, — сказал Пер Окесон. — Но Курт все рассчитал правильно. Будем действовать в соответствии с его версией.

— Стефан Фредман забрал сестру из больницы, — продолжал Валландер. — Сейчас мы разыскиваем девушку, которая сможет его опознать — она путешествует на поезде. Но можно считать, что она подтвердит наши предположения. Опасен ли Стефан Фредман для своей сестры, какие у него намерения, мы не знаем. Сейчас главное для нас — их найти. Мы должны добраться до него раньше, чем он успеет навредить Луизе. Вот только куда он мог податься? Думаю, если он перемещается на мопеде, и за спиной у него сидит девушка, то он не мог далеко уйти. Тем более что Луиза больна.

— Маньяк-убийца и его психически больная сестра на мопеде, — проговорил Сведберг. — Да, хорошие дела, нечего сказать…

— Стефан умеет водить машину, — заметил Людвигсон. — Ведь ездил же он на отцовском «форде». Он может совершить угон.

Валландер повернулся к начальнику мальмёской полиции.

— Займитесь угнанными машинами, — сказал он. — Всеми угонами, совершенными за последние сутки. В первую очередь — в Розенгорде и в районе больницы.

Полицейский из Мальмё подошел к телефону на столике у окна.

— Стефан Фредман тщательно продумывает свои преступления, — продолжал Валландер. — Было ли похищение сестры спланировано заранее, мы не знаем. Нужно попытаться представить себе ход его мысли. Что он будет делать? Куда они теперь направятся? Черт возьми, Экхольма нет как раз тогда, когда он нам больше всего нужен!

— Он будет через час, — сказал Хансон, бросив взгляд на часы. — Его встретят на машине.

— Как его дочь? — спросила Анн-Бритт Хёглунд.

Валландеру сразу стало стыдно. Он забыл, почему Экхольм отсутствует на совещании.

— У нее перелом ступни, — ответил Сведберг. — Но она еще легко отделалась.

— Осенью обязательно проведем в школах большую кампанию: «Безопасность на дорогах», — сказал Хансон. — Слишком много детей гибнет под колесами машин.

Полицейский из Мальмё положил трубку и вернулся к столу.

— Я полагаю, вы искали Стефана в квартире его отца? — спросил Валландер.

— Мы искали и в квартире, и вообще везде, где только бывал Бьёрн Фредман. Кроме того, мы припугнули Петера Йельма и заставили его вспомнить все убежища Фредмана-отца, о которых мог знать его сын. Ими сейчас занимается Форсфельт.

— Ну, тогда за эту часть работы можно не беспокоиться.

Собрание продолжалось. Но Валландер знал, что все просто ждут развития событий. На поиски Стефана Фредмана и Логорда была брошена армия полицейских.

Оперативники входили и выходили из конференц-зала, наливали себе кофе, посылали за бутербродами, перебрасывались короткими репликами и опять пили кофе. Время от времени появлялись новости: полиция Гамбурга задержала на вокзале Сару Петтерсон, и она сразу опознала Стефана. Без четверти десять из аэропорта приехал Матс Экхольм. Он был очень бледен и до сих пор не пришел в себя. Все переживали за его дочь и желали ей поскорее поправиться.

Без нескольких минут одиннадцать пришло долгожданное заключение эксперта. Отпечатки пальцев, не подошедшие Логорду, принадлежат Стефану Фредману. В конференц-зале стало тихо. Только слышались слабые помехи в селекторе, который соединял их с Хельсингборгом. Пути назад больше нет. Не осталось ни одного ложного следа, никакой надежды. Их взору предстала голая ужасная правда. Преступником оказался мальчик четырнадцати лет, это он хладнокровно спланировал и совершил четыре убийства.

Наконец тишину нарушил Валландер. Его слова надолго врезались им в память.

— Теперь нам придется поверить в то, во что так не хотелось верить.

Короткое затишье было позади, все снова взялись за работу. Сейчас у них нет времени на переживания. Этим они смогут заняться потом.

Валландер повернулся к Экхольму.

— Что он делает? — спросил он. — Каков ход его мысли?

— Я понимаю, что сейчас выскажу весьма рискованное предположение, — проговорил Экхольм. — Но я считаю, что он не причинит Луизе никакого вреда. Во всех его поступках есть смысл, своеобразная логика. Его цель — отомстить за младшего брата и за сестру. Изменив своей цели, он разрушит все, что возводил с таким трудом.

— Но почему он забрал ее из больницы? — спросил Валландер.

— Очевидно, хотел защитить ее от тебя.

— Защитить от меня? — Валландер был искренне удивлен.

— Можно предположить, что те четверо мужчин причинили его сестре немало зла. Это и движет преступником. Если наша теория верна, то Стефан Фредман постарается оградить сестру от контактов со всеми мужчинами. За исключением себя самого. К тому же он наверняка догадывается, что ты напал на его след. Ведь ему достоверно известно, что именно ты возглавляешь расследование.

Валландер неожиданно вспомнил о фотографиях. Они совсем было вылетели у него из головы.

— Что со снимками, которые делал Нурен? — спросил Валландер. — Фотографии людей, стоявших перед заграждением? Где они?

С места поднялся Свен Нюберг, который почти все время сидел молча, погруженный в свои мысли. Он сходил за фотографиями. Валландер разложил их перед собой, кто-то принес лупу. Все сгрудились вокруг стола. Первой Стефана обнаружила Анн-Бритт.

— Вот он! — сказала она и показала на него пальцем.

Стефана почти не было видно за другими зеваками. Высовывался только кусочек головы и часть мопеда.

— Черт возьми! — проговорил Хамрен.

— Можно попробовать установить номер мопеда, — сказал Нюберг. — Если увеличить снимок.

— Попробуйте, — сказал Валландер. — Для нас сейчас важна каждая мелочь.

Валландер подумал, что теперь и другое смутное чувство, беспокоившее его подсознание, получило свое разъяснение. Что ж, вот и положен конец моим подсознательным тревогам, подумал Валландер и поморщился.

Одно все же продолжало тревожить его: Байба. Было уже двенадцать часов. Сведберг заснул, сидя на стуле, Окесон не переставая говорил по телефону. Его собеседники сменяли друг друга настолько часто, что уже никто не мог за ними уследить. Валландер подал Анн-Бритт знак, что хочет с ней побеседовать, и они заперлись у него в кабинете. Ничего не скрывая, он рассказал ей, в какое неловкое положение сам себя поставил. Этот шаг стоил ему больших усилий. Позже Валландер так и не мог себе объяснить, почему он решился нарушить свое твердое правило: никогда не посвящать сослуживцев в личную жизнь. Валландер не делал этого с тех пор, как умер Рюдберг, но теперь практика откровенных бесед, похоже, возобновлялась. Впрочем, он не был уверен, что с Анн-Бритт у него сложатся такие же доверительные отношения. Не в последнюю очередь потому, что она была женщиной. Однако Валландер никогда не говорил ей о своих сомнениях. Не решался.

Анн-Бритт выслушала его очень внимательно.

— Что же мне теперь делать? Как ты считаешь? — спросил Валландер.

— Ничего, — ответила она. — Ты сам сказал, что время уже ушло. Но, если хочешь, я могу с ней поговорить. Ведь она знает английский? Дай мне номер ее телефона.

Валландер нацарапал на листочке телефон Байбы. Анн-Бритт уже потянулась к трубке, но он все же ее остановил.

— Еще несколько часов, — попросил он.

— Чудес не бывает, — сказала Анн-Бритт.

В эту минуту в комнату ворвался Хансон.

— Мы нашли убежище Стефана Фредмана, — выпалил он. — Подвал в школьном здании, предназначенном под снос. Совсем недалеко от его дома.

— Они там? — спросил Валландер, вставая.

— Нет. Мы их там не застали.

Все трое вернулись в конференц-зал. Там уже наладили селекторную связь с Мальмё, и Валландер услышал мягкий голос Форсфельта. Тот рассказал о своих находках. Зеркала, кисточки, грим. Магнитофон и кассеты с записью барабанного боя. Один фрагмент записи они тут же прослушали по селектору. Комната наполнилась эхом мистических звуков. Боевая раскраска, подумал Валландер. Какое имя он указал в журнале? Геронимо? Форсфельт сообщил, что на лоскуте ткани были разложены топоры и ножи разного размера. Даже бездушный громкоговоритель не мог скрыть, что инспектор сильно волнуется. Последние слова, сказанные Форсфельтом в тот вечер, тоже запомнились многим на долгие годы.

— Мы не нашли здесь скальпов, — сказал он. — Впрочем, поиски еще не закончены.

— Где же он их прячет, черт возьми? — воскликнул Валландер.

— Он мог забрать скальпы с собой. Или же спрятать там, где совершались жертвоприношения, — сказал Экхольм.

— То есть? У него что, есть для этого особое место?

— Не исключено.

Черт знает что, буркнул Ролинс.

Он отошел от костра, прислушался, потом посмотрел на Джона Грейди.

Может, покричать?

Не надо.

Эти собаки разгуливают не сами по себе.

Знаю.

Думаешь, это он нас разыскивает?

Если он захочет, то может и так нас найти.

Ролинс подошел к костру, налил себе еще кофе и снова прислушался.

Наверное, он где-то там, в горах, со своими дружками.

Джон Грейди промолчал.

Ты со мной не согласен, спросил Ролинс.

Утром они подъехали к загону в ущелье, ожидая увидеть асьендадо с компанией, но там никого не оказалось. И в последующие дни никаких признаков присутствия дона Эктора в этих краях они не заметили. Три дня спустя они свернули лагерь и отправились на асьенду, гоня перед собой одиннадцать молодых кобыл. Они прибыли на место уже затемно, загнали лошадей в корраль и пошли в барак ужинать. За столом еще сидели вакеро, допивая кофе и докуривая, но постепенно все разошлись.



На другой день на рассвете в каморку Джона Грейди вошли двое с пистолетами, наставили на него фонарик и приказали подниматься.

Джон Грейди сел на кровати, спустил ноги на пол. Человек, державший фонарь, казался безликим силуэтом, но Джон Грейди отчетливо видел в его руке пистолет. Это был полуавтоматический кольт. Джон Грейди прикрыл глаза ладонью. За порогом стояли люди с винтовками.

Кьен эс,[66] спросил он.

Человек опустил фонарик и велел ему одеваться. Джон Грейди встал, взял брюки, надел их, сел на кровать и стал натягивать сапоги. Потом потянулся за рубашкой.

Вамонос,[67] сказал человек.

Джон Грейди стоял и застегивал рубашку.

Донде эстан тус армас,[68] спросил человек.

Но тенго армас.[69]

Тогда тот обернулся к людям за дверью, сделал знак рукой. В каморку вошли двое и начали ее обшаривать. Они перевернули деревянный ящик из-под кофе, высыпали на пол все его содержимое и стали рыться в рубашках, кусках мыла и бритвенных принадлежностях. Они были в засаленной, почерневшей форме хаки, и от них пахло потом и дымом костров.

Донде эста ту кабальо?[70]

Эн эль сегундо пуэсто.[71]

Вамонос, вамонос.

Они отвели его в седельную, где он взял свое седло, попоны, а Редбо стоял и нервно переминался с ноги на ногу. Они прошли мимо каморки Эстебана, но было не похоже, что старик проснулся. Они посветили ему, пока он седлал коня, потом он вывел Редбо наружу. У конюшни Джон Грейди увидел остальных лошадей. Один из людей в хаки держал карабин Ролинса, а сам Ролинс сидел, ссутулившись, в седле на Малыше, и руки у него были скованы наручниками, а поводья волочились по земле.

Кто-то из мексиканцев толкнул Джона Грейди в спину стволом винтовки.

Что происходит, дружище, спросил он Ролинса, но тот не ответил, а только наклонился, сплюнул и отвел взгляд в сторону.

Но абле.[72] Вамонос, сказал главный.

Джон Грейди сел в седло. На него тоже надели на ручники, потом сунули ему в руки поводья. Затем все остальные тоже забрались на своих лошадей и двинулись в открытые ворота. Когда они проезжали мимо барака, где жили пастухи, те уже стояли в дверях или сидели на корточках под навесом. Они смотрели на всадников. Впереди ехал главный, затем его первый помощник, потом американцы, а дальше, по двое, остальные шестеро. Они были в форме, в головных уборах и держали карабины на луках седел. Процессия двинулась по дороге на сьенагу. Они ехали на север.

III

Ехали весь день ― сначала по низким холмам, потом по столовой горе. Они миновали те места, где собирали лошадей, и оказались там, куда попали четыре месяца назад, переправившись через реку. Они сделали привал возле ручья и, усевшись на корточки вокруг холодного кострища, перекусили фасолью и тортильями на газетке. Джон Грейди подумал, что, возможно, тортильи эти испечены на асьенде. Газета издавалась в Монклове. Он ел медленно, потому что мешали наручники, и запивал еду из оловянной кружки, которую можно было наполнять только наполовину ― иначе вода начинала вытекать через дырку у отошедшей ручки. Внутренняя часть наручников успела протереться, из-под никелированного покрытия проступала медная основа. Его запястья уже сделались бледно-зеленого оттенка. Он ел и смотрел на Ролинса, который сидел чуть поодаль, отвернувшись. Потом все немного поспали под тополями, выпили еще воды, доверху наполнили фляжки и продолжили путь.

В этих местах было заметно теплее, чем на асьенде, и акация цвела вовсю. В горах недавно прошли дожди, и трава в долинах ярко зеленела даже в наступавших сумерках. Время от времени мексиканцы обменивались замечаниями насчет того, что видели в пути, но с американцами не разговаривали. Багровое солнце село в облака, наступил вечер, а они все ехали и ехали. Мексиканцы давно зачехлили свои карабины и сидели в седлах чуть ссутулившись, глядя перед собой. Часов в десять наконец сделали привал ― мексиканцы спешились, велели арестованным сесть на землю среди ржавых консервных банок и головешек от костров, а сами развели огонь и поставили на него синий эмалированный кофейник и такой же котелок. На ужин пили кофе и ели рагу из каких-то волокнистых клубней с кусочками непонятного мяса. Мясо было жестким, а подлива кислой.

На ночь арестантов не только оставили в наручниках, но и приковали к стременам их седел. Всю ночь Джон Грейди и Ролинс дрожали от холода, тщетно пытаясь согреться под одним тонким одеялом. С восходом солнца путешествие продолжилось, и арестованные были только рады, что ночевка окончилась.

Переход занял три дня, и наконец Джон Грейди и Ролинс оказались в уже знакомом им городке Энкантаде. Их усадили на железной скамейке местной аламеды[73], а чуть поодаль стояли двое конвоиров с винтовками. Вскоре вокруг собралось с десяток ребятишек, которые топтались в пыли и глазели на незнакомцев. Среди детей были и две девочки лет двенадцати, и, когда арестованные посмотрели на них, те опустили глаза и стали смущенно теребить подолы платьиц. Джон Грейди окликнул девочек и спросил, не могут ли они достать сигарет.

Конвоиры угрюмо покосились на него, но он знаками показал, что хочет курить, и девочки дружно повернулись и побежали по улице. Прочие дети остались стоять, где стояли.

Бабник всегда бабник, усмехнулся Ролинс.

Разве ты не хотел бы покурить?

Ролинс сплюнул между расставленных ног, потом посмотрел на Джона Грейди.

Тебе ничего не обломится.

Может, поспорим?

На что?

На сигарету.

Как же ты, интересно, собираешься спорить на сигарету, приятель, когда у тебя ее нет?

Давай поспорим на те сигареты, которые они нам принесут. Если они достанут две сигареты, тогда я возьму и твою. Идет?

А если они ничего не принесут? Что ты мне тогда дашь?

Тогда я дам тебе по шее.

Знаешь, если уж заварилась каша, то лучше не тратить время на дурацкие подначки, а думать, как ее расхлебывать.

Вместе веселились, значит, вместе и ответ держать будем?

А ты, выходит, предлагаешь поднапрячься, вспомнить, кто наломал дров, и со спокойной душой свалить все на дорогого друга?

Ролинс промолчал.

Ладно, кончай дуться как мышь на крупу. Давай разберемся, что к чему.

Давай. Когда тебя брали, ты их о чем-нибудь спросил?

Нет, а что толку?

Понятно. Значит, ты решил, что вопросы ― лишняя трата времени?

Ну да. А к чему ты ведешь?

К тому, что ты небось не попросил их разбудить хозяина, так?

Так. А ты?

А я попросил.

И что они?

На это их главный сказал, что хозяин не спит, и добавил, что он давно потерял сон. А остальные захохотали.

Думаешь, это все Роча?

А кто же?

Не знаю. Но если это он, то, наверное, кто-то ему про нас наврал с три короба.

Или, наоборот, рассказал правду.

Джон Грейди уставился на свои руки.

Тебе было бы легче, если бы я повел себя как последний сукин сын и негодяй, наконец спросил он.

Я этого не говорил.

Повисло тяжелое молчание. Джон Грейди поднял глаза на Ролинса.

Нельзя вернуться в прошлое и начать все сначала, но и слезами горю не поможешь. И вообще, если даже я ткну пальцем в кого-то другого, лично мне от этого легче не станет.

Мне тоже. Но я сколько раз пытался вразумить тебя, говорил, что ты не прав. От тебя все отскакивало как от стенки горох. А иногда не мешает послушать голос рассудка.

Наверное. Но есть вещи, где рассудок ни при чем. Короче, я тот самый Джон Грейди, с которым ты тогда переплыл реку. Много чего с тех пор случилось, но я не изменился, имей в виду. И я знаю одно ― ты мой друг и я тебя не брошу. Я никогда не обещал тебе за рекой райской жизни. Я вообще не давал гарантий, что ты не помрешь. Но и от тебя я не требовал никаких гарантий. Просто я не из тех, кто держится только до тех пор, пока его все это устраивает. Либо ты идешь до конца, либо ты говоришь «пас». Но я ни за что не бросил бы тебя, чего бы ты там ни натворил. Вот что я хотел тебе сказать, и больше мне прибавить нечего.

Я тебя не бросал, отозвался Ролинс.

Вот и отлично.

Вернулись девочки. Та, что повыше, подняла руку, и они увидели две сигареты.

Джон Грейди посмотрел на конвоиров. Увидев сигареты, те жестами показали девочкам, что можно подойти. Девочки подошли к Джону Грейди и Ролинсу и передали сигареты, а кроме того, несколько деревянных спичек.

Муй амабле. Мучас грасиас,[74] сказал Джон Грейди.

Они зажгли обе сигареты с одной спички, а остальные Джон Грейди убрал в карман и посмотрел на девочек. Те застенчиво улыбались.

Сон американос устедес,[75] спросила одна из них.

Си.

Сон ладронес?[76]

Си. Ладронес муй фамосос. Бандолерос.[77]

Девочки охнули.

Ке пресьосо,[78] сказала одна из них, но тут конвоиры велели им убираться, и девочки послушно удалились.

Они сидели, уперев локти в колени, и курили. Потом Джон Грейди посмотрел на ноги Ролинса.

А где же твои новые сапоги, спросил он.

Остались в бараке. На асьенде.

Джон Грейди кивнул. Они сидели и молча курили. Потом появились все остальные полицейские, окликнули двоих охранников, и те знаками велели американцам вставать. Джон Грейди и Ролинс подчинились, кивнули детям и вышли на улицу.

На северной окраине городка они остановились перед зданием из саманного кирпича и с крышей из рифленого железа. Чешуйки старой штукатурки кое-где еще держались на стенах. Все спешились, и Джона Грейди с Ролинсом ввели в помещение, которое явно когда-то было классной комнатой. У ближней стены стояла деревянная перекладина с железной рамой, на которой в свое время, наверное, крепилась школьная доска. Пол был из узких сосновых досок, сильно стершихся ― скорее всего, оттого, что по ним постоянно ходили в обуви, к подошвам которой прилипал песок. В окнах по обеим стенам выбитые стекла были заменены кусками жести ― явно из одной и той же вывески, что создавало причудливую мозаику.

В углу за серым металлическим столом сидел полный человек в хаки. Шея у него была повязана желтым шелковым платком. Равнодушно оглядев арестантов, он небрежно повел рукой, указывая на противоположный конец комнаты. Один из конвоиров снял со стены кольцо с ключами. Американцев вывели из здания и повели через пыльный, заросший сорняками двор к небольшому каменному строению с массивной деревянной дверью, окованной железом.

В двери на уровне глаз имелось квадратное отверстие, затянутое металлической сеткой. Один из конвоиров отомкнул ключом большой висячий замок, открыл дверь и снял с пояса еще одну связку ключей.

Лас эспосас,[79] сказал он.

Ролинс поднял руки в наручниках. Конвоир повернул ключ и снял их. Затем настала очередь Джона Грейди. Дверь заскрипела, застонала и с грохотом закрылась.

В помещении было темно, если не считать света, пробивавшегося через квадратное отверстие в двери. Джон Грейди и Ролинс стояли с одеялами в руках и ждали, когда глаза привыкнут к темноте. Пол был цементный, и пахло парашей. Немного погодя кто-то подал голос из угла камеры.

Куидадо кон эль боте.

Не ступи в парашу, предупредил Ролинса Джон Грейди, услышавший предупреждение.

А где она?

Не знаю. Главное, не ступи в нее.

Ни хрена не видно.

Вы тут оба, раздался из темноты другой голос.

Ролинс медленно повернулся, и на его лице появилась болезненная гримаса.

Господи, только и вымолвил он.

Блевинс, ты, спросил Джон Грейди.

Ну да.

Джон Грейди осторожно шагнул на голос. Тут же проворно убралась чья-то вытянутая нога, словно змея, завидев путника. Джон Грейди присел и уставился на Блевинса. Тот пошевелился, и в скудном свете Джон Грейди увидел его зубы. Казалось, мальчишка улыбается.

Что видит ковбой, когда он без оружия, сказал Блевинс.

Давно тут отдыхаешь?

Не знаю. Давно уже.

Подобрался к ним и Ролинс.

Значит, это ты навел их на нас, спросил он, глядя на мальчишку сверху вниз.

Ничего я их не наводил.

Они знали, что нас было трое, сказал Джон Грейди.

Вот именно, поддакнул Блевинс.

Ни черта они не знали. Если бы они вернули лошадь, то плюнули бы на нас. Похоже, этот гаденыш нас подставил, прошипел Ролинс.

Лошадь, между прочим, моя, с вызовом произнес Блевинс.

Теперь они уже могли как следует рассмотреть его. Он был тощий, грязный и в лохмотьях.

Это они увели у меня лошадь, седло и кольт!

Ролинс и Джон Грейди присели. Никто ничего не говорил, потом молчание нарушил Джон Грейди:

Что ты натворил, спросил он Блевинса.

Ничего особенного.

Но все-таки?

Ты прекрасно знаешь, что именно он натворил сказал Ролинс.

Значит, ты все-таки вернулся в Энкантаду?

Конечно. А что, нельзя?

Слушай, ты, говно, говори, что натворил. Выкладывай все как есть!

Нечего мне выкладывать.

Ну прямо! Так я тебе и поверил, сказал Ролинс.

Джон Грейди заметил, что у стены сидит старик и не сводит с них глаз.

Де ке кримен кеда акусадо эль ховен,[80] спросил он.

Асесинато,[81] сказал старик, поморгав.

Эль а матадо ун омбре?[82]

Старик снова заморгал и потом поднял вверх три пальца.

Что он сказал, спросил Ролинс.

Джон Грейди не ответил. Ролинс снова подал голос.

Что он сказал? Я и так понимаю, черт возьми, что сказал этот сукин сын…

Он сказал, что Блевинс убил троих.

Вранье, отозвался Блевинс.

Ролинс медленно осел на пол.

Все, нам крышка. Считай, что мы уже на том свете. Я знал, что этим все кончится. С той минуты, когда впервые увидел этого сучонка.

Это нам не поможет, отозвался Джон Грейди.

Умер только один, сказал Блевинс.

Ролинс поднял голову, посмотрел на него, потом встал, перешел на противоположный конец камеры и сел там.

Куидадо кон эль боте, предупредил старик.

Джон Грейди повернулся к Блевинсу.

Что я ему плохого сделал, спросил тот.

Расскажи, что произошло, попросил Джон Грейди.

Оказалось, что Блевинс устроился работать в немецкой семье в Палау в восьмидесяти милях к востоку от Энкантады. Когда он отработал второй месяц, то взял заработанные деньги, сел на своего коня и поехал через ту же самую пустыню, привязал коня у того же самого ручья и, одетый как все местные, отправился в город. Два дня он просидел у магазина, пока не увидел того самого человека с его пистолетом, торчавшим из-за пояса.

Ну и что же ты сделал, спросил Джон Грейди.

А сигаретки не найдется?

Нет. Ну так что ты сделал?

Жаль, что покурить нечего.

Ладно, рассказывай.

Господи, все бы отдал за табак!

Что ты сделал?

Я подкрался сзади и вытащил кольт у него из-за пояса. Вот и все.

И потом пристрелил его?

Он бросился на меня.

Бросился?

Угу.

И ты его пристрелил?

А что мне еще оставалось делать?

Это точно, усмехнулся Джон Грейди.

Я не собирался убивать сукина сына. Это вовсе не входило в мои планы.

А что потом?

Меня догнали у ручья, где я привязал коня. Парень, которого я сбил с лошади, выхватил дробовик.

Ну а ты?

У меня кончились патроны. Я все их расстрелял. Сам виноват.

Ты пристрелил одного из местных?

Да.